Олег Николаевич Верещагин 
Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем)

http://zhurnal.lib.ru/w/wereshagin_o_n/index_2.shtml
Аннотация

Где-то есть мир, в котором тяжело жить и тяжело умирать — и тем не менее, он чем-то привлекателен…

Эта книга никогда не была предназначена для коммерческой публикации (в отличие от остальных моих книг — каюсь в гордыне…) Поэтому сюжеты и образы из неё могут встречаться моим читателям в других моих произведениях. Роман написан полностью, но, к сожалению, в те времена, когда у меня не было компьютера, и это занятие меня угнетает — переписывать с бумажных листов в файл. Тем не менее, перед вами — вполне самостоятельный роман. Откройте его. Может быть, он вам понравится.

Верещагин Олег Николаевич
Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем)

Мы будем помнить
Путь в архипелаге…
В. П. Крапивин

Авторское признание

Эту рукопись читало уже немало людей. Удивительна была их реакция на неё — столь же разнообразная, как и сами читавшие.
«Опять ты расизм пропагандируешь…» — кривились одни.
«Ну ты молодец, это прямо сага!» — трясли мне руку другие.
«Ну и зачем ты это написал?» — удивлялись третьи.
«Что, нравится описывать, как малолетки трахаются?» — подмигивали четвёртые.
«Учебник по фехтованию и выживанию», — пожимали плечами пятые.
«Неплохой сборник бардовской песни», — сухо замечали шестые.
«Спасибо, это о нашем детстве», — довольно сентиментально благодарили седьмые.
«Сплошной плагиат», — даже определили некоторые.
В ответ на все эти реплики я только морщился. Иногда открыто, чаще — «про себя». Не было ничего удивительного в том, что каждый читавший книгу нашёл в ней что-то своё. Просто я — Я, автор — не писал роман ни об одной из этих вещей.
А собственно, о чём я его писал?
Ближе всех к истине были «седьмые». Я просто писал о друзьях своего детства, о наших играх, надеждах, снах, фантазиях, ссорах и мечтах, о нашей дружбе и о том, как больно рвалась она временами…
И всё-таки книга выходила не только об этом.
Это был, конечно, Барри с его «островом Никогда-Никогда» и Потерянными Мальчиками. И, конечно, Толкиен — «отдых в пути миновал, пройден последний привал… путь бесконечен и прост — вдаль, на сияние звёзд!» И несомненно Лукьяненко со всеми Сорока Островами. И разом все авторы «географических романов», которые я так любил в детстве. И Крапивин — тут я ничего и объяснять не стану. И ещё сотни прочитанных мной книг — вплоть до михалковского «Праздника непослушания» — да-да! Так что это наверняка плагиат. Или пастиш.
Или?..
Я не собирался — и не собираюсь — получать за эту рукопись какие-то дивиденды. Её не напечатают по множеству причин. Но я всё-таки прошу прощения у авторов тех многочисленных стихов, которые я навставлял в текст, не указывая, кто их сложил, а то и впрямую приписывая другим людям — реально существующим или выдуманным.
Может быть, кто-то в книге узнает себя. Свои мысли и желания. Свои надежды и свою веру. Я же только могу сказать, что, когда мне плохо или мне хочется отступить перед чем-то — в душу мне каждый раз заглядывают глаза того мальчишки, которым я был. Он выступает из какой-то мглы, похлопывая по штанине длинным прутиком и смотрит, а следом выходят другие. Молча. Они не осуждают меня. Они просто смотрят. И я нахожу в себе силы жить дальше…
…Если вы дочитаете книгу до конца, то поймёте, что я писал её ради последней сцены.
И это правда. Или, по крайней мере, её основная часть.
Счастливого пути. Hoott vejkki. Счастливого пути.

-*-*-*-

Отдых в пути миновал.
Пройден последний привал.
Кончены долгие споры.
Путь бесконечен и прост:
Вдаль — на сияние звёзд!
Вдаль — через реки и горы!

Вы же, кого я любил,
Знайте: я вас не забыл,
Вашими жив именами!
Пусть не оставлю следа —
Истинна наша звезда —
Та, что сияет над нами!
Дж. Р. Р. Толкиен

Только эхо в горах
Как прежде, поёт
Голосами друзей-мальчишек…
Голоса их всё тише…
Время не ждёт.
ЧайФ

Я посвящаю эту книгу моим друзьям —
тем, кто своей жизнью опроверг слова
«Игра важнее тех, кто в неё играет»,
доказав, что все игры на свете делаются
ЛЮДЬМИ

РАССКАЗ 1
Чужая земля

Это было, это было
в той стране,
О которой не загрезишь
и во сне…
Н. Гумилёв

* * *

… - Продавец и спрашивает: «Мужик, а кто там у тебя сидит-то?!» «Не знаю я. Но сыр любит — офигеть!»
Танька рассмеялась, но тут же ойкнула и запрыгала на одной ноге:
— Ой, я, кажется, на что-то наступила…
— Не на бутылку? — забеспокоился я. — Погоди, сейчас… вот сюда давай.
Я подставил ей руку и помог допрыгать до пенька, бросив в траву свои туфли и её кроссовки. Танюшка прыгала и жалобным повизгиваньем обозначала свои невыносимые страдания, но я всерьёз беспокоился — мало ли, что валяется тут в траве? С тех пор, как нашу речку почистили, на её берегу повадились устраивать пикники — в меру своего понимания, то есть: бухали, закусывали и били бутылки о деревья, а иногда — друг другу о головы.
Если Танюшка распорола себе ногу, то в следующий раз колоть головы об их бутылки буду я. Можно и наоборот. Бутылки о головы.
Я усадил её на пенёк и взял в руки левую ступню девчонки — холодную и мокрую от росы. Танюшка сопела мне куда-то в район правого виска, это было щекотно и невероятно здорово. Я задержал ногу девчонки, хотя уже отчётливо видел, что на нежной коже ничего нет — скорее всего, просто наступила на сучок. Сердце у меня постукивало где-то в горле, и я уже почти решился её поцеловать (не ногу, а саму Таньку). А то что же это такое, мы знакомы уже год и ещё…
— А ты, Олег, фетишист, — сообщила Танька мне в ухо. — Ногу-то отпусти, раз там ничего нет.
— Да ну тебя, — сердито отстранился я. — Я думал, ты правда порезалась или ногу проколола.
— Я тоже думала… Кроссовки дай. И носки.
Я нашарил в чёрной траве нашу обувку, передал Таньке кроссовки и присел рядом на пенёк. Но обуваться мы не стали — просто сидели и смотрели на редкие огни за булькающей и шипящей на плотине рекой. На этой плотине хорошо стоять, кидая в белёсую от пены воду камешки. Многим кажется, что вода там пахнет затхлостью, а мне нравится этот запах…
— Сколько времени? — спохватилась Танька. Я посветил зажигалкой на свою «Ракету». — Двенадцатый час?! Ой ёлочки зелёненькие! Я же должна на сахарный к папке ехать. Последний автобус через пятнадцать минут!
Она лихорадочно обувалась. Это был серьёзный облом, у меня, словно молоко, оставленное в тепле, скисло настроение.
— Я с тобой поеду, — вызвался я.
— А обратно пешком? — поинтересовалась она. — Автобус-то последний… Нет уж, ты пойдёшь домой и ляжешь спать — приятных сновидений.
— Ну хоть до ручья провожу, — буркнул я, обуваясь. Танюшка независимо хмыкнула, но возражать не стала. — Завтра увидимся?
— Завтра будет завтра, знаешь такой мультик? — вопросом ответила она. — Ладно, пошли.
По хорошо знакомой тропинке мы углубились в тихую рощу. Справа, за ручьём, Урчали тритоны-«бычки», печально покрикивала какая-то птица. Было абсолютно темно, лишь в проёмах высоких крон временами серебристо подмигивали нам звёзды, да впереди нет-нет проглядывал жёлтый фонарь — как раз над остановкой. Собственно, до неё было не так уж далеко.
Я первым перешёл по брёвнышку через сонно шепчущий в зарослях ручей, подал руку — Танюшка оперлась, легко скакнула.
— Тут я сама, — махнула она рукой по тропинке, ведущей на подъём через кусты.
— Давай я автобуса с тобой подожду, — предложил я. У меня на языке вертелось: «Тебя там что, ждёт кто-то?!» — но я помалкивал. Потому что в ответ вполне можно было получить: «Ждут», — и зрелище молча удаляющейся спины. А так прощаться совсем не хотелось.
— Да нет, не надо, — Танька сделала два шага, потом остановилась. На фоне кустов я её почти не различал — говорил с голосом из темноты, так странно… — Олег, знаешь что… — я вопросительно поднял голову, и она, похоже, угадала это движение, как я безошибочно угадывал, что она сейчас улыбается. — У нас ведь сегодня последний день практики был.
— У нас тоже, — кивнул я и ощутил стремительное удовольствие от того, что теперь я на два месяца с лишним совершенно свободен; от того, сколько всего будет за эти два с лишним месяца…
— Я папку уговорила, — как-то излишне медленно сказала Танька, — и он из нашей школы документы забрал. И отдал в третью. Пока!
Она двинулась к кустам, а я остался стоять, приоткрыв рот. И закрыл его только когда из-за кустов послышался вновь её голос:
— У кинотеатра, в десять!
— Ага, — пробормотал я и. спохватившись, гаркнул: — Приду!!!
В ответ раздался весёлый смех…
…В роще было одно место, где царила полная темнота — кусты и деревья тут не позволяли видеть огни ни с шоссе, где остановка, ни с улицы Пурсовской. Я шагал, не особо торопясь (но всё равно получалось быстро, я по-другому просто не умею ходить) и думал, что завтра всё-таки встану пораньше, чтобы успеть до встречи с Танюшкой заскочить в ДЮСШ и оправдаться за две пропущенные тренировки по фехтованию. А где-нибудь после обеда в штабе наверняка соберутся все наши — должны собраться, первый по-настоящему свободный день лета непременно нужно посвятить Большому Хуралу и обсуждению планов на это самое лето… Но больше всего, конечно, думал я о Танюшке.
Хотя… приходилось думать и о том, что мне сегодня будет. Времени-то уже ого… Я ещё прибавил шагу.
Огни в домах погасли. Вообще, ни огонька. Не обратив на это толком внимания, я проскочил по берегу, рискуя свалиться — и едва не сыграл в воду.
Моста не было.
Это оказалось до такой степени неожиданно, что я обалдело взглянул вниз, надеясь увидеть там рухнувшие бетонные плиты. Но там текла вода. И подальше… да и вообще — Пурсовка вроде бы оказалась в три, а то и в четыре раза шире, чем я привык её видеть.
Чушь какая-то… Я посмотрел влево.
Там тоже не было огней. Ни светящихся в любое время ночи окон почтамта, ни красных огоньков телевышки в небе, ни проносящихся по мосту бегучих лучей фар.
Справа — на улицах Бугра — тоже не было огней. Там был… я потряс головой и втянул воздух сквозь зубы, словно обжёгся.
Там был лес, или я ничего не понимаю. Тёмная хорошо знакомая масса.
Как, кстати, и за рекой. Теперь я чётко различал тёмные силуэты высоких деревьев на фоне более светлого неба. Но больше всего меня ужаснуло не это, а отсутствие звуков.
Вы не замечали, что человека в первую очередь выдают звуки? Машина проехала. Залаяла собака. Хлопнула дверь. Прозвучали обрывки разговора, смех.
Я стоял посреди леса. Это знание пришло вместе с небольшим, но всё же опытом турпоходов, имевшимся у меня. Только в лесу может быть так. На берегу лесной речки, где на многие километры вокруг нет человеческого жилья.
Я почувствовал, что меня охватывает паника, которой почти невозможно не поддаться, паника, рождающаяся из страха перед необъяснимым…
… - Олег! Оле-ег!
Танюшка кричала совсем недалеко, за деревьями, и я опрометью бросился на её голос, даже сам не соображая, куда и зачем бегу. Я бежал не на её голос, а на человеческий голос во внезапно и страшно изменившемся мире.
Мы врезались друг в друга, как два пушечных ядра, вцепились. Поняли, что это по-настоящему — и застыли, немного отойдя от всплеснувшего тяжёлой волной ужаса. Лично я совершенно не думал, что сбылась моя мечта — я обнимаю эту девчонку. Похоже, Танюшка — тоже. Её колотило, хотя за прошедший год я убедился, что она смелая и решительная.
Нет, такой она и осталась. Я понял это быстро. Девять из десяти других девчонок впали бы в неконтролируемую и дикую истерику. Танька, продолжая дрожать, отстранилась и вполне твёрдым голосом изложила:
— Олег, шоссе нет. И остановки, и домов — вообще ничего, только лес. Я туда чуть-чуть прошла, а потом… — она смутилась, но с усилием закончила: — Потом я испугалась и побежала.
— А я испугался так, что и побежать не мог, — признался я. — Стоял и головой крутил.
Она отстранилась и шмыгнула рукой по глазам — я понял: всё-таки плакала. Но голос у Таньки по-прежнему был деловитым и собранным:
— Я так и не поняла, что случилось. А, Олег?
Я немного приободрился. Танька любила Грина, но не особенно жаловала классическую НФ, до которой я был большим охотником — разные там «проколы», «переходы» и «гиперы» зароились у меня в сознании… пока до меня не дошло, что это — по-настоящему… и это случилось с нами.
Тут уже мне захотелось позорно зареветь. Но я собрал в кулак всю волю, которая у меня нашлась, и мужественно сказал:
— По-моему, Тань, мы попали… ну, вроде как в параллельный мир. Смотри — речка, холмы, всё, как у нас, а людей нет…
На меня опять сошёл романтический стих, но Танька вернула меня на землю, тихо сказав:
— А как же… наши? Папка… он же меня ждёт, и твои…
На миг я представил себе, что мама, должно быть, уже ищет меня, и дед с бабулей, наверное, тоже… и снова удержал себя от слёз. Смутно я чувствовал — мне сейчас надо быть сильным, потому что Танька — девчонка. Но она решительно сказала:
— Я не знаю, правильно ты говоришь, или нет, но мы должны попробовать выбраться.
— Согласен, — кивнул я. — Только Тань, надо ждать утра. Тогда мы хоть осмотреться сможем.
Мне повезло с девчонкой. Опять-таки девять из десяти упёрлись бы рогами и начали требовать немедленных поисков выхода. Танюшка кивнула мне в ответ:
— Да, наверное… Олег, — голос её дрогнул, — мы обязательно должны выбраться. Папка не сможет без меня, он… — наверное, она заметила, как у меня дрогнуло лицо, потому что поспешно сказала: — Прости, я больше не буду про это.
— Да ладно, — вздохнул я. — Знаешь, надо, наверное, найти дерево, не ночевать на земле. Если это лес, да ещё рядом с рекой, то на водопой разное может придти.
— Давай искать, — согласилась Танька, — только не расходиться…
…В роще росли тополя и вязы, но там, где в нашем мире начинался подъём на Бугор, плотно стояли дубы — невысокие, с грубо-трещиноватой корой, раскидистые. Одеты мы были подходяще: я — в хороший гэдээровский спортивные костюм, синий с красным и белым, с подсученными рукавами, лёгкие белые туфли с мягкой подошвой и белую спортивную майку. Танюшка — в кроссовки, джинсы и ковбойку. Справа на речке — на том берегу, правда — началось какое-то движение, послышались неясные звуки, и мы не стали медлить с выбором: я подсадил Таньку на нижнюю ветку, потом вскарабкался сам.
Нам повезло — метрах в пяти от земли ветви расходились широким веером, образовывая круглую площадку метров двух в диаметре, усыпанную пружинящим слоем трухи. Мы сели на этот упругий матрас… и Танюшка наконец заплакала. Я привалил её к себе, с трудом удерживая слёзы и с отчаяньем думая, что надолго меня может и не хватить.
Кажется, мы так немало просидели. Ещё несколько часов назад я мечтал об этом… Потом Танюшка, похоже, уснула, и я уложил её — осторожно, прикрыв сверху своей курткой. Стало холодно, но одновременно потянуло в сон, и я прилёг ближе к «стенке», не опасаясь свалиться — сучья были мощные и частые. Сунул руки под мышки и сонно выругал себя, что не догадался наломать каких-нибудь веток или хоть травы нарвать.
Кажется, я отрубился именно на этой мысли. И проснулся в темноте от того, что Танька меня трясла за плечо — сильно, но тихо.
— Тань… ты почему?.. — забормотал я, не сразу проснувшись, но отметив по звёздам, что уже часа два.
— Олег, — голос Таньки оставался спокойным, но это было спокойствие ужаса, — внизу кто-то есть.
Я перевернулся на другой бок и, затаив дыхание, высунулся между двух сучьев.
Бесформенная тёмная масса тихо шевелилась внизу, почти не издавая звуков — лишь временами слышалось лёгкое похрипыванье, словно у этого существа были неполадки с дыханием.
Двигая только правой рукой, я полез в карман и, достав складной нож, открыл лезвие. Машинально, не потому что надеялся на него, как на оружие. Просто слишком страшно было не иметь в руках вообще ничего, когда за спиной — Танюшка.
Существо не уходило. В голове было кипящее крошево из обрывков мыслей. Если полезет — надо бить по лапам или глазам… если у него есть лапы или глаза… если это вообще не что-то из «Хранителей»… вот бы мне мой охотничий нож…
Танюшка молчала, но я не был уверен, что её надолго хватит. И я резко ослабел (так, что зашумело в ушах), весь вспотев, когда эта бесформенная тень плавно скользнула в темноту и бесшумно в ней растворилась.
Руки у меня позорно дрожали, я даже не смог сразу закрыть нож — а потом так и положил рядом раскрытым. Танька снова прижалась ко мне, и на этот раз мы легли уже спина к спине, укрывшись моей курткой. Я лежал с открытыми глазами, ощущая, как бьётся у девчонки сердце и вслушиваясь — страх не отпускал, бродил рядом, карабкался по дереву и усаживался на ветвях, покачивавшихся под его тяжестью.
Так страшно мне не было даже в недавнюю мою одинокую ночёвку в лесу. Может быть, потому что сейчас я боялся не только за себя.
Как часто бывает, когда боишься спать, я не заметил, как уснул, и навалившийся кошмар показался продолжением реальности — мне снилось, что я лежу, как лежал, а через край нашей площадки перебирается какая-то жуть и вот-вот навалится на нас…
Я проснулся, вздрогнув и широко открыв глаза. Было утро, солнце уже поднялось, вовсю гомонили птицы. Танюшка стояла спиной ко мне в развилке веток — в распор руками и ногами. Она куда-то смотрела и была совершенно неподвижна.
Надо сказать, мне очень хотелось: а) в туалет; б) есть. Или наоборот, не знаю. Но я поднялся, отыскал и убрал выпавший из руки нож и подошёл к ней, сказав:
— Доброе утро.
— Смотри, — вместо ответа тихо сказала Танюшка. — Я уже насмотрелась…
Она говорила не только тихо, но и спокойно. Я встал в другую развилку.
Лес был со всех сторон — на склонах холмов, по берегу реки. Только в той стороне, где должна была располагаться почта, открывался более широкий вид. За болотами и цепочкой озёр, над которыми кружили стаи птиц, вновь тянулся лес — без конца и края, укутанный туманом. В него слева острым углом врезался клинышек степи. Над рекой тоже шапкой ворочались туманные остатки.
— Чёрт, — вырвалось у меня.
— Нам некуда идти, да? — Танюшка посмотрела на меня. У неё на лице было полно грязных разводов. — Мы тут одни?
— Не может быть, чтобы тут не было людей, — на этот раз я и вправду был уверен в том, что говорил. — Нам надо искать людей, Тань. Одни мы пропадём. Помнишь ночного гостя?..

* * *

Я справился со своими «делами» раньше, чем Танюшка и успел осмотреть дерево. Ночной гость с лёгкостью тёрся об него на высоте трёх метров — но следы меня успокоили. Обычный медведь, облегчённо подумал я, о чём и сообщил Танюшке — она вернулась повеселевшая, вытирая лицо подолом ковбойки.
— Сходи к реке, умойся! — предложила она.
— Не надо было тебе туда ходить одной, — строго сказал я, стараясь не смотреть на её загорелый плоский живот. Столько раз видел на пляже, а тут что-то застеснялся… — Вообще лучше далеко не отходить друг от друга.
— Между прочим, тут нет лопухов, — задумчиво заметила она, завязывая подол узлом. — Ты не улыбайся, Олег. Если нет лопухов — значит, нет и человека… Куда пойдём-то?
— Сначала — к речке, — решил я.
До речки было метров десять. Да, это была наша Пурсовка — но другой её берег виднелся там, где в нашем мире начиналась уже Пурсовская улица. В невероятно прозрачной воде «ходили» рыбы — много и солидные.
— Игорька бы сюда Мордвинцева, — сказал я. Танька вздохнула:
— Ребята, наверное, уже знают, что мы… — она осеклась. — Давай попробуем их как-нибудь поймать, я есть хочу.
Я умылся и, как мог, прополоскал рот. Странно — я терпеть не мог чистить зубы, а теперь вдруг ощутил в этом настоятельную потребность.
Танюшка стояла на берегу, уперев руки в бока, и осматривалась. А я вдруг испугался — это был испуг быстрый, неожиданный и похожий на удар в солнечное.
Я ведь не смогу её защитить, если что! (То, что я и себя не смогу защитить, меня в этот момент почему-то не беспокоило.) Как — голыми руками?!
А если я не смогу её защитить, то мне и самому лучше не оставаться в живых. Это я подумал как-то легко и без страха. А вслух сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно непринуждённее:
— Тань, ты далеко не уходи… А лучше, — я перебросил ей зажигалку, — разожги костёр. Вон там сушняк… А я попробую что-нибудь поймать.
Это было смело заявление. Я в жизни был на рыбалке один раз — с нулевым, естественно, результатом. Но — тогда речь не шла о подступающем голоде. А сейчас просто хотелось есть — и уже довольно сильно… Но Танька поверила, похоже — отправилась, взяв зажигалку, за хворостом. А я обратился к рыбам:
— Ну что? Будем сотрудничать, или пойдём на конфликт?
Рыбы хладнокровно плавали то в одном, то в другом направлении, никак не реагируя на мои призывы. Я и представления не имел, как взяться за дело. Но и ждать чего-то не имело смысла.
Я разложил нож и отправился за палкой…
…Завтрак получился довольно противный — жареная рыба без соли может показаться вкусной только когда ты действительно проголодался, а из нас, как неожиданно грубо выразилась Танька, ещё не вылетели домашние пирожки. Но зато я был горд собой — четыре крупные рыбы были подбиты самодельным копьём за полчаса. Танюшка сказала, что это крупные окуни.
— Куда мы пойдём, Олег? — спросила она, когда мы, побросав кости в угли, засыпали землёй костёр. — Может, останемся здесь? Вдруг…
Она не договорила, но я понял, что девчонка имела в виду: вдруг мы попадём обратно домой так же, как попали сюда? Мне хотелось на это надеяться, если честно. Но это значило сесть и ждать у моря погоды. Сколько? До зимы?
Я тряхнул головой:
— Тань, надо идти. Ну понимаешь — людей надо искать. Не может быть, чтобы их тут не было! Вдруг они что-то подскажут?
— Я согласна, — вздохнула Таня. — А куда пойдём? Тут кругом лес, только там, — она махнула рукой, — кусочек степи, ты же видел…
— Вот в степь как раз нам не надо, — покачал я головой. — Слишком много открытого места, а кто там живёт — вообще неизвестно. Лучше искать людей в лесу. Историческая традиция говорит, что обитатели леса…
— Оле-ег, — с лёгкой улыбкой протянула Таня, и я, смутившись, умолк, а потом продолжал:
— В общем, надо идти в лес… Знаешь, Тань, — признался я честно, — я могу знать только то, чему меня учили… или что я читал… про ту, нашу Землю. может, тут всё не так. А если предположить, что так, то нам надо идти на запад, — я указал рукой, — в ту сторону, где аэродром… был аэродром. Там поселения были расположены гуще всего. Но это, Тань, если судить по Земле.
— Ну а как иначе-то мы можем судить? — вздохнула она. — Ладно, — в её голосе прозвучала хорошо знакомая решимость, — пойдём, Олег, чего сидеть? Нам ещё через речку перебираться, брод искать…
…Через Пурсовку мы перебрались неожиданно легко — недалеко от дуба, где мы ночевали, нашлось мелкое место, и мы перебрели через реку без проблем. Было около десяти.
— Надо держать точно на запад, — сказал я, когда мы обувались на берегу. — Всё время.
— Пойдём вдоль реки Калаис, — медленно, вспоминая карту (топографическая память у неё была отличная), сказала Танюшка. — Она течёт почти точно на запад… Ну, пошли.
Но мы всё-таки помедлили немного, прежде чем войти в лес. Он стоял стеной — дубы, вязы, тополя теснились один к другому, в подлеске растопыривал до пояса зелёные пальцы мощный папоротник. Но тёмным лес не казался — его пронизывали солнечный свет и пение птиц где-то в вершинах. Чуть-чуть тянуло сыростью.
Потом мы переглянулись и вошли в чащу.

* * *

Такого леса я не видел никогда в жизни. Казалось, он и не знает, что на свете существуют люди, а на нас обращает внимания не больше, чем на любых своих обитателей — которыми лес просто кишел и которые нас тоже совершенно не боялись. За каких-то полчаса ходьбы мы видели таких роскошных оленей, что Танька обмерла от восторга; семейку барсуков, дружно перемещавшуюся по своим делам среди папоротника; здоровенного волка, спокойно наблюдавшего за нами через кусты без какого-либо интереса; кабана, с хрюканьем рывшегося в ложбинке в поисках чего-то съестного… Мелкой живности на деревьях и земле было море. Я мельком подумал, что тут и медведи могут оказаться…
Странным было узнавать местность, очищенную от следов деятельности человека. Рельеф легко читался — мы шли мимо городского сада, только не было ни ограды, ни кладбища, ни водонапорной башни…
— Это же наш мир, — сказала Танька. — Ну честное же слово! Олег!
— Надо было читать фантастику, — ворчливо заметил я, понимая вообще-то её удивление. Я и сам, честно говоря, удивлялся, да ещё как. Неужели этот мир — копия нашего? Волга, Рейн… Карпаты. Вулкан Везувий и острова Шпицберген…
Блин.
— Ага, ты сам удивился! — возликовала Танюшка.
— С чего ты взяла? — спохватился я.
— По лицу видно… Смотри, Олег!
Впереди — спокойно, плавно и бесшумно — пронёс своё короткое угловатое тело на длинных ногах бурый лось. Мы переждали, пока он уйдёт, хотя лось не вызывал страха — только уважение.
— Фу, — перевёл я дух. — Пойдём, Танюшк.
Хорошо, что ходить по лесу было для нас привычным делом. Мы умели это делать и любили это делать.
— А тут кончается город, — сказала девчонка через какое-то время. В самом деле — мы уже с минуту шли вдоль оврага, за которым в нашем мире лежал аэродром. — Может, напрямую переберёмся?
— Там могут быть гадюки, — сказал я, но первым спустился вниз, держась рукой за кусты, а другую подавая Таньке, хотя она и сама неплохо справлялась. Мы вылезли на откос, отряхнулись…
…и выяснилось, что на месте аэродрома — довольно широкая луговина. Из высокой серо-желтой травы с пышными метёлками тут и там поднимались искрящиеся крапинами слюды гранитные останцы. Лес окружал луговину широкой дугой, но до него было километра три, не меньше. Сонно звенел тихий нагретый воздух. И плавали высоко-высоко чёрные кресты птиц.
Мне почему-то было страшно выходить на это открытое место. По-моему, Танюшка испытывала сама то же ощущение. Во всяком случае в её глазах появилась задумчивость, а белые мелкие зубки прикусили уголок губы.
— Боишься? — спросил я.
— Я?! — фыркнула она.
— Ты.
— Ага, сейчас.
— Боишься.
— Испугалась!
— Я — боюсь.
Она посмотрела на меня расширившимися глазами. Очевидно, не ожидала такого признания. Потом вздохнула и передёрнула плечами:
— Пошли…
…Трава доходила до колен. Сразу стало жарко-жарко, я стащил куртку и обвязал её вокруг пояса. Захотелось пить, но мы ещё в походах научились правилу — о воде не говорят просто так. Но думать было можно, и я с неудовольствием решил, что без ёмкостей нам будет плохо — каждый раз искать воду, когда она нужна, дело сложное. Гораздо сложнее, чем многим кажется в наших местах.
Мы добрались до первого из гранитных камней. Он отбрасывал холодную тень, острую и чёткую, почти не колебавшуюся на траве. Я уже прошёл мимо, но Танюшка задержалась.
— Смотри, Олег, — и она указала на плоскую грань камня, чуть скошенную внутрь.
Я подошёл и чуть наклонился. На этой грани, влажной, холодной и скользкой, были глубоко и неровно выбиты белёсые буквы. Их края давно сгладились, словно строчки оплыли от огня, но читались хорошо.

Friends!
We don't know, who are you.
Spring near the last stown.
Go on the west.
40 miles from her.
Good luck!

Я понял только несколько слов: «Друзья… мы… вы… камень… идти на… 40 миль…» Но Танюшка уверенно перевела:
— «Друзья! Мы не знаем, кто вы. Родник около следующего камня. Идите на запад. Сорок миль отсюда. Удачи!» Олег, — она выпрямилась, — тут есть люди.
— Или были, — хмуро заметил я. — Надпись-то старая. И почему английская?
— Не знаю, — вздохнула Танюшка. — Но всё-таки… Сорок миль — это сколько?
— Километров семьдесят, семьдесят пять, — перевёл я. — Два… нет, три дня. Вообще-то нам по дороге, можно идти туда. Пойдём?
Теперь уже Танюшка начала осторожничать.
— А что там, в сорока милях? — подозрительно спросила она. Я просто пожал плечами, немного раздражаясь — было жарко и хотелось пить:
— Не знаю, но мы всё равно идём туда. Или нет?
— Идём, — вроде бы решилась она. И неожиданно предложила: — А может, я покричу? Э-э-э-эй!!! — завопила она, подпрыгнув.
Я фыркнул и засмеялся. Танюшка обиженно свела брови, но потом толкнула меня в плечо и тоже хихикнула:
— Ладно тебе… Пошли попьём.
Куда веселей мы зашагали к «следующему» камню. Танька вообще никогда не была болтливой, но сейчас её понесло, и она бесконечно говорила, выдвигая версии о том, что нас ждёт в указанной точке. Доминировало убеждение, что там — путь домой.
Я, если честно, надеялся на то же. Но предпочитал не говорить об этом вслух.

Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетённый из ветвей и трав, —
Он придёт издалека,
Меч дождя в его руках.
Белый волк ведёт его сквозь лес,
Белый гриф следит за ним с небес,
С ним придёт единорог,
Он чудесней всех чудес.
Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетённый из ветвей и трав, —
Он придёт издалека,
Он чудесней всех чудес,
Он войдёт на твой порог,
Меч дождя в его руках.

Борис Гребенщиков

* * *

Мы добрались до леса вновь минут через сорок. Воду — а родник выбивался из-под камня упругой струёй в песчаный кратер у основания глыбы — набрать было не во что, а жаль. Она оказалась ледяной и очень вкусной.
Снова захотелось есть, и с каждой минутой голод нарастал.
— Олег, — сказала Танюшка, когда мы уселись передохнуть под деревьями на опушке и разулись, чтобы дать отдохнуть ногам и хоть немного просушить носки, — без еды мы не дойдём.
Сказано это было серьёзно и без малейшей паники. Я ещё раз подумал, что она совершенно необычная девчонка. Но счёл нужным одёрнуть спутницу:
— Дойдём. Туда — дойдём даже без еды, хотя будет трудно. Но лучше, конечно, поискать еду по дороге, какую-никакую.
Мы замолчали, и я понял, что засыпаем. Вроде и прошли не очень много… Наверное, за прошедшее время растренировались.
— Олег, — сонно сказала Таня, — давай поспим немного.
— Давай, — охотно согласился я, сползая в лежачее положение и устраиваясь удобнее. Помедлил и предложил нерешительно: — Тань, если хочешь — можешь… ну, меня использовать вместо подушки.
— Ага, Олег, спасибо, — она перекатилась ближе и как-то очень естественно устроилась на моём плече. Я помедлил и приобнял её рукой, на которую она улеглась.
Приятно было — непередаваемо. Руки Танюшка спрятала под мышки, а носом — наверное, уже сама не понимая, что делает — уткнулась мне в шею. И тепло задышала.
Короче, мне тут же расхотелось спать. Я обмер с открытыми глазами. Нет, ни о чём таком я не думал. Я просто переживал почти физическое счастье.
Ради этого стоило оказаться в лесах другого пространства. Честное слово. Хотя конечно — я понимал, что Танюшка уже спала, когда прислонилась ко мне.
И всё-таки это было счастье…
…Проснулся я от того, что перестал чувствовать руку — она превратилась в резиновый жгут. Танюшка во сне сползла ко мне под бок и лежала на животе, затруднённо дыша — она упёрлась лицом в мою куртку.
Проснулся я и ото сна, если так можно выразиться. Сон был ещё тот — из тех, что не пересказывают. Я бросил быстрый взгляд вниз и подумал — хорошо, что Танюшка спит, потому что даже сквозь плавки и брюки всё было отчётливо видно. В смысле — у меня.
Я переложил онемевшую руку другой и сел. Слегка воровато посмотрел на Таню. Мы проспали больше двух часов. И мне срочно надо было отойти.
Вообще-то я не занимался этим с тех пор, как подружился с Танюшкой. Или убеждал себя, что подружился, а на самом деле это было больше, чем дружба? Сейчас об этом думать не хотелось, а хотелось отойти за кустики.
Я и отошел. Поспешно и тихо, пока сон ещё не выветрился из памяти.
За ближайшими деревьями начался кустарник, окаймлявший поросший камышами берег. Спустив штаны и плавки, я встал на колени почти у самого берега. Вообще-то с тех пор как больше двух лет назад один из старшеклассников показал мне, как заниматься онанизмом, я как правило предпочитал делать это лёжа…
Я пригнул голову к груди и закрыл глаза, пытаясь не упустить фрагменты сна, вспыхивавшие в памяти.
— Та-а-ань… — стоном-вздохом вырвалось у меня в последний момент. Непроизвольно — я не мог остановить этого стона, как не мог остановить происходившего в тот момент.
Как всегда после этого, мне сделалось стыдно. Поднявшись, я сделал несколько шагов к камышам, чтобы уже просто сходить в сортир. Посвистывая, поднял голову к вершинам деревьев; потом, уже натягивая штаны, вновь рассеянно окинул взглядом камыши…
И увидел скелет.
Нельзя сказать, что я испугался или растерялся, хотя в реальной жизни скелетов не видел — даже как пособий на уроках, у нас были схемы. Но и не скажу, что я не ощутил вообще ничего. Странно — словно время вокруг стало тягучим-тягучим, а все предметы наоборот — очень чёткими.
Я сделал несколько шагов, дыша открытым ртом. В горле пересохло.
Скелет не трогали звери — уже не знаю, почему. Но кости не были растащены, и даже сохранилось кое-что из одежды: потрескавшийся, утерявший цвет кожаный то ли жилет, то ли панцирь с порыжевшими от ржавчины металлическими бляхами; сапоги, на которых уцелели подковы — на носке и каблуке — и застёжки ремней поверху голенища; широкий пояс с зелёной от окиси пряжкой, на котором крепились… ножны. Да, ножны! На скелете были ещё какие-то ошмётки то ли ткани, то ли кожи. Но я вглядывался именно в ножны, из которых торчали рукояти — чуть изогнутая большого ножа и обычная крестовина длинного меча. Рукояти даже на глаз «сварились» с ножнами.
Я подошёл к скелету вплотную. И только теперь понял, что меня обманули глаза — до скелета было ближе, чем мне казалось, а сам он оказался меньше!
Скелет принадлежал подростку — девчонке или мальчишке — моих лет. Вернее — по крайней мере — одного со мной роста. Я увидел, что на левом запястье скелета широко висит изъеденный ржавчиной браслет.
А потом я понял, что это часы. Массивные, незнакомые мне часы со странным восьмиугольным корпусом — стекло было чистым, и я видел циферблат с многочисленными дисками и цифрами, на которых навсегда замерли стрелки.
Я наконец заставил себя закрыть рот. Ещё раз посмотрел на оружие, жилет, грубые сапоги.
И на часы. Как во сне, я нагнулся ниже и различил надпись Omegua. А под ней — мельче Switcherland: Это была швейцарская «Омега», я о такой читал в книжках. Дорогие часы…
Я перестал что-либо понимать.
— Олег!!! — завопила Танька за кустами. — Олег, ты где?!
— Ёлки… — вырвалось у меня, и я поспешил наверх, заставляя себя успокоиться хотя бы внешне.
Танюшка вылетела из-за деревьев и треснула меня кулаком в грудь так, что я охнул. А Танька затрясла меня за плечи, как отбойный молоток, шипя:
— Ты где был, кретин?! Я же… я чуть дуба не дала!.. Просыпаюсь… где ты был?!.
— Тань, Тань, ты чего?! — ошалело бормотал я. — Я отошёл… ну, по делам…
— Не смей так больше делать, дурак! — она треснула меня по плечу и отвернулась, закрыв лицо локтем.
— Погоди, Тань… — я топтался рядом, не зная, что делать. До меня дошло, что ей-то на какие-то страшные мгновения показалось, что она осталась в этом непонятном мире — одна. — Ну прости меня, — убито попросил я, не зная, что сказать ещё.
— Больше так не делай никогда, — уже тихо попросила она, всё ещё не поворачиваясь. — Я очень-очень испугалась, Олег… Ну всё, я уже успокоилась, вот, — она повернулась и по-настоящему улыбнулась, но тут же попросила снова: — Только больше не уходи… Поесть ничего не нашёл?
— Можно камышовых корней надрать и испечь, — не нашёл ничего лучшего я. — Там камыш есть, — и тут же обругал себя последними словами.
— Камыш… — вздохнула Танька. — Пошли за камышом, чего же…
— Танька, — бухнул я, — там скелет.

* * *

Если честно, Танька — по крайней мере, на вид — восприняла скелет спокойнее, чем я. Разве что немного расширила глаза, но даже нагнулась к останкам, тоже рассматривая часы.
— Олег, он не умер, — тихо сказала она и выпрямилась. — Его же убили. Смотри.
Мне стало стыдно. Девчонка различила то, чего не увидел я в своём обалдении. Череп слева — над виском — был проломлен, неровно, ромбом. Вернее — ровным ромбом.
— Чего это, Тань? — голос у меня отчётливо сел. Она промолчала. А до меня дошло, что это похоже на след от наконечника стрелы.
Как в кино.
— Пошли отсюда, Олег, — Танюшка зябко повела плечами. — Ну его, этот камыш…
Мне очень хотелось сделать так, как она предлагала. Но я вдруг понял, что хочется есть. И вечером будет хотеться есть ещё больше. И мне. И Танюшке.
А скелет — что он, скелет? Такой же мальчишка — на девчонку не похоже — как и я. Мёртвый. Даже больше, чем мёртвый.
— Тань, ты подожди, а я сам надёргаю, — решительно сказал я. Потому что я был мужчиной, как ни крути.
Она упрямо покрутила головой. И села разуваться — первой лезть в воду…
…Мы набрали камышовых корней в мою спортивную куртку, и я нёс этот мешок. И думал, что вечером попробую поставить петлю на зайца — вдруг попадётся?
К речке Калаис — или как она в этом мире? — мы вышли только к вечеру, и я присвистнул. Спросил Танюшку:
— Узнаёшь?
Она кивнула, озираясь. Всё-таки, лишённые привычных ориентиров, мы забрали в сторону и вышли к реке ближе от города, чем рассчитывали. Но теперь можно было не беспокоиться — километров тридцать, весь завтрашний день, достаточно просто идти против течения. А сейчас мы опять стояли возле небольшой луговины, по которой текла река.
— Кто это, Олег? — испуганно спросила Танька. — Какие огромные!..
Сперва я просто увидел мохнатых быков, которые пили метрах в ста от нас, не больше. А потом у меня восторженный холодок прошёл по спине, и я прошептал:
— Тань, это туры. Стой тихо.
Последний тур на Земле, как мне помнилось, был убит в XVII веке. А тут — мы стояли так близко от этих громадин, что можно было слышать, как хлюпает вода, которую они тянут. Потом светло-шоколадные животные бесшумной цепочкой ушли в лес.
— Туры, — тихо повторил я. — Пошли, Тань, пошли. Они красивые, но от них лучше держаться подальше.

* * *

Костёр мы разожгли на небольшой полянке — и еле дождались, когда появится первая горячая зола, в которой можно будет испечь камыш. А потом так же еле дождались, пока он испечётся. И ели его, обжигаясь, урча и пачкаясь золой — по крайней мере, когда я глянул на Таньку, сидевшую, скрестив ноги, по другую сторону огня, то у неё всё вокруг губ было грязным. Судя по тому, как она засмеялась — у меня тоже. То ли нам с голоду показалось, то ли камыш и правда был вкусным, но мы сожрали весь. Я хотел было засундучить немного, но Танюшка настояла на том, что утром он остынет и будет невкусным. Откуда она это знала — представления не имею, но я легко с ней согласился, и мы доели печёные корешки.
— Ещё два дня — и дойдём, — оптимистично заявила Татьяна. Я кивнул, подумав: куда дойдём, интересно? А вслух попросил:
— Спой, Тань.
Она ни секунды не отнекивалась и не ломалась. Посмотрела на меня через огонь, а потом перевела взгляд на угли.
Я хорошо помню эту ночь, костёр на полянке — и тихий, но мелодичный и ясно слышный голос Танюшки. Я не говорил, что спеть. Но она догадалась сама…

Вечер бродит по лесным дорожкам…

Ты же
Вроде любишь вечера?

Подожди,
постой ещё немножко —
посидим с товарищами у костра.

Вслед за песней позовут ребята в неизвестные ещё края —
и тогда над крыльями заката вспыхнет яркой звёздочкой мечта моя.

Вижу целый мир в глазах тревожных в этот час на берегу крутом…
Не смотри так неосторожно —
Я могу подумать что-нибудь не то…

Ада Якушева

* * *

Меня разбудил дождь. Он полил сверху, легко пробивая крону дерева, на котором мы устроились в широкой развилке — нам опять повезло… если бы не ливень, а это был настоящий ливень. Танюшка проснулась на несколько секунд позже меня и сперва что-то сердито пробормотала, а потом жалобно вздохнула:
— Дождь… Вниз спускаться?
— Нельзя, Тань, — я перебрался осторожно к ней, проклиная свою высотобоязнь — и натянул на неё свою куртку. Не защита, конечно, но Танюшка благодарно прижалась ко мне, и мы приготовились мокнуть до утра. Я всмотрелся в часы и сумел различить, что только половина второго. И я, и Таня были здоровыми, закалёнными ребятами и уж летом-то под дождём простыть не боялись. Но ясно стало, что уснуть не удастся.
— Олег, — тихо сказала Танюшка, — как ты думаешь, дома нас ищут?
— Ищут, конечно… — неохотно ответил я. — И ребята тоже ищут.
— Они и подумать не могут, что с нами… А помнишь, — я вдруг понял, что она улыбается, — как мы домового ловили, который на чердаке громыхал?
— А это оказалась сова, — подхватил я, — конечно, помню! И как Вадим физиономией в свежую шкуру влетел, а мы решили…
— …что домовой ему лицо разодрал! — добавила Танька. — И полезли наверх с ножами, а Санек говорит про шкуру: «Тут у люка кто-то стоит!»
— Еле отговорили его стрелять, — задумчиво заключил я.
Мы ещё немного повспоминали своих друзей. Потом Танюшка вздохнула:
— Я вот думаю про скелет. Странно всё-таки. Средневековый мальчишка — а в часах. И вообще — дичь какая-то. Стрелой его убили… Надо бы нам поосторожнее быть, Олег. И, — неожиданно здраво добавила она, — присмотреться, когда придём на место. Что бы там ни было.
— Логично, — согласился я. — Танюшка, ты попробуй уснуть, а то завтра мы же идти не сможем. Давай поближе, — и я фактически перетащил на неё куртку, оставшись в футболке. В первые несколько секунд дождь показался страшно холодным, но потом я привык, даже перестал дрожать. Танюшка вроде бы согрелась — по крайней мере, совсем затихла. Я думал даже, что она уснула, но девчонка вздохнула и призналась:
— Настроение отвратительное. Не хочется пищать, а всё равно…
— Ну попищи, — согласился я. — Я потерплю.
— Ладно, я не буду, — тут же поправилась она. — А сколько времени?
У неё часов не было. И я ответил спокойно:
— Скоро утро.

* * *

Та ещё была ночка. Утро наступило отнюдь не «скоро» — оно еле-еле приползло, почти неразличимое в тучах, укутавших горизонт и небо над головами. Дождь почти прекратился, но всё равно сеялся почти по-осеннему из облаков, лениво переползавших по небу — там был ветер. Хорошо ещё, не похолодало — скорей даже наоборот, воцарилась влажная духота.
Если ночью вы промокли и не выспались, то утром голод покажется вам втрое сильнее, чем должен быть. Поставленные мной с вечера два силка оказались пусты, но это меня даже не особо расстроило.
Пока лазили по кустам — вымокли ещё больше. У Танюшки круги залегли под глазами, а само выражение глаз было усталым и отстранённым, как у человека, испытывающего боль. Она молча вернула мне куртку, и мы двинулись вдоль реки — через мокрый папоротник, под увесисто соскальзывающими с деревьев струйками.
Я вспомнил, как читал про экспедицию Роберта Скотта. Как они упорно стремились к полюсу, преодолевали трудности, страдали… И как меня поразила мысль, что стремились-то они, в общем-то, к пустому месту. Там, на этом полюсе, были те же снег, холод и ветер. И всё.
А они шли, как будто их ждал там роскошный отель. И сейчас я подумал — а не похожи ли мы на тех англичан? Может быть, и мы идём в никуда? Кто-то невесть когда написал по-английски очень приблизительные координаты… Координаты невесть чего.
Танька пробиралась впереди. (Если кто не знает — и дикие звери, и люди предпочитают нападать с боков или сзади. Так что самое опасное место при переходе — не впереди, как думают многие.) Мы молчали и по временам сдержанно зевали и вздрагивали. Я думал ещё и о том, что на днёвку надо разводить костёр, а как — неизвестно. Мокрые дрова… Хорошо ещё — есть зажигалка. Но и ей мокрое не очень-то разожжёшь без растопки…
— Всё-таки мы не лесовики, — сказала Танюшка, и я понял — она думает о том же.
— Ничего, — обнадёживающе кивнул я, — доберёмся.
Было бы ещё куда… Но этого я не сказал.
Мы ещё почти три часа шагали в полном молчании. Дождь снова пошёл, и какой-то осенний — в смысле, уныло-безнадёжный, хорошо ещё — не холодный. Но сырость нами уже не ощущалась.
— Олег, — вдруг сказала Танюшка, — мы куда-то не туда идём.
Она остановилась, не оглядываясь на меня.
— Да ну, — сердито сказал я, — речка вот она… Пошли, Тань, пошли.
— Да погоди ты… Калаис же не точно на запад течёт, а ещё и на север чуть. А мы идём точно на запад. Ну проверь, проверь!
Я вздохнул и воспользовался надёжным способом — навёл на светлое пятно в тучах (солнце) часовую стрелку «ракеты» и мысленно очертил угол между ней и цифрой «2», а потом разделил этот угол пополам. Двенадцати ещё не было, и юг находился справа — там, куда указывала биссектриса.
Танюшка была права. Мы шли точно на запад.
— Да, это не Калаис… — пробормотал я.
— Это его приток, я забыла, как он называется, — уверенно сообщила Танюшка. — Может, это и к лучшему, но он короче, чем Калаис.
— Ничего страшного, — бодро заметил я. — Уж на запад-то мы курс и без реки сумеем удержать… Пошли, Тань.
— Что ты всё «пошликаешь»?! — внезапно рассердилась она. — Я промокла! Я есть хочу! Я устала, в конце концов!
— Тань, я тоже, — терпеливо сказал я. — Выберемся на открытое место и попробуем разжечь костёр.
— Да, костёр он разжечь решил! Из чего, как?! Мокрое всё! И… — она осеклась и закусила губу. Опустила глаза: — Извини.
— Ничего, — по-прежнему спокойно ответил я. И больше ничего не стал говорить.
Мы опять зашагали вперёд. Я видел перед собой спину Таньки, обтянутую мокрой ковбойкой, потемневшие от воды русые волосы, слипшиеся прядями — по ним за ворот текла вода., и мне стало жалко девчонку — до спазмов в горле.

Я пытался уйти от любви
Я брал острую бритву и правил себя
Я укрылся в подвале я резал
Кожаные ремни стянувшие слабую грудь

Я хочу быть с тобой
я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой

Твое имя давно стало другим
Глаза навсегда потеряли свой цвет
Пьяный врач мне сказал тебя больше нет
Пожарный выдал мне справку что дом твой сгорел

Hо я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой

В комнате с белым потолком
С правом на надежду
В комнате с видом на огни
С верою в любовь

Я ломал стекло как шоколад в руке
Я резал эти пальцы за то что они
Hе могут прикоснуться к тебе я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того что у них нет тебя и они могут жить

Hо я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
и я буду с тобой

В комнате с белым потолком
С правом на надежду
В комнате с видом на огни
С верою в любовь

Илья Кормильцев

* * *

Костёр разжечь и правда не удалось, как я ни старался. Зато на севере небо вдруг просветлело — голубая полоса подрезала тучи и начала стремительно расширяться, надвигаясь на нас. В этом было что-то тревожное, но мы радовались, глядя, как солнечный свет буквально течёт к нам по земле, вспрыгивая на холмы и скатываясь в лощины и овраги.
Мы остановились на речном берегу и с удовольствием следили за этим.
— Всё-таки хорошо, когда лето, — сказала Танюшка, и я подтвердил это энергичными кивками. Через минуту мы уже купались в солнце, хлынувшем с небес. — Давай просушимся хоть…
От мокрой земли в самом деле тут же начал подниматься пар, солнце играло в гирляндах капель, и только на юге быстро сокращался остаток облачного неба, унося дождь ещё куда-то.
— Давай, — согласился я и в замешательстве взялся за язычок замка. Снял куртку, выкрутил её как следует. Мы с Танюшкой, не сговариваясь, отвернулись друг от друга; я поочерёдно выжал брюки, футболку, даже носки и разместил все вещи на ветках, которые предварительно отряхнул от воды. Из туфель подальше вытянул языки и пошире расшнуровал.
Танюшка за моей спиной сопела — жалобно, сердито и упрямо. Не поворачиваясь, я спросил:
— Джинсы не выкручиваются, что ли?
— Угу, — ответила она. — Помоги… Да повернись, что ты…
А я что? Я ничего, как говорил попугай Кеша… Она же оставалась в чёрно-красном купальнике, как я её сто раз видел. В руках девчонка держала джинсы. Она была вообще-то сильной, но выкрутить грубую ткань с лейблом «Leer», пошитую в Ярославле, конечно же, ей было не под силу.
— Не разорви, — предупредила она. Ну, это было зря… Такой пошив рвать надо грузовиком… Танюшка держала, а я крутил изо всех сил. Ей то и дело выворачивало руки, из-за чего девчонка смешно морщилась.
— Ну вот, всё, — я встряхнул джинсы и перекинул ей. — Давай теперь сами погреемся.
— А? — как-то опасливо спросила она. Я молча выбрал камень и присел на него, поставив пятки на край и обняв колени. Через несколько секунд тёплая спина Танюшки привалилась ко мне сзади.
— Мы всё равно отсюда выберемся, — тихо сказал я, чуть откинув голову назад. Становилось жарко, и я подумал, что впереди в любом случае ещё долгое-долгое лето.
— Конечно, выберемся, — согласилась Танюшка. И я, увидев у своей щеки её закинутую через плечи руку, осторожно пожал тонкие пальцы.
— А поесть я что-нибудь добуду, — пообещал я.
— Давай немного поспим, — предложила девчонка, — очень хочется.
— Тань, идти надо… — начал было я, но потом кивнул: — Давай. Только веток натаскаем, а то простынем, — я соскочил с камня и полез за ножом.

* * *

Я думал, что проснусь часа через два — больше даже в тёплый солнечный день без одеяла не проспишь на природе, тело остывает и само будит. Но проснулся я аж во втором часу и обнаружил, что накрыт своими вещами, и Танькиными тоже. Я выкопался из-под них и потянулся с подвывом.
Танька — по-прежнему в купальнике — бродила внизу по отмели и за чем-то часто нагибалась. Я лёг на краю берега на живот — трава высохла — и, опустив подбородок на кулаки, начал следить за ней. Потом негромко свистнул.
Девчонка вскинула голову и, улыбнувшись, помахала какими-то двумя мешочками. Не зашумела — по воде всё слышно отлично. А через секунду уже карабкалась наверх.
— Ракушки, — сообщила она, отдуваясь. — Там их много, на отмели… Перловицы. Не устрицы, конечно…
— Устриц пусть буржуи едят, — весело ответил я. Мне было очень хорошо при мысли, что она меня укрыла. — А это мы вечером рубанём, на привале. Давай, сполосни носки и одеваемся.
Мне сейчас хотелось есть ещё сильнее, чем раньше. Танюшке, конечно, тоже. Но мы бодро засобирались. Высохшая одежда, конечно, залубенела, но это ничего. Только вот Танюшка вдруг ойкнула и с размаху села на то место, откуда встала.
— Голова закружилась, — успокаивающе, но в то же время жалобно объяснила она, когда я подскочил.
— Ничего, посиди ещё немного, — я отошёл перегрузить ракушки в свою куртку, которой вновь предстояло играть роль мешка.
А ведь у меня тоже голова временами кружится… Неужели от голода так быстро начала?!.
Эта мысль пугала…
…Косвенное подтверждение тому, что мы идём правильно, мы получили через какой-то час, когда речка почти сошла на нет, превратившись в ручеёк. Мы шли по самому берегу — галечному и пологому. И Танюшка остановилась, даже подавшись назад. Я тут же — честно слово, рефлекторно! — оказался перед ней, сжимая в кулаке нож.
Но бояться было нечего. Мёртвых вообще не надо бояться.
Слева пологий откос был расчищен от зелени — давно, но надёжно, только трава росла там. И среди этой травы лежали три каменных глыбки. Кто-то принёс их сюда, уложил и выбил на плоских гранитных боках белёсые строчки.
— Могилы, — прошептала Танюшка. — Олег, я боюсь.
Скелета она не испугалась. А могил почему-то — да.
— Подожди, Тань, — я осторожно подошёл ближе, сам испытывая неприятное ощущение. Не страх, но какую-то щемящую опаску.

Henry O'Nail
19.01.70–17.05.85
Save God

Max Odder
07.12.69–17.05.85
Save God

Peter G. Segewick
16.03.70–17.05.85
Save God

— Трое, по 15–16 лет, — через плечо сказал я. — Больше двух лет назад погибли…
— Англичане? — Танюшка всё-таки подошла. Я кивнул:
— Написано по-английски… Генри, Макс и Питер… Наверное, эти ребята были вместе с тем… ну, скелет которого. Только его уже некому было хоронить.
Мы посмотрели по сторонам, прошлись вокруг. Но ничего не нашли. Я, если честно, и не ожидал, а вот Танюшка, похоже, разочаровалась. Уж не знаю, что она собиралась обнаружить.
Я тем временем ещё раз определился с западом и выбрал ориентиры, до каких доставал взгляд. Это занятие меня так увлекло, что я и не заметил подошедшей девчонки. А она обратила моё внимание на то, чего не замечал я.
Густой лес впереди — километров на пятнадцать, почти до горизонта — сменился рощами и лугами. Весёленькая такая местность, да ещё солнечная… Но Таня указала на одну странность.
— Смотри, — она вытянула руку, — это что, дым?
Я только сейчас заметил, о чём она говорит. — В самом деле — в двух или трёх местах на равнине словно бы держались расплывшиеся облака дыма. Серый флёр, задёргивавший траву и деревья, прозрачный, но всё же различимый.
— Не знаю, — я всмотрелся. — Больше на туман похоже, но какой-то странный… Промахнём до темноты эту равнину?
— Ага, — согласилась Танюшка.

* * *

Вблизи этот странный туман выглядел облачками бледно-бледно разведённой чёрной краски, сквозь которую всё видно, а сама она почти незаметна. Первое такое облачко окутывало симпатичную рощицу, и я было сунулся туда, но Танюшка вцепилась в меня:
— Не ходи! Вдруг это какой-то газ!
— Да ну, газ, — для проформы и самоутверждения пробурчал я, но внутрь и правда не пошёл. Серое облачко действительно как-то отталкивало, и мы и от остальных держались подальше.
Мы всё-таки добрались до леса — как раз к тому моменту, когда солнце за него село. Не стемнело, но резко смерклось.
— На опушке заночуем? — спросила Танюшка устало. Я хотел было кивнуть…
И не кивнул.
Я никогда в жизни не ощущал того, что называется «взглядом в спину». Только в книжках читал. Но наверное что-то такое сидит в каждом человеке — от предков, что ли? И просыпается, когда «подопрёт».
Уж куда сильнее, чем подпёрло нас…
Короче — я ощутил этот самый взгляд. Тяжёлый и… не то что угрожающий, нет. Но неприятный, словно меня оценивали.
Я обернулся — спокойно, будто решил просто взглянуть на путь, пройдённый за день. И — вот честное слово! — на какую-то даже не секунду, а на её хвостик — увидел промельк движения. В том самом месте, где мы спустились с откоса.
Пятнадцать километров — это много, на таком расстоянии нельзя увидеть одно живое существо, даже крупное. Тут словно чёрная капля перелилась…
Группа. Стадо, косяк — что угодно. Только как-то странно для животных — словно выглянули — и назад. Животные так себя не ведут.
Именно группа. И если эти — кто бы они ни были — появились именно в этот момент, то они нас, конечно, не видели. А если наблюдали уже давно?..
… - Нет, Тань, — спокойно сказал я, — давай уйдём подальше. В лес.

* * *

Ракушки оказались никакими, хотя мы, морщась, сдабривали их пеплом, чтобы хоть чуть-чуть посолить. Однако, есть хотеться перестало. Я улёгся на траву, закинув руки под голову. Танюшка сидела боком, одной рукой опершись оземь, другой — перебирая пустые раковины, красиво отблёскивавшие перламутром изнутри в свете гаснущего костра.
— В них бывает жемчуг? — спросила она вдруг.
— Нет, кажется, — рассеянно сказал я, — это в речных жемчужницах… Но у нас их давно не осталось.
— Ну здесь-то, может, есть? — предположила Танюшка, и я вздохнул:
— Да я забыл, что мы… Может, и есть.
— Олег, а почему мы ушли с опушки? Кого ты увидел?
— Никого, — равнодушно отозвался я. — Просто не хотел торчать там. На всякий случай. Не сами же по себе те ребята погибли?
— Ну, это давно было… — успокоено протянула Танюшка. — А вот интересно — откуда тут англичане? Или они американцы?
— Или кто угодно, говоривший по-английски, — дополнил я. — Кто их знает, откуда. Мы тут вообще ничего не знаем.
— Завтра дойдём, Олег? — спросила она. Я пожал плечами:
— Ну, сорок миль завтра кончатся точно. А там посмотрим — знать бы ещё, что мы ищем?
— Ход домой, что же ещё? — твёрдо и уверенно удивилась Танька.
Меня просто убила эта её уверенность. Даже ответа не нашлось, да я его и не искал. Разве что мне подумалось, что разочарование Танюшки при такой уверенности будет тяжёлым. Вдруг она его не перенесёт?! Чокнется, или ещё что…
— Тань! — вырвалось у меня.
— Что? — спокойно удивилась она, отряхивая ладонь о джинсину.
— Да ничего, — так же спокойно ответил я. — Просто — Тань-нь-нь… Колокольчик звенит, слышишь?
Она почему-то смутилась — опустила голову, стрельнула зелёными искрами из-под волос. Сказала:
— Хватит тебе. Ты что, в любви признаёшься?
Теперь уже я опустил глаза. И, рассматривая куртку у себя на груди, ответил:
— А если так? То что?
— Да ничего, — Танюшка поворошила угли в костре. — А помнишь, как первого июня мы были в Чутановке, у Вадима на даче?
— Когда вечером разожгли «пионерский» костёр, и я у тебя спрашивал, не больно ли кусаются комары? — усмехнулся я.
— Очень тактично и участливо спрашивал, — уточнила Танюшка. — Видимо, тебе это доставляло удовольствие? — я кивнул и получил в лоб веточкой, а девчонка продолжала: — Но я не про это… И не про костёр… Помнишь, как мы шли со станции? И ты ухитрялся одновременно поддерживать меня под руку, отгонять комаров, тащить на себе свой и мой рюкзаки, опираться на деревянную шпагу и трепаться со мной?
— Помню, — кивнул я, действительно с удовольствием вспоминая эти совсем недавние события. — А ребята вечером напали на нас из-за кустов…
— Придурки, — сердито вставила Танюшка, — я так испугалась… И ты с ними дрался и всех заколол.
— Их и было всего трое, — уточнил я.
— Всё равно… Было так… — она покрутила рукой в воздухе, — по-настоящему…
— Я на будущий год могу выиграть первенство город-район по рапире, — сказал я. — Ты придёшь за меня болеть?
— Конечно приду, — закивала Танюшка. Я приподнялся на локтях:
— Тань, а это правда, что ты говорила про школу? Что ты перешла в нашу школу?
— Правда, конечно, — она смотрела на меня через огонь, и я не мог различить выражения её глаз. Странно. Огонь должен освещать. Но он прячет, делая лица одинаковыми. Около огня невозможно разглядеть, какое у человека выражение глаз, улыбается он, или насмехается… Но сейчас я знал, что Танюшка говорит правду.
— А почему, Тань? — тихо спросил я. И подумал, что мы уже долго знакомы. И много раз уже сидели вот так у самых разных костров. Но такого разговора у нас ещё не было. — Почему ты так решила?
— Потому что… — она замялась и жалобно попросила: — Не надо, Олег, я же всё равно…
Я увидел — даже в свете костра! — как она побагровела. И засмеялся от внезапно заполнившего меня — как ситро заполняет кружку! — пузыристого, шипящего чувства радости. Причём для этой радости у меня не было ни слов — ни даже мыслей.
— Знаешь, я удивился, когда ты согласилась идти к нашим, — вместо продолжения разговора сказал я. — Думал, ты испугаешься.
— Как Ленка Власенкова? — вспомнила Танюшка. — Ленка потом помнишь рассказывала, что сперва как к нам в штаб попала, хотела сразу удрать. Думала — притон какой-то… Нет, я сразу сообразила, что и ребята и девчонки у вас хорошие… А вот я удивилась когда знаешь что? Когда ты к нам домой пришёл. До сих пор не знаю, как ты мой адрес разыскал?
— В клубе собачников, — признался я. — Твоего Черныша там хорошо знают… Туда-то я пришёл, а вот около твоего дома минут сорок ходил. Если бы мне твой отец открыл, я бы, наверное, сбежал.
— А открыла я, — задумчиво сказала Танька. — Знаешь, Черныш, наверное, не ест. Он не любит, когда меня долго нет.
— Кузя тоже, — вспомнил я своего пса. Танюшка засопела. Серьёзно так, с претензией на слёзы, и я поспешил попросить: — Тань, может быть, ты споёшь опять?
— Ты меня отвлечь хочешь, — вздохнула она. Я кивнул:
— Ага. И сам хочу отвлечься, угадала. Спой какую-нибудь нашу.
— Сейчас, — она села прямее и склонила голову набок… Но прежде чем начать петь — сказала вдруг:
— Помнишь, как твой Сергей говорит? «Насильно слушать у костра враньё никого не заставишь — это не у телевизора…» Слушай, Олег.

В школьное окно смотрят облака,
Бесконечным кажется урок,
Слышно, как скрипит
Пёрышко слегка
И ложатся строчки на листок.

Первая любовь, юные года,
В лужах голубых — стекляшки льда…
Не повторяется,
не повторяется,
не повторяется такое никогда…

Песенка дождя катится ручьём,
Шелестят зелёные ветра…
Ревность без причин,
Споры ни о чём —
Это было будто бы вчера.

Мимолётный взгляд удивлённых глаз
И слова — туманные чуть-чуть.
После этих слов
В самый первый раз
Хочется весь мир перевернуть.

Первая любовь, снег на проводах,
В небе — промелькнувшая звезда…
Не повторяется,
не повторяется,
не повторяется такое никогда…

С. Туликов

* * *

Спокойной ночи у нас не получилось. Вернее — не получилось у меня.
Я проснулся от стремительного ощущения падения — и схватился обеими руками за края кровати, а на самом деле — за широкий сук, на котором лежал верхней частью тела. Говорят, что такое снится, когда во сне растёшь, и я, ещё толком не очнувшись, вроде бы даже вспомнил свой сон.
Но тут же забыл его. Какой тут сон, когда наяву творились вещи почуднее!
Сперва мне показалось, что за деревьями мельтешат светлячки — только какие-то разноцветные и излишне активные. Но это потому, что я ещё до конца не проснулся. В следующий миг до меня дошло, что это на самом деле очень далеко — километров за тридцать, не меньше! — и никакие это не светлячки.
Трассирующие пули, как в кино про войну — вот что это такое. Только не так густо, как показывают в фильмах; то тут, то там, реденько.
Честно — я обалдел. Так, сидя и остолбенел, даже рот приоткрыл, наблюдая за бесшумным — расстояние было точно большим — полётом цветных точек. Это могло значить одно — люди тут есть…
…точнее, это ещё значило, что у этих людей имеется оружие посерьёзнее мечей. Неясным оставалось лишь одно: что это за люди. А это-то как раз и было самым важным, если честно.
Стрельба продолжалась совсем недолго. Кроме того, она не могла меня разбудить. Так от чего же я проснулся?
Всё это время я лежал неподвижно, повинуясь какому-то инстинкту, появившемуся внезапно и очень кстати.
Потом внизу — там, где мы жгли костёр — зашуршал пепел. Хрустнули полусгоревшие ветви. И уже беззвучно проплыли куда-то в сторону тени.
Раз. Два. Три… Семь. Восемь… Двенадцать.
Страх отпустил меня не сразу, оставив после себя унизительный холодный пот, спазмы в желудке и кислятину во рту. Я не знаю, кого видел, даже очертаний толком не различил. Знаю, что избежал смертельной опасности. Каким-то чудом…
Мне пришлось пересилить себя, чтобы спуститься с дерева — да и то я выждал чуть ли не полчаса, не опасаясь, что усну. Страх не давал… Подсвечивая зажигалкой, всмотрелся в пепел.
Он был истоптан — в нескольких местах отпечатались следы. Не звериные… но и не очень похожие на людские. Какие-то нечёткие, словно оставлявшие их были обуты в бесформенную обувь.
Мне вновь стало страшно, и я, погасив зажигалку, долго не мог влезть на дерево, холодея каждый раз, когда срывалась нога — мне казалось, что вот-вот кто-то вцепится в плечи и поволочёт в темноту. Мне в сознательном возрасте ни разу не доводилось надуть в штаны, но сейчас я был близок к этому и наверх вскарабкался в полнейшем изнеможении, весь дрожа.
Танюшка спала, и я даже разозлился на неё. Но сопение девчонки действовало успокаивающе; я устроился, скорчившись у неё в ногах, сунул руки под мышки и… сам не заметил, как всё-таки уснул.

* * *

— Смотри, Олег.
В голосе Танюшки было потрясение. Надо сказать, я её понимал.
Мы стояли внизу голого каменного откоса. Не помню, чтобы я видел такой в нашем мире в этих местах, да это и не важно. Откос уходил влево и вправо, словно огромный нож вспорол в этом месте лес на несколько километров, вывернув вал перемешанной с галькой земли. Конечно, это было не так. Но похоже.
Однако, не этот геоморфологический памятник нас удивил — нам хотелось есть, до природных ли тут недоразумений? А вот на этом валу — в сотне метров справа от нас — лежал большой серый валун.
И это был не просто валун.
Когда-то чья-то рука придала валуну очертания лежащего человека. Он опирался щекой на кулак левой руки, а правой — придерживал рукоять меча, вытянутого вдоль ноги. Черты лица были только намечены, но всё же хорошо различалось, что неведомый скульптор изобразил подростка — с правильным лицом, с упавшей на щёку прядью волос.
— Пошли, — я потянул Танька за плечо. — По-моему, мы добрались.
Танюшка стрельнула в меня взглядом — недоверчивым и обрадованным — и я понял, что для неё путь закончился.
А у меня такого чувства не было.
Не было — и всё тут.
Мы подошли к каменной глыбе. Она оказалась в три раза больше человека и, подойдя вплотную, я увидел, что скульптура старая. Старше надписей, которые мы видели тут.
— Ну вот, Тань, — я вытер лоб и незаметно оперся на камень, пережидая короткий приступ головокружения. — Пришли. Что дальше?
Она вновь взглянула на меня:
— Ты не веришь? — тихо спросила она. Я покачал головой. — И с самого начала не верил? — я снова покачал головой. — Но, может, мы просто не сюда попали, может, эта статуя никакого отношения…
— Может быть, — устало прервал её я. — Но я, Тань, не знаю, куда нам ещё идти. Вот мы пришли, сорок миль кончились или вот-вот кончатся. Я не знаю, куда мы должны были придти. И вообще… — я махнул рукой и присел на край камня. Голова не переставала противно кружиться. То ли от голода, то ли давление резко упало — больше года уже не было со мной такой фигни… Наверное, и на лице это как-то отразилось, потому что Танюшка посмотрела на меня с испугом и тронула за плечо:
— Ты чего?
— Ничего, ничего, — поспешил успокоить её я и рывком поднялся. — Понимаешь, Тань, для них — ну, для тех, кто надписи оставлял — этот памятник мог что-то значить. А вообще — нечего киснуть. Это место ничем не хуже любого другого.
— Я домой хочу, — губы у Танюшки вдруг поехали, задрожали. — И есть… — она справилась с собой, но отвернулась и начала водить пальцем по камню.
— Есть мы добудем, — я заставил себя собраться. — Обязательно добудем, что ты… И домой выберемся, погоди только, Тань…
Мне очень-очень хотелось зареветь. Оказывается, и я на что-то надеялся. Вопреки всему надеялся… Но реветь не имело смысла, и я решительно взялся за Танькино плечо под ковбойкой:
— Тань, вставай. Пошли. Нам вообще нельзя на одном месте сидеть.
Она не спросила — почему. Вместо этого с надеждой посмотрела на меня:
— А давай вокруг походим немного, а, Олег? Вдруг что-то найдём, а?
— Давай, — согласился я. Без особой надежды, просто для успокоения — даже не своего, а Танюшки…
…Форт мы нашли через десять минут.

* * *

Кто-то сложил башню-шестигранник из мощных каменных глыб, невесть как и когда сюда попавших. Она была не очень высокой — в три моих роста, не больше — но широкой. По верхнему краю шли узкие бойницы. Когда-то эту башню ромбом окружал деревянный частокол, но большинство здоровенных брёвен перегнили в земле и валялись рядом в беспорядке, остальные накренились, и только одно-два стояли прямо. К башне примыкал приземистый блокгауз. Провалившуюся крышу и накренившиеся внутрь стены покрывал мох. Никаких следов штурма или хотя бы пожара видно не было, зато над входом — плотно сбитой из досок дверью, расположенной на уровне моей головы — был нарисован белой краской идущий лев с поднятой передней лапой, как на гербе. Краска стёрлась и смылась, но в неровности камня въелась, и на расстоянии рисунок оставался отчётливым.
— Это английский гербовый лев, — определил я. — Тань, я тебя подсажу, а ты попробуй открыть дверь.
— Угу, — при виде форта она вновь резко оживилась. — Давай.
Я, сцепив руки в замок, подкинул её к двери, и Танюшка ловко вцепилась в какие-то выбоинки. Нетерпеливо вытянула ко мне руку, я перебросил ей открытый нож. Наверху скрипнуло, хрустнуло, посыпалась сырая деревянная труха, и Танюшка соскочила обратно. Указала вверх подбородком с гордым видом.
Дверь была открыта — отошла на полметра. В щели проглядывал свет.
— Подсади опять, я посмотрю, — я принял от неё нож и покачал головой:
— Лучше я, мало ли что…
— Я же тебя не подниму, — улыбнулась она. — Давай, Олег.
— Эххх… — я неохотно, но сноровисто подсадил её и приготовился ждать. Но буквально через минуту Танюшка с ошарашенным видом свесилась обратно. Она, кажется, лежала на животе и обеими руками отводила волосы от лица. Глаза у неё были ошалелые:
— Олег, тут оружейный склад, — сказала она.
— Дай руку, — выкинул я вверх ладонь.

РАССКАЗ 2
Старые друзья

А наш огонь никогда не гас,
А что невелик — ничего…
Не так уж много на свете нас,
Чтоб нам не хватило его!
А. Макаревич

* * *

Нет, что бы Танюшка ни говорила, но это ничуть не походило на оружейный склад. По крайней мере, как я их себе всегда представлял — строгие ряды стоек с оружием. (В жизни я их — складов — всё равно не видел.) Скорее это напоминало оружейную башню из повести Крапивина «В ночь Большого Прилива», где вооружался главный герой Серёжка — эту книжку я очень любил…
Нет. было ещё одно сходство — пожалуй, более верное, только очень уж неприятное, поэтому я и не подумал о нём сразу. Если я что-то понимаю, то люди свалят оружие так — одной большой, остро-расползающейся кучей — в одном случае.
Если сдаются. Перед моими глазами встала картинка из фильма (или, может быть, я её сам выдумал) — люди проходят между двумя рядами других людей и складывают, почти бросают, оружие в конце этого живого коридора. С лязгом и шорохом выползают из ножен потерявшие хозяев клинки…
Всё, как здесь. А где хозяева? Я даже огляделся с неприятным холодком, почти ожидая увидеть где-нибудь у стены скелеты.
Конечно, там ничего не было.
— Странненько, — сказала вдруг Танюшка, и я вздрогнул. Девчонка задумчиво смотрела на эту кучу. — Их как будто… бросили. Потому что не нужны.
— Это ещё не самое странное, — я почему-то ощутил нервную дрожь. — Странней то, что всё оружие здесь — боевое.
— А? — Танюшка посмотрела на меня, сведя густые брови. — Это как?
— Мы с тобой тут уже долго, но не видели ни одного человека, — задумчиво сказал я. Когда говоришь вслух, мысли легче оформляются в точные образы. И иногда сам удивляешься тому, что говоришь — пока думал, всё выглядело не так… — А тут всё оружие именно… ну, античеловеческое, понимаешь? Никто же не ходит на медведя или волка со шпагой или саблей. Топор там нужен. Рогатина какая-нибудь. А тут нет оружия на зверя. Только на человека.
— Ну… — Танюшка вообще-то не спорщица, но сейчас, наверное, почувствовала, как мне хочется, чтобы меня опровергли. И начала опровергать. — Может, его потому и бросили, что оно тут не нужно. А всякие топоры с собой унесли.
Мне стало смешно. Не очень хорошее это было веселье, истеричненькое. Мне представилось, как некие люди входят сюда, сваливают мушкетёрскую снарягу, затыкают за пояса топоры и уходят. Д'Артаньян, переквалифицировавшийся в кержака-раскольника… Но какой-то резон в Танюшкиных словах всё-таки был. Я подошёл к оружейной куче.
— Не, Таньк, — медленно и уверенно сказал я. — Этими штуками пользовались. И за ними ухаживали, смотри.
Действительно, оружие ничуть не походило на брошенное за ненадобностью. Кромки клинков всё ещё сохраняли голубовато-серебристую заточенность, а остальное полотно наоборот — было серым и выщербленным. Не музейного вида было оружие. Не лакированное, понимаете? Если в книжках пишут правду — с таким хозяин расстаётся только вместе с жизнью.
Я почувствовал, как во мне разрастается любопытство и восхищение этим оружием. Руки буквально зудели, тянулись к клинкам.
— Танюшка, я, наверное, кое-что возьму, — разыгрывая неуверенность, сказал я. Танюшка вздохнула:
— Игрушки нашёл?
— Всё-таки… защита, — я опустился на корточки. — Ого!
— Я тоже покопаюсь, может, найду что поинтереснее. Одеяло, например, — сообщила она, обходя оружейную свалку.
— Не порежься, — машинально сказал я.
Среди клинков преобладали прямые шпаги и их производные. Я считал себя спецом по холодному оружию и всегда испытывал к нему слабость, как к оружию благородному, но сейчас у меня просто разбегались глаза. Я брал новые и новые образцы, выдвигал и рассматривал клинки, касался разнообразных гард и ножен, тянул, пробуя на прочность, потрескавшиеся широкие перевязи… Выбрать было очень трудно как раз из-за невероятного обилия, и скоро я понял, что ничего не выберу — как тот осёл, который сдох с голоду между двумя кучами моркови. Поэтому я просто закрыл глаза, встал, сделал два оборота и на ощупь поднял то, что попалось под руку.
— Выбрал? — насмешливо спросила Танюшка. Она сидела на корточках со своей стороны кучи, держа на коленях какой-то кинжал.
— У-гу… — отозвался я, разглядывая то, что мне досталось.
Мне повезло. Наверное — в награду за решимость. Ножны оружия оказались простые, обтянутые чёрной кожей и стянутые стальными скрепами. Рукоять тоже не восхищала — покрытая шероховатой кожей же (её обвивала прочно впрессованная металлическая нить), с навершием в виде шляпки гвоздя, защищённая ребристой гардой-раковиной и нехитрым плетением толстой проволоки (бронзовая, почему-то подумал я, хотя не знал точно). Лезвие — шириной в три пальца у основания, без выборок, гладкое — имело в длину сантиметров девяносто, не меньше, и к концу сбегало до двух пальцев ширины.
Поднявшись на ноги, я провёл несколько фраз. Танюшка смотрела без насмешки — она видела меня на дорожке и знала, что это серьёзно.
— Возьмёшь эту шпагу? — спросила она.
— Это не шпага, — ответил я, любуясь оружием. — Это палаш. У шпаги обе стороны заточены на всю длину, а лезвие в сечении — ромб или линза. А тут лезвие — клин, и обух заточен только на треть от острия.
— Спасибо за лекцию, — поблагодарила она. — Так ты его берёшь?
— Беру, — кивнул я. — Он, Танька, тяжёлый. Раза в три, если не больше, тяжелее рапиры, а я к ней привык. Смотри, как у меня медленно всё получается… и инерция какая, — я вновь показал несколько фраз.
— По-моему, всё нормально, — критически всматриваясь, сообщила Танюшка.
— Это тебе кажется, — вздохнул я. — У меня вся сила в скорости… А, беру его!
Ножны крепились на широкой перевязи. Причём на лопасти было место для второго клинка, а на груди — ещё один чехол. Я повздыхал и зарылся в кучу под ироничным взглядом Таньки, объяснив:
— Место же есть, а пустое — некрасиво.
Я больше ничего не успел найти — Танька, бесшумно что-то там раскладывавшая, подала голос:
— Ого, смотри!
Она протягивала мне арбалет. Вернее, мне сперва показалось, что арбалет — винтовочная ложа, покрытая поцарапанной лакировкой, короткий лук с толстой тетивой, металлический кованый спуск — красивое и не очень тяжёлое оружие. Я подержал его в руках и поднял глаза на девчонку.
— Может, мне этот арбалет взять? — задумчиво спросила она.
— Это не арбалет, — ответил я. — Это аркебуза.
— Ты меня за неграмотную не считай, — холодно заметила она, опасно сверкнув глазами. — Я даже картинку помню в учебнике. Аркебуза — это ружьё. С фитилём.
— Да нет, Тань, — не стал смеяться я. — То есть, правильно всё, это аркебуза. Но вот такие штуки — самострелы, которые стреляют не стрелами, а пулями — тоже называются аркебузами. Ты посмотри, там стрелы есть?
— Сейчас… вот, — она подняла в руке кожаный мешочек с завязкой, судя по всему — тяжёленький. — Ты прав, как всегда. Стрел нет, а это?.. — она раздёрнула завязку и удивлённо сказала: — Олег, это же подшипники!
Я принял мешочек — да, он весил ого-го. А внутри и правда оказались никелированные подшипники.
Ну что ж. Отличные пули. Но тоже наводит на мысли…
— Бери, — посоветовал я. — Метров на сто он бьёт наверняка, и не хуже пистолета.
— А как им пользоваться?
Вопрос был коварный. Но я не мог ударить в грязь лицом и, высокомерно хмыкнув, заявил:
— Ну, это просто. Смотри…
Это в самом деле оказалось «просто». Аркебуза имела странно современную конструкцию. Почти автоматный затвор отводился назад до упора, в отверстие наверху ложа вкладывалась пуля, затвор отпускали, и он чуть продвигался вперёд, фиксируя её в стволе. После этого аркебузу можно было вертеть, как угодно — пуля не выкатывалась. Правда, и разрядить оружие становилось возможно лишь выстрелом. Танюшка несколько раз вхолостую щёлкнула спуском, кивнула и продолжила поиски — похоже, и она увлеклась. За год нашего знакомства она набралась от меня немало, в том числе — и в плане любви к оружию.
Я смотрел, как она копается — с решительным видом, по временам сдувая с носа прядь русых волос — и, поймав себя на том, что широко улыбаюсь, поспешно вернулся к поискам.
Почти тут же я нашёл ещё один клинок — как подгадал, в пару к палашу. Это был ромбический в сечении кинжал в пол-руки длиной, с широко разведёнными и выгнутыми по сторонам клинка длинными усами гарды. Удобную насечённую рукоять венчал солидный конический набалдашник. Прикинув оружие в руке, я закрепил кинжал во второй петле лопасти — он подошёл идеально. Я даже подумал, что отсюда он и выпал.
Танюшка тоже нашла себе один клинок — широкий, в ладонь, плоский кинжал длиной сантиметров тридцать, с простой, но удобной пожелтевшей костяной рукояткой в мелких выемках. На одной стороне лезвия — в две трети длины где-то — шла пилка, и я уже настроился приколоться, что девчонки даже в оружии видят инструмент… но передумал. Пилка в самом деле могла оказаться полезней моего палаша.
Под руку мне попались три цельнометаллических кованых ножа с широкими концами — метательные, и я задумался. Олег Фирсов и Игорь Басаргин, которые постоянно тренировались метать ножи, учили и меня, но я оказался бездарным учеником… Правда, ножи мне понравились, и я сунул их — влезли хорошо — в чехол на груди, после чего встал, сожалеющим взглядом окинув кучу, которую приходилось оставлять.
Рядом с Танькой кроме арбалета, пуль в мешочке и кинжала, к которому она подобрала ножны, лежала широкая перевязь в мелких клёпках и короткий прямой нож. Сейчас она увлечённо тянула что-то из кучи — какой-то ремень. Я решил заняться поисками шпаги для неё, но меня остановил удивлённый возглас Танюшки:
— Олег, пистолет!
Она держала этот самый ремень в руке — патронташ с большой кобурой. В гнёздах ремня тускло поблёскивали патроны — штук двадцать. Они походили то ли на толстые сигареты, то ли на тонкие тюбики губной помады. Заполнены была половина гнёзд.
— Это револьвер, — я открыл кобуру (заметив, что в гнёздах под крышкой есть ещё семь патронов) и достал оружие. — Наган, семизарядный.
— Ты умеешь с ним обращаться?
— Теоретически, — признался я в ответ на вопрос девчонки.
— Я и теоретически не умею… Забирай и благодари за находку.
— Спасибо! — пылко и искренне ответил я, тут же перепоясываясь и подгоняя ремень по себе. Я прижал им перевязь — чтобы не болталась — и поймал брошенный на меня задумчивый взгляд Танюшки. — Я смешно выгляжу?
— Знаешь — нет, — медленно ответила она. И не договорила: — Вообще — наоборот… — а потом тряхнула головой: — Теперь медведи нам не страшны!
— Да нет, — огорчил я её. — Из нагана медведя не убить. Это опять-таки против человека оружие… Вернее его завалить из твоей аркебузы.
— Ага, значит, на медведей ты предоставляешь охотиться мне?! — возмутилась Танька. — Это по-джентльменски!
— Давай лучше тебе что-нибудь ещё найдём, — я присел было, но уткнулся палашом в пол и под насмешливым взглядом Танюшки вынужден был неловко поправить оружие. Да, кажется — надо привыкать… Пока что с оружием на поясе я ощущал себя скорее странно, чем по-мушкетёрски. Но вот зато клинок Татьяне отыскался сразу.
— А чего он такой длинный? — критически спросила она. Я вытащил из ножен — мягких, красной кожи — действительно почти метровый чуть изогнутый остроконечный клинок, заточенный с одной стороны, с овальной маленькой гардой, защищавшей рукоять под две руки. Клинок был тонкий и гибкий.
— Это корда, кавалерийская сабля, — объяснил я, — самое девчоночье оружие. Им можно рубить и колоть… Давай подгоним по тебе, вставай.
Девчонка послушно поднялась. Перевязь для корды, как я и ожидал, была сделана на спину; я накинул её так, чтобы рукоять поднималась над левым плечом, начал было, пропустив руки под мышки, подгонять ремень на груди у Танюшки, но внезапно страшно смутился — хотя ещё ни к чему не прикоснулся — и отдёрнул руки, надеясь, что не покраснел.
— Давай это… застегни, как удобнее, Тань.
Не поворачиваясь, она склонила голову и завозилась с ремнём — без единого слова. Я стоял сзади и молчал, злясь на себя. глупость какая-то — мы же с ней ещё на Земле в походах спали чуть ли не под одним одеялом, и… а тут словно обожгло.
— Так? — она повернулась ко мне, большим пальцем отбросив со лба волосы. Я кивнул. Потом — спохватился и спросил:
— Нигде не тянет?
— Всё нормально, — заверила она и провела ладонью под перевязью. — Глупо выгляжу?
— Знаешь — нет, — вспомнил я её недавний ответа на подобный вопрос.
— А ар… кебузу где носить?
— Тоже за спиной, — сообщил я. — Давай поищем ещё пули.
Мы немного покопались среди оружия. Я поймал себя на мысли, что мне хочется взять ещё несколько клинков и, чтобы не соблазнять себя, отошёл в сторону и достал револьвер. Откинул шторку барабана — «наган» оказался полностью заряжен, донца патронов медно поблёскивали. Запихивая оружие назад, я подумал, что трудно будет выхватить его быстро. Крышку, что ли, отрезать? Выпадать начнёт…
Навершие палаша снова попалось мне на глаза, и я только теперь заметил, что на этой плоской шляпке гравирован значок. Это была свастика — самая настоящая свастика, только скруглённая какая-то.
На миг во мне шевельнулось отвращение. Глубоко заложенное, генетическое, что ли? Но уже в следующую секунду я почти с испугом понял, как совершенен и уместен этот рисунок. И отвёл глаза, решив, что палаш от него хуже не станет. Правда — мысль всё-таки странная.
Что совершенного в свастике?!
— Смотри, Олег, перчатка! — Танюшка, отчаявшись, похоже, найти пули, подошла ко мне, держа в руке перчатку — левую. Это была крага — высокая и жёсткая, хотя тонкая на вид, жёлто-коричневого цвета и потрескавшаяся. — На, примерь!
Я примерил. И обнаружил две странные вещи. Во-первых, ладонь — от запястья до кончиков пальцев — была подшита тонкой металлической сеткой. Я вспомнил, что читал про такие вещи в «Графине де Монсоро» — кстати, до конца книжку не осилил. А второе…
У меня маленькая рука. Довольно-таки хорошо набитая — и рукоятью рапиры, и гантелями, и черенком лопаты — но маленькая даже для мальчишки.
А перчатка была мне впору. И я почти с испугом подумал, что носил её до меня такой же мальчишка, как я, а потом он…
Меня тряхнуло нервной дрожью — словно заглянул в холодную пропасть, где не различишь, что там — на дне, и только ветер доносит то ли гул ледяного потока, то ли запах гниения…
— Я возьму это, спасибо, Тань, — с этими словами я убрал крагу под перевязь. Она кивнула — рассеянно, даже не посмотрев на меня, потому что водила пальцем по освободившемуся участку пола. Потом — подняла на меня свои серьёзные зелёные глаза:
— Смотри, что тут написано.
С удовольствием придерживая рукоять палаша, я обошёл раскиданную нами кучу оружия и, нагнувшись, в самом деле увидел надпись. Кто-то неизвестно когда выцарапал на каменном полу английское слово или аббревиатуру.
Белые штрихи на сером:

TRAP

По английскому у меня была четвёрка. Может быть, даже не вполне заслуженная, и я мог только смотреть на это слово с умным видом. Танька, не поднимая головы, продолжала водить пальцем по штрихам. Потом сказала:
— Тут написано по-английски — ЛОВУШКА, Олег.
У неё по этому языку было «отлично».

Мы будем жить с тобой в маленькой хижине
На берегу очень быстрой реки.
Никто и никогда, поверь, не будет обиженным
За то, что когда-то покинул пески.

На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень тихой реки,
В дебрях густых у священной воды,
В тихих лесах у безымянной реки.

Движенья твои очень скоро станут плавными,
Походка и жесты — осторожны и легки.
Никто и никогда не вспомнит самого главного
У безымянной и быстрой реки.

На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень тихой реки,
В дебрях густых у священной воды,
В тихих лесах у безымянной реки.

А если когда-нибудь случится беда —
Найди белый камень там, где скалы у реки.
Прочти, всё, что высекла холодная вода —
Но ты эту тайну навсегда сбереги.
На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень быстрой реки…

Владимир Бутусов

* * *

Впервые за несколько дней мы были по-настоящему сыты. Впервые — сидели у огня в помещении. Впервые — на одеялах, которые ещё немного попахивали сыростью.
Прежние хозяева (или захватчики?) этой башни запасли огромную поленницу сухих, звонких берёзовых и ольховых дров на втором этаже, куда уводила винтовая лестница (она же вела и к люку, выходившему, наверное, на крышу, на сторожевую площадку — но мы туда не полезли). На поленнице лежали тонкие, но прочные и лёгкие серые одеяла — Танюшка, осмотрев и подёргав их, сказала, что это настоящая верблюжья шерсть. Одеял было десятка три, все — не новые, но чистые. А за поленницей — в промежутке между ней и стеной — нашлись совершенно неожиданно слегка подмокшие сухари и несколько консервных банок с незнакомыми этикетками на непонятном языке, мне показалось — голландском. Консервы были тронутые ржавчиной, но не вздувшиеся, и Танюшка сварила в найденном тут же котелке овощной суп с мясом, а с сухарями сделали бутерброды. Пока она занималась этим, я перетаскал вниз часть дров и половину одеял, из которых устроил два лежбища. В щель дверного косяка забил пару кинжалов и, удовлетворённо попинав дерево, вернулся к костру как раз в тот момент, когда Танюшка объявила о готовности ужина.
От сытости я прибалдел и откинулся на сложенное валиком одеяло. С оружием чувствовалось совсем иначе, чем без него. Танюшка, сидя напротив, рассматривала мою куртку.
— Продрал, а у меня ниток нет, — вздохнула она, — расползётся…
— Не расползётся, — ответил я, — немецкая, надёжная.
— На завтра консервы и сухари ещё есть, а потом — всё, — подвела она итог и засмеялась: — Вот, а? Три часа назад и об этом не мечтала, а теперь недовольна!.. Котелок и одеяла надо взять, а?
— Возьмём, — кивнул я и встрепенулся: — Э, в смысле?
— Ну, мы же не тут останемся, — пожала плечами Танька. — Надо всё равно искать людей.
— Надо… надо ли? — и я быстро, но обстоятельно рассказал о том, что было ночью. Танюшка сидела, не сводя глаз с меня. Молчала. Потом вдруг сказала:
— Поучи меня фехтовать, Олег.

* * *

Ручей тёк по склону холма за блокгаузом — куда-то вниз, в сырость, где, похоже, была речка — один из притоков Цны. Тут я и нашёл их — хозяев этого места.
Шесть скелетов лежали в русле ручья — один на другом, так, что перепутались кости. Не знаю, принесли их сюда уже мёртвыми или убили прямо тут. Но что они были убиты — сомнений не возникало. Черепа — рассечены, кости — переломаны во многих местах.
Я набрал воды выше по течению и ещё раз всмотрелся.
Да. И эти скелеты принадлежали подросткам…
…На этот раз я заклинил дверь ещё прочнее. Танька сидела, закутавшись в одеяло и внимательно смотрела на меня.
— Ещё убитые? — догадалась она с ходу. Я кивнул, ставя котелок у огня и с размаху садясь на одеяла. Содрал с ног туфли и носки — от них воняло. — Завтра постираю. — тут же сказала девчонка, и получилось как-то совершенно не обидно, естественно. — Много?
— Шесть, — я подёргал себя за волосы и тяжело вздохнул: — Тань, я так понимаю. Минимум десять наших ровесников-англичан погибли тут больше двух лет назад. Но и сейчас тут есть какие-то люди… и ещё кто-то. Тань, — я глянул ей в глаза, — тут опасно. Очень. И я не знаю, сможем ли мы в ближайшее время отсюда выбраться. Вот так.
— Удивил, — задумчиво сказала она. — Я, Олег, давно это поняла, только боялась вслух самой себе признаться… Что будем делать?
— Искать способ возвращения, — я подбросил в огонь поленце. — Но завтра мы уйдём, Тань. Тут, конечно, хорошо. И тепло, и не капает. Но нас тут могут прибить, как тараканов. Особенно если нас и правда… выследили. Хочется надеяться, конечно, что тут есть и положительные герои… А сейчас давай спать, Тань, — и я начал стягивать футболку, предвкушая, как лягу в почти настоящую постель.
Закутавшись в одеяло, я улёгся как можно удобнее — лицом к огню. Танька всё ещё сидела, потом спросила вдруг:
— Олег, ты меня не бросишь?
Я аж снова сел.
— В каком с-с-смысле?!
— В самом прямом, — Танька не спускала с меня взгляда. — Решишь, что медленно иду… или что хлопотно вообще со мной…
— Тань, — нерешительно сказал я, — ты чего несёшь? Ты не заболела? Как это я тебя брошу?
Вместо ответа она тоже начала укладываться. Я ещё какое-то время посидел в одеяле, пытаясь «отойти» от заявления девчонки, потом покачал головой и улёгся, так и не восстановив душевного равновесия.
— Доберёмся до Цны и пойдём берегом на север, — сказал я в потолок.
— Там болота, — из-за огня ответила Таня.
— Может, это и к лучшему, — я подобрал одеяло, подоткнул плотнее. Потом, вздохнув, дотянулся, выпростав руку — и положил рядом револьвер.
На всякий случай.

* * *

За ночь я закопался в одеяла так, что с трудом отрылся обратно. И пригрелся так, что снаружи показалось холодно. Не высвобождая рук, я высунул нос и один глаз наружу…
…Танюшка стояла в проёме открытой двери голышом. Упершись ладонями в притолоку и чуть наклонившись вперёд — так, что лучи восходящего солнца залили золотом её спину и… то, что ниже. А потом она, словно купаясь в солнечном свете, встала боком и прижмурила глаза…
…Нет, в принципе, я, конечно, знал, что, как и где у существ противоположного пола находится. И не только по теории или там фоткам-порно, попадавшим в нашу компанию, но и в живую. Постельного опыта у меня, конечно, не было, но вы мне покажите мальчишку, который дожил до четырнадцати лет и не «щупался» с девчонками под видом какой-нибудь «игры»? Короче, я великолепно представлял себе, где что у «них» находится и как выглядит.
Но…
Я и раньше, бывало, «дорисовывал» себе то, что скрывает Танюшкин купальник — особенно по вечерам, лёжа в постели, на грани бодрствования. Потом приходили те самые — причудливые и головокружительные — сны. Фантазии были сладкими и немного пугающими, потому что следующим шагом были мысли о вполне естественном продолжении, о том, что у нас с Танюшкой и это когда-нибудь будет наяву… а я не знал, что думает об этом она. Только вот ни сны, ни фантазии не шли ни в какое сравнение с этим обычным зрелищем — обнажённая девчонка, купающаяся в утреннем солнце. Мне вдруг представилось, как я откидываю одеяло… встаю… подхожу к ней… обнимаю…
Я зажмурил глаза и завозился, словно просыпаясь. Услышал, как легко и быстро прошуршали мимо девчоночьи шаги.
— Та-ань?.. — сонно позвал я её и сел, расставив ноги и не откидывая одеяло. Зевнул и помотал головой. — Доброе утро.
— Доброе, — она появилась сбоку — уже в купальнике, запрыгивая в джинсы. — Поедим бутербродов, консервы на вечерний привал, — я кивнул, изо всех сил стараясь сделать вид, что ещё не вполне проснулся. — Кстати, — она вроде бы усмехнулась, судя по голосу, — ты в курсе, что кое-кто в Кирсанове называет нас «хорошей парой»?
— А? — я не нашёл ничего лучшего, как оглянуться через плечо в её сторону. — Это кто же нас так называл?
— Ну, это в целом не важно, — она накинула ковбойку и принялась скатывать одеяла — пару, одно в другое. — Кстати, носки я постирала, и они уже высохли. И возьми тоже пару одеял… И ещё раз покажи мне, как влезать во всю эту сбрую.
— Мне и самому надо потренироваться, — признался я, становясь на колени и начиная сворачивать те одеяла, с которыми уже сроднился. — Всё-таки согласна со мной — идём вдоль реки на север? — Танюшка кивнула. — Больше ничего тут искать не будем? — она покачала головой и улыбнулась. Потом уже озабоченно сказала, перестав валять дурака:
— Ты цнинские леса хорошо знаешь?
— Не очень, — признался я, — вернее — не все, но левобережье знаю. Да и ты знаешь.
Она снова кивнула. И задумчиво спросила вдруг, глядя по сторонам:
— «Ловушка»… Всё-таки — кто они были и что имели в виду? И что тут вообще происходит?
— Спросила, — вздохнул я и начал одеваться, но подмигнул и добавил: — Ничего, разберёмся!
…Одевшись и затянув ремни снаряжения, я с удовольствием прошёлся по комнате. Поймал немного ироничный взгляд Танюшки, но не смутился, а наоборот — раскланялся перед ней, как мушкетёр в кино.
— А знаешь, красиво, — немного удивлённо, но искренне призналась она и вздохнула: — Влезу-ка и я в свою снарягу…
Я хмыкнул. Вообще настроение оказалось хорошим — мы ели стоя, то и дело начинали смеяться и вообще откуда-то всплыла уверенность, что всё ещё будет хорошо. Потом мы влезли всё-таки на верхнюю площадку — и картина стала намного яснее. Оттуда открывался неплохой вид.
— О, — я приставил ко лбу ладонь. — Забирать надо на северо-запад, тогда обойдём болота и Ляду — помнишь такую речку?
— Помню, — Танюшка кивнула, нахмурилась и выдала: — И выйдем… м-м… где-то за Тулиновкой. Если мерить нашими мерками. Но вообще там тоже болота вдоль реки.
— Обойдём, — предложил я и, подумав, смущённо извинился: — Ты прости, Тань, но я твои вещи нести не смогу. У меня руки должны быть свободными.
— Ой, глупости какие, — нахмурилась она. — Я и сама отлично могу нести своё.
— Вот и хорошо, — кивнул я и ещё раз огляделся…
…Когда я читал «Хранителей» Толкиена, то всегда внутренне замирал над строчками, где описывались Чёрные Всадники. Их безликость была притягательнее и страшнее, чем самые жуткие описания — пятна тьмы, вокруг которых замирало всё живое. И сейчас, стоя на верхней площадке башни, я испытал то же чувство.
В каком-то километре от башни (не в той стороне, откуда мы пришли, а перпендикулярно нашему движению), где плоский холм поднимался над лесом, на его вершине стояли несколько человеческих фигур, казавшихся чёрными. И каким-то… чутьём я хорошо ощутил: они смотрят сюда.
— Вниз, Тань! — зашипел я, но она уже и сама заметила чёрные фигуры. Мы ссыпались вниз, соскочили в траву из двери и бросились в лес — как два испуганных кролика, если честно. Снаряжение мешало мне бежать, да и сам я держался позади — сжав в руке револьвер и оглядываясь.
Вроде бы нас никто не преследовал, но мы отмахали по лесу бегом километра два — наверное, с излишним шумом. И остановились только в каком-то глухом буреломе, около ручейка, где толклись комары.
Я встал на колени и долго пил с руки, отгоняя другой мошкару. Танюшка озиралась, потом тихо спросила:
— А чего мы так испугались? Может, это наоборот… какие хорошие?
Я медленно поднялся на ноги, вытер мокрой рукой лицо и так же медленно покачал головой. Я не знал, как описать охватившее меня ощущение при виде тех чёрных фигур.
Но одно знал точно. Ничего «хорошего» в них не было.
Я вновь достал из кобуры револьвер — большой, с вытертым местами воронением. И подумал — а смогу ли я выстрелить из него в человека? Я не был уверен, что сумею это сделать, защищая себя.
Но был почти уверен — сумею, если придётся защищать Танюшку.
С ней, пока я жив, не должно случиться ничего плохого.
— Нет, Тань, — покачал я головой. — Едва ли они хорошие.

* * *

Со смеху мы влетели в болотистую низину ручья. Было душно, под ногами хлюпало, одежда прилипла к телу. Комары висели над нами и наслаждались.
— Знаешь что, Тань? — решился наконец сказал я. — Это неприятно, но это реальность. Ландшафт-то тут такой же, как у нас. А вот природа… Мы от самого Кирсанова идём по лесу, а где у нас такое видать? Вот это болото — я его не помню.
— Я тоже, — призналась Танька и, достав нож, начала чистить ногти. Это я замечал за ней и раньше. И было это признаком волнения. Кроме того, это демонстрировало — я успел изучить — то, что Танюшка перекладывает всю ответственность на меня.
Мда. Очень вовремя.
— Ладно, — я махнул рукой в ту сторону, где вроде бы имелось повышение. — Пойдём туда. А там посмотрим.
— Олег, — Танька убрала нож и посмотрела мне прямо в лицо. — А они — ну, эти! Нас не догонят?
— Не знаю, Тань, — честно ответил я. — Сейчас их нет, а потом — нет, не знаю. Пошли…
…Я оказался прав. Мы выбрались из заболоченного бурелома в обычный лес примерно через полчаса, и я удовлетворённо-гордо огляделся — так, что Танюшка фыркнула:
— Орёл, орёл.
— Орёл не орёл, — скромно ответил я, — а между нами и ими сейчас это болото.
— Часть которого — у нас в обуви, — довольно ехидно добавила Танька.
— Вредный ты всё-таки человек, Тань, — задумчиво сообщил я, убирая наган. — Честное слово.
Она гордо задрала свой прямой носик — я ей, кажется, польстил. Что вполне естественно. Я мысленно поставил себе плюсик и предложил:
— Пошли?..
…В сосновом редколесье почва была песчаная. Я таких сосен не видел никогда в жизни — в обхват, не меньше, с медно-красными стройными стволами и раскидистыми кронами где-то высоко в небе. Мне вообще-то сосновые леса не нравятся — в них пусто и гулко, словно деревья рассорились друг с другом. Но в этом лесу всё было особенным, а воздух казался лёгким и пахучим.
Мы разулись и шли, помахивая обувью и носками — сушили их по возможности. Шишки и иголки тут почему-то под ноги почти не попадались — не то, что у нас на Прорве, идти было приятно, и мы просто шагали рядом.
— Такое ощущение, — вдруг сказала Таня, — что близко река… Но до Цны ещё ой сколько… Может, мы выходим к Ляде?
— Не может быть, — уверенно сказал я в ответ. — Мы не могли так ошибиться. Это просто потому что в сосняке всегда так кажется.
— Может быть, — кивнула Танюшка и тяжело вздохнула, но ничего не добавила. А я не стал спрашивать. Ясно было, что ничего оптимистичного в ответ я сейчас не услышу.
А песок был тёплым, сухим и сыпучим. Танюшка обогнала меня и вышагивала впереди — ушагала довольно далеко… и вдруг остановилась и как-то напряглась, а потом я услышал её голос:
— Ну, что я говорила — река…
Но голос у неё был странно неуверенный. И через секунду я понял — почему.

* * *

Сперва мне показалось, что мы стоим на высоком озёрном берегу. Налетавший тёплый ветер ерошил нам волосы, слева и справа метрах в десяти от наших ног лежала водная гладь. Но потом до меня дошло, что это не озеро, а река — непредставимо широкая, чудовищная река, чей противоположный берег терялся у горизонта… и мы стоим в том месте, где она делает петлю. Прямо перед нами — километрах в двух — лежал похожий на запятую лесистый остров, за ним разворачивался широченный, величественный изгиб плёса, красивого, как на фотках. Слева виднелись ещё несколько островков — поменьше.
— Да это же Волга! — ахнула Танюшка и нагнулась вперёд, отставив мягкое место, обтянутое джинсами. Я на это даже не обратил внимания. Во-первых, я с опаской смотрел на этот обрыв, стараясь держаться подальше (не терплю высоту!) — и мне хотелось оттащить Танюшку.
А во-вторых — до меня дошло, что мы видим.
— Тань, — я сглотнул. — Это я знаю, что это. Это Ергень-река.
— Какая Ергень-река? — сбивчиво спросила Танюшка, наконец (уф!) выпрямляясь и делая шаг назад.
— Егрень-река, — повторил я. — Она текла на месте Цны… только была намного шире и полноводнее… В палеолите. Нам же говорили на географии.
— Не помню, — замотала головой Танюшка. — Мы что же, в прошлом?!
— Н-н… нет, не думаю, — решительно ответил я. — Просто в этом мире эта река уцелела… Какая она огромная!
— И красивая, — добавила Танюшка с теми же нотками восхищения, что звучали и в моём голосе. — Пойдём вдоль неё?
— Знаешь, Тань… — я помедлил. — Нам лучше переправиться.
И подумал — чем больше препятствий будет между нами и теми — тем лучше. Полезней для здоровья.
— Переправиться?! — Таня удивлённо оглянулась на меня. — Ты что, заболел?! Тут километра четыре!
— Да побольше, — прикинул я. — Но течение слабенькое. Построим плот…
— Чем? — коротко и язвительно спросила девчонка. Мне осталось только издать неопределённый звук. — А плаваешь ты…
— Как топор я плаваю, — поспешно добавил я, чтобы не давать Танюшке возможность пространно изложить мою характеристику, как пловца. — Знаю. Значит, будем думать.
— Ой, смотри, Олег! — Таня отвлеклась от темы переправы. — Смотри, кто… это же мамонты!!!
Я повернулся в сторону, куда она вытянула руку — и тоже лишился на какое-то время дара речи. Танюшка не ошиблась, хотя это было и невероятно. В каком-то полукилометре от нас — на «нашем» берегу — к воде подходили неспешно шесть огромных рыже-шёрстных животных. Мы видели раскачивающиеся хоботы и загнутые почти в кольцо бивни. Передний мамонт оглушительно затрубил, откинув голову и подняв хобот. Мы с Танюшкой невольно шарахнулись назад, переглянулись и засмеялись.
— Наши слоны — самые лучшие, покупайте русских слонов! — сквозь смех процитировал я фразу из нового мультика «Следствие ведут Колобки», который мы видели недавно.
— А смотри, — полусерьёзно добавила Танюшка, — выходит, и правда, Россия — родина слонов!
Я хотел сказать, что и не сомневался в этом. Но не успел.
Пока я — какую-то секунду — обдумывал, что вижу, Танюшка (ещё раз подтвердив, что реакция у девчонок быстрее, чем у парней) выкинула руку:
— Смотри! Это же… лодки!!!
До меня дошло, что это действительно лодки. Они вышли из-за острова: одна впереди, следом — ещё пять… шесть! Из-за дальности расстояния невозможно было понять, кто в них и сколько там людей. Танюшка схватила меня за плечо, и опять я опоздал понять — те шесть лодок настигли первую, окружили…
День был солнечный. Мы не могли — я уже сказал — увидеть людей, но зато увидели острые вспышки над лодками. Словно разбрызгивала искры электросварка, только беззвучно.
— Олег, это же бой, — выдохнула Танюшка. — Они убивают друг друга!
Я не ответил, только ощутил, как меня натянуло — словно трос натягивают на барабане.
Красив был этот речной плёс, и зелёный, словно с картинки, остров, и мамонты, и жёлтый песок пляжа правее нас, и небо над Ергенью, и лес позади нас.
И посреди этой красоты сверкали над лодками клинки. И, если приглядеться, можно было видеть, как падают в воду тёмные пятнышки…
Мы с Танюшкой окаменели. Я прижал её ладонь у себя на плече своей рукой и даже не думал, могут нас заметить с воды или нет… и что будет, если заметят.
Кажется, это продолжалось не очень долго. На воде осталось четыре лодки — кажется, те, кого преследовали, сумели потопить две вражеские, но и сами пошли на дно. Уцелевшие развернулись и начали уходить обратно за остров.
— Ты всё ещё хочешь переправиться? — хрипловато сказала Танюшка.
— Тань, надо, — ответил я, и Танюшка убрала руку с моего плеча. Вздохнула и неожиданно сказала:
— Надо… Пошли, спустимся на берег и будем искать плавник.

* * *

Если честно, я боялся спускаться на берег. В основном — из-за мамонтов, а ещё — из-за того, что не знал, не засекут ли нас там. Но, пока мы искали спуск, мамонты куда-то ушли, а лодки выскользнули из-за острова и растворились где-то в речной дали.
Тропинка не находилась, и мы, махнув на всё рукой, съехали по песчаному обрыву — там, где он вроде бы не выглядел особо крутым. Съехали удачно, даже оставшись на ногах.
На пляже на нас навалилось чувство незащищённости. Горизонт отодвинулся, река казалась необъятной, а я вдруг с испугом сообразил, что обратно наверх — по крайней мере, здесь — мы вылезти не сможем.
— Вон там плавник, — Танюшка указала на кучу примерно в трёхстах метрах от нас. Там действительно лежала целая полоса обкатанных, выбеленных песком, водой, ветром и солнцем деревяшек — наверное, напротив берега было какое-нибудь течение. Я пошёл первым, размышляя, как и чем скреплять всё это барахло. Ясно же было, что решать эти вопросы мне.
На этот раз я увидел то, что увидел, раньше Тани. И это, пожалуй, было хорошо.
За первым обглоданным белым стволом лежал человек.
Мокрый песок вокруг него почернел от крови…
…Танюшка повела себя спокойно и выдержанно. Она, правда, поднесла к губам ладонь, а глаза расширились. Но вопрос, который она задала, был деловитым и быстрым:
— Он жив?
— Не знаю… — замялся я. — Это парень с одной из тех лодок, наверное…
Мальчишка был чуть постарше меня. Он лежал ничком, неловко вывернув левую руку; правая пряталась под туловищем. Хотя лицо и было повёрнуто в нашу сторону, мы его не видели — светло-русые мокрые волосы, очень длинные, скрывали его полностью. Из одежды на мальчишке были явно самодельные, с грубым швом, кожаные штаны — и то ли напульсники, то ли небольшие брассарды на обеих руках, тоже из толстой кожи, с металлическими заклёпками.
— Он ранен, Олег, — Танюшка чуть присела. — Ему надо помочь!
— Да, конечно, — я решительно шагнул вперёд. У меня был охотничий опыт, а крови я вообще никогда не боялся; в походах нам приходилось иметь дело с травмами и ранами своих же товарищей. Танюшка присела рядом со мной, но по другую сторону тела.
— Он дышит, — сказала она. Побледнела — это я заметил. Кажется, и я — тоже; одно дело — распоротая стеклом пятка или порез ладони, а другое — ранение, от которого кровь пропитала песок. — Олег, как же он доплыл?!
— Помоги перевернуть, — вместо ответа сказал я и подсунул руки под грудь и живот мальчишки. По мне прошла дрожь — правая рука попала в липкое и горячее.
— А-а-а… — однотонно и почти музыкально простонал мальчишка. Сцепив зубы, я подал тяжёлое тело на Танюшку, а она осторожно уложила его спиной на песок. И, охнув, отвернулась. А я не успел, да и нельзя было, коль уж взялись помогать.
Мальчишке распороли живот — рана была широкой и кровоточила из-под ладони, которой он неплотно зажимал живот.
— Вот ведь… — я с усилием проглотил кислый комок. Странно — в свои четырнадцать лет я умел потрошить и свежевать добычу…
Но распоротый пацан — это совсем другое дело.
— Тань… — успел сказать я и, отвернувшись, рухнул на четвереньки, после чего не по-хозяйски распорядился съеденным утром. Потом стоило немалого труда заставить себя повернуться. — Тань, мы ничего не можем сделать. Он, кажется, в печень ранен… — я отплюнулся блевотиной.
— Я вижу, — Танюшка взяла обеими руками свободную ладонь мальчишки, потом убрала с его лица волосы. И я увидел, что его глаза — серые с золотистыми точками — открыты. Зрачки мальчишки были расширены, губы побелели, шевельнулись… зубы ало поблёскивали от крови. — Мальчик, — это прозвучало глупо, — ты живой?
— Он может не понимать русского, — не скажу, что мне было жаль незнакомого парнишку, но что-то такое давило в груди. Неприятное и непонятное.
— Наши… — белые губы зашевелились снова, — русские… рус… ские… — он, словно слепой, пошарил свободной рукой, наткнулся на коленку Тани и сжал её. — Я… ум… мираю…
Он вытянулся на песке. Вздрогнул длинно. Глаза странно остыли, рука упала с Танюшкиной ноги на песок — бесшумно. Вторая рука тоже сползла, открыв рану — но та уже не кровоточила.
Я подумал ещё раз, как он мог плыть с такой дырой.
Танюшка заплакала навзрыд.

Белый снег,
Серый лёд,
На растрескавшийся земле…
Покрывалом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле…
А над городом плывут облака,
Закрывая солнечный свет.
А над городом жёлтый дым…
Городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды по имени Солнце…

И две тысячи лет —
Война!
Война без особых причин.
Война — дело молодых,
Лекарство против морщин.
Красная-красная кровь
Через час — уже просто земля,
Через два — на ней цветы и трава,
Через три она снова жива
И согрета лучами Звезды по имени Солнце…

И мы знаем,
Что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живёт по законам другим
И кому умирать молодым…
Он не помнит слова «да» и слова «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имён,
Он способен дотянуться до звёзд,
Не считая, что это сон,
И упасть, опалённым Звездой по имени Солнце…

Виктор Цой

* * *

Мы с Танюшкой похоронили неизвестного русского мальчишку тут же, под берегом. Оттащили его туда… Сперва я потащил за ноги, но Танюшка вдруг закричала, продолжая плакать, что я фашист и зверь, что она меня ненавидит и, не переставая всхлипывать, перехватила тело под мышки и помогла дотащить так, чтобы не моталась голова. Я нашёл плоский камень и выцарапал на нём одним из метательных ножей:

Неизвестный мальчик, русский,
примерно 15 лет
Погиб

— Таня, какое сегодня число?! — окликнул я девчонку, что-то искавшую дальше по берегу. Она отмахнулась. Я сосредоточился, припоминая… и вдруг с испугом понял, что не помню этого, сбился!!! Двадцать шестое?! Двадцать седьмое?! Двадцать пятое?!. Кажется, двадцать шестое… Я выцарапал дальше:

26 июня 1988 года

Танюшка принесла охапку какой-то травы. Сказала, глядя в другую сторону — на реку.
— Вот… это чтобы песок не на лицо…
…Я обрушил часть берега и положил сверху камень. Какие-то обрывки мыслей и слов крутились каруселью в мозгу, как осенние листья, вскинутые ветром. Песок был сырой, но сох на глазах, становясь неотличимым от общего фона берега.
Вот и всё.
— Олег, извини, — попросила Танюшка, — я гадости тебе кричала…
— Ничего, — коротко отозвался я.
— Обними меня, пожалуйста, — жалобно сказала она, — мне страшно.
Я положил левую руку ей на плечи. Не обнял, а именно положил, без каких-то мыслей. Да и Танюшка, похоже, ни о чём не думала, кроме того, чтобы найти хоть какую-то защиту от страха.
— Мы умрём здесь, Олег, — её плечи вздрогнули под моей рукой.
— Нет, — со всей возможностью твёрдостью ответил я. — Нет, Тань. Пошли строить плот. Мы умрём, если будем сидеть, сложив руки.
— Да, конечно, — Танюшка встряхнулась — и физически, и морально, — пошли.

* * *

Ни я, ни Танюшка никогда в жизни не строили плотов, хотя в теории знали, как это делается, да ещё и не одним способом. Дело осложнялось тем, что у нас не было инструментов или хотя бы верёвок, и мы вынуждены были поступать, как поступали, наверное, самые-самые первобытные люди — сплетать ветви отдельных стволов и надеяться, что эти крепления не развалятся посреди реки. Меня это особо беспокоило. Я работал и представлял себе, как где-нибудь на полпути к острову всё это сооружение разъезжается — и…
Беспокоило даже не столько то, что я утону, сколько то, что я позорно утону на глазах у Танюшки.
После этого останется только сгореть со стыда. Не вполне, правда, понятно, как это осуществить, если я утону…
Сплетала ветки Танюшка — уже в воде, стоя в ней по колено, — а я таскал подходящие деревяшки и поглядывал по сторонам. Плавник отлично держался на воде и, хотя плотно подогнать его ствол к стволу не удавалось, становилось ясно, что, если не случится ничего особенного, мы, пожалуй, переплывём Ергень. Часа за полтора-два.
Напоследок я нашёл две относительно прямых, но разлапистых на концах ветки — а Танька наскоро переплела эту разлапистость, чтобы обеспечить хотя бы минимальный гребной эффект.
— Можно сесть, спустив ноги в воду, — предложила она, но я помотал головой:
— Нет, эта халабуда и так еле пойдёт, а тут ещё мы тормозить будем.
Опять-таки я не признался, что просто боюсь сидеть, спустив ноги в глубокую воду — в голову сразу начинала лезть всякая чушь про осьминогов и акул… хотя, казалось бы, откуда им тут взяться — в реке?
Мы разделись до пояса снизу, разулись и умостили одежду, одеяла и оружие на поднимающихся повыше ветках. Танюшка уселась на носу; я столкнул плот подальше и, забравшись на него сам, взял второе весло.
Конструкция «ходила» под нами, что и говорить. Но я успокаивал себя тем, что скандинавские драккары тоже не сколачивались, а «сшивались» сосновыми корнями и ещё как «ходили»… а как ходили?! Только драккары не были так неповоротливы на плаву — нас сносило втрое быстрее, чем мы продвигались вперёд, вынося на плёс, за остров. А мне почему-то не хотелось там оказаться.
…Странный — визгливый и ухающий — звук разнёсся над рекой, разбился об остров, вернулся эхом: «Вип-випа-а-а!!!» Мы обернулись (лодка бы точно перекинулась!), и Танюшка сдавленно пискнула, молча выбросив руку в сторону покинутого нами берега.
Там, где мы стояли, когда вышли на берег, чернели несколько плохо различимых, но всё-таки явно человеческих фигур. Одна поднесла к лицу длинную трубу…
«Вип-випа-а-а!!!» — взвизгнуло над рекой.
— Это за нами, — сказал я. Странно, но большого страха я не ощущал, скорее — острое волнение, как во время игр в войну два года назад. — Гребём, Тань.
Грести мы оба умели, но «вёсла» досадно и раздражающе проскакивали в воду, почти не увеличивая скорости плота. Точно — нас выносила на плёс… но и берег становился чуть-чуть, а ближе. Я оглянулся снова. На мысу никого не было, но спокойней мне не стало. Теперь я точно знал: неизвестный враг нас выследил.
Возле острова течение резко — почти пугающе — убыстрилось. Мы бросили грести, глядя на обрывистый берег, из которого торчали древесные корни. Деревья нависали над нашими головами, но что там ещё — на острове — понять было невозможно.
— Башня, Олег! — выкрикнула Таня. На нас упала ледяная тень, я в самом деле увидел над берегом приземистую каменную башню… но уже в следующий миг она потерялась из виду.
На плёс нас вышвырнуло с почти ракетной скоростью. Тут оказалось чудовищно мелко — я загрёб и достал дно! Вода оказалась очень прозрачной, и мы буквально обалдели, увидев, сколько под нами ходит рыбы и каких размеров она достигает! Я плохо разбирался в рыбах, Танюшка — немногим лучше меня, но что до величины — даже если учесть, что под водой всё кажется больше, то всё равно: тут ходили чуть ли не метровые рыбины! Потом они все как-то неспешно разошлись в стороны, и Танька сказала:
— Ого.
В самом деле — «ого». Мимо плота проскользила «будка» с телевизор размером, за которой волоклись два кнута усов. Сом имел в длину метров десять, не меньше! Я окаменел на своём месте, даже не в силах потянуться за наганом, и сидел так, пока вода не потемнела вновь, да Таня не окликнула:
— Чего ты не гребёшь?
Я поспешно заработал веслом.
На берегу, к которому мы всё-таки приближались, из кустов вылезло к воде пить какое-то здоровенное животное. У меня было всегда хорошее зрение, и я мог бы поклясться, что это был шерстистый носорог! А что — если тут есть мамонты…
— Как думаешь — попаду? — нарушила ход моих размышлений Танюшка. Она положила «весло» себе на колени и держала в одной руке аркебузу, а в другой — пулю. Резинка её плавок сползла чуть вниз, и я не без труда сообразил, о чём она говорит. Рядом с плотом — совсем близко — держала курс большая и невозможно надменная щука.
— Целься ниже, — предложил я. Охотиться Танюшка не любила, но рыба — другое дело… а голод — не тётка и не дядька. Она ловко зарядила оружие и прицелилась — как я её учил, когда мы стреляли из моей «мелкашки». Аркебуза упруго и сильно щёлкнула, коротко бухнула — не булькнула даже! — вода и… всплыла щука. Череп у неё был пробит, рыба делала судорожные движения, но, прежде чем она ушла вглубь, Танюшка с торжествующим воплем цепко ухватила добычу за хвост и, беспощадно насадив на один из сучков, повернулась ко мне с видом удачливого сорокопута-жулана:
— Ты видел?! — ликующе спросила она, и я улыбнулся в ответ:
— Видел, видел…
— Так, ты греби, — деловито достала Танюшка свой нож, — а я её сейчас прямо… чтобы сразу, как пристанем, а консервы сэкономим.
— Ладно, ладно, — согласился я. Танюшка, что-то мелодично напевая, занялась рыбой, выкидывая отходы прямо в реку. Судя по всему, она вполне освоилась, а я, если честно, с каждой минутой всё больше мечтал добраться до берега.
— Мы её запечём в глине, — разворачивала грандиозные планы Танюшка. — Жаль, что соли нет, но ничего, воспользуемся золой… и будет вкусно… оп! Нет, всё-таки я очень меткая — с первого выстрела, и наповал, только булькнуло… На животных охотиться противно, что бы ты ни говорил, а тут здорово…
Она ещё что-то говорила. Но я, если честно, отключился. Я напряжённо обдумывал вопрос: почему те люди — на обрыве — трубили? Просто так? Да нет, если я что-то вынес из прочитанных книжек — они подавали сигнал…
Наверное, всё-таки есть в мире какие-то злые силы, внимательно следящие за тем, что мы думаем и чего боимся. Иначе никак нельзя объяснить случившееся дальше.
Меня словно подтолкнули — я обернулся и обмер. За нами шла лодка — наверное, выскочила из-за того же острова и быстро нас нагоняла, между нами было метров двести, не больше! И лодка шла очень быстро — длинная, узкая, с высоким носом, украшенным каким-то развевающимся бунчуком. Вёсла мелькали слева и справа, как лапки у бегущей по воде водомерки.
Там — на лодке — увидели, что я оглянулся, и до нас донёсся визг и вой. Такие, что я взмок от холодного пота — казалось, что в лодке сидят не люди, ничего общего с человеческими криками гнева или ярости эти голоса не имели. Сидящие в лодке махали оружием — снова блестело солнце на клинках.
Я посмотрел на Таню. Щуку она насадила обратно на ветку и была бледна, как снег. Губы у неё шевелились — наверное, она думала, что говорит со мной, но я ничего не слышал.
— Тань, — услышал я свой голос, — наган, быстро.
И, протянув руку, снова повернулся в сторону лодки.
Теперь я видел, что на носу у них — не бунчук.
Это была человеческая голова — высохшая, с развевающимися длинными волосами.
В лодке было не меньше десятка негров. Тощие, полуголые, они казались выходцами со страниц «Копей царя Соломона» — даже сейчас мне в голову пришло именно книжное сравнение. Негры потрясали круглыми щитами, ятаганами и короткими копьями с массивными наконечниками.
«Откуда тут негры? — рассеянно подумал я, беря револьвер — ребристая рукоятка была тёплой и влажной от девчоночьей ладони. — Ой, как они орут, даже противно…»
Страх куда-то ушёл, словно в сторону шагнул и смотрит, дрожа, на то, как я действую.
— Тань, — попросил я, — постарайся, чтобы плот не качало.
— Хорошо, — очень спокойно ответила она. Я с усилием взвёл курок, подумал, что не проверял револьвер, и будет очень интересно, если патроны испортились…
До лодки оставалось метров сто. Я видел, что лица негров закрыты деревянными раскрашенными масками, украшенными перьями.
«Откуда тут негры?» — снова подумал я и крикнул — глупо, наверное, но…
— Поворачивайте! Я буду стрелять!
В ответ понёсся визг и скрежет.
Словно воочию я вновь увидел рану в боку мальчишки. И понял — отчётливо понял! — что нас убьют. Обоих.
Если я не убью их.
Я положил ствол в развилку одной из веток и устроился максимально удобно. Руки у меня дрожали — но они точно так же дрожали у меня и перед стрельбами на соревнованиях.
— Назад! — крикнул я и сам удивился своему голосу — злому и отрывистому. Похожему на короткий лай.
Негр на носу поднялся в рост, прикрываясь щитом и отводя правую руку, в которой блестел длинный нож.
Я задержал дыхание и нажал спуск.
«Трах!» — подпрыгнул револьвер.
Негр вскинулся, взмахнул руками и полетел в воду.
Крики смолкли тут же. Лодка резко развернулась и помчалась обратно — даже не попытавшись подобрать плавающего ничком товарища.
— Убил, — сказала Танюшка. Я дёрнул плечом, открыл шторку барабана и перезарядил камору. Горячая гильза увесисто булькнула в воду.
— Олег, ты его убил.
Руки у меня не дрожали.
Тело убитого колыхалось в волнах.
— Тань, надо грести, — я повернулся, сунул револьвер в кобуру и тщательно её застегнул. У Танюшки зелень выступила даже вокруг рта. — Надо грести, — повторил я.

* * *

Я постарался оттолкнуть плот от берега. Танюшка выплясывала на берегу, поспешно одеваясь и бросая взгляды на реку. А у меня кружилась голова — позорно кружилась, но мне было так плохо, что я не боялся этого. За все свои четырнадцать лет в обморок мне падать ещё не приходилось, а вот поди ж ты… Не помню, как я оделся — перед глазами снова и снова вставал стоп-кадр: падающий в воду негр, которого я убил. Я твердил себе снова и снова, что негры убили бы нас, не выстрели я, но лучше не становилось. «И чего меня так развезло, — вяло думал я, — сперва-то всё хорошо было?..»
— Олег, тебе плохо? — встревожилась Танюшка. Я кивнул — просто уронил голову. — Из-за этого? Олег, они бы нас убили, ты же нас спас!
— Да знаю я всё это, Тань, — я буквально заставлял себя одеваться. — Всё равно плохо… Да ладно, — я приказал себе встряхнуться, — пошли, я разойдусь.
И всё-таки заставил себя бодро зашагать впереди Танюшки вверх по склону — к лесу.

* * *

Этот берег Ергени зарос почти исключительно дубами — невообразимо охватистыми, невысокими, но чудовищно кряжистыми. Только изредка встречались островки высоких стройных ясеней, да на полосах луговин — словно кто-то прочесал лес чудовищными граблями — росли высокая сочная трава и кусты орешника. На одной из опушек Танька нашла невесть каким чудом выросшие в конце июня белые — семь штук, крепких и нечервивых.
Давно уже надо было остановиться, но мы шли и шли, пока солнце не село за деревья окончательно. Тогда мы — не сговариваясь, молча — улеглись под «первый попавшийся» дуб, спина к спине, и как-то сразу уснули, выключились…
…Помню, что мне снилась мама, и я проснулся, захлебнувшись слезами. Лицо у меня было мокрое. Наяву я уже года два не плакал, даже если было больно, обидно, страшно или трудно, да и спал давным-давно спокойно. Но сейчас мне не было стыдно, и я, уже проснувшись, ещё какое-то время тихо всхлипывал, пока сон уплывал всё дальше и дальше.
Солнце почти село, было полутемно. На краю прогалины несколько оленей щипали траву — когда я приподнялся, они разом вздёрнули головы и неспешно удалились в лес.
Танюшка стремительно села, вытаращив глаза. Кажется, она даже хотела закричать — то ли ей тоже что-то приснилось, то ли она меня не сразу узнала. Но потом, поморгав, спросила:
— Ты что, плакал?
— А что, похоже? — я сыграл удивление. — Нет, это со сна глаза красные… Нельзя спать на закате… Тань, ты едой займись, а я пойду дрова поищу.
— Правда, есть хочется, — она потёрла живот. Кажется, поверила… — Ещё знаешь чего хочется? Вымыться… Ладно, я займусь едой…
…Хвороста тут хватало, как в любом неокультуренном лесу. Я приволок здоровенную охапку, а под мышкой — сухое деревце.
Консервы опять удалось сохранить. Больше того — на опушке Танька нарыла соль, там оказался солонец. В котелке она сварила рыбу, грибы пожарила на манер шашлыка, и довольно скоро мы ужинали.
— Я тебе готовлю, ты меня защищаешь, — негромко произнесла Танюшка. Я вскинул на неё удивлённые глаза. Девчонка смотрела в огонь — задумчиво и отстранённо. — Может быть, так всё и должно происходить? — она посмотрела на меня. — Завтра я тебе постираю, только ручей найдём подходящий.
— Постираешь? Мне? — мне сделалось смешно. — Вот спасибо…
— Я серьёзно, Олег, — сказала она. — Я же говорю: сейчас, хоть мы в ужасном положении, но, наверное, всё, как должно быть: я стираю и готовлю, ты охотишься и защищаешь… — она улыбнулась и безо всякого перехода тихонько запела…

А хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать?
А хочешь, я выучусь жить,
И будем жить-поживать?
Уедем отсюда прочь,
Оставим здесь свою тень.
И ночь у нас будет ночь,
И день у нас будет день.

Ты будешь ходить в лес
С ловушками и ружьём.
О, как же весело здесь,
Как славно мы заживём!
Я скоро выучусь прясть,
Чесать и сматывать шерсть.
А детей у нас будет пять,
А может быть, даже шесть…

И будет трава расти,
А в доме — топиться печь.
И, господи мне прости,
Я, может быть, брошу петь.
И будем как люди жить,
Добра себе наживать.
Ну хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать…

Вероника Долина

* * *

Сорока надоедливо стрекотала, перелетая с ветки на ветку — она нагло держалась левее нас, на постоянном расстоянии в десять метров. Словно оповещала, негодяйка: люди идут!
Люди и правда шли. Вернее — я, следом — Танюшка. Точнее, мы не шли, а в основном прыгали. С кочки на кочку. С коряги на корягу. Некоторые опоры под ногой тонули… Рекорд поставила Танюшка, провалившись по бёдра.
И откуда только тут взялось это чёртово болото?! Деревья стояли голые, вымороченные, только у некоторых на самых верхушках сохранились зелёные метёлки. Душила влажная жара, но, если нога проваливалась глубже, то её тут же охватывал ледяной холод — казалось, стылые иголки колют сквозь обувь и носок.
— Ну, сволочь… — процедил я сквозь зубы в адрес сороки. Глаза заливал пот, но я увидел, как она насмешливо покачала хвостом и принялась за своё. — Пристрелю гадину… Тань, ты как?
— Нормально, — пропыхтела она. — Шесты надо было срубить.
Я промолчал. Это был мой недосмотр. Опасный, хотя болото вроде бы не было глубоким. Не успел я об этом подумать, как впереди показалась широкая зелёная полянка с цветами.
— Да уже кончается, — уверенно сказал я и, почувствовав, как подо мною начинает тонуть очередная коряга, красиво прыгнул на лужайку.
Я не знал, что такое «бездонное окошко».
Помню, что раньше всего я ощутил холод — и это было ужасно. Словно меня схватил на грудь ледяной огромный кулак — и почти выдавил из меня жизнь. Над поверхностью у меня остались плечи, руки, которые я инстинктивно выбросил в стороны, и голова. Танюшка смотрела на меня удивлённо, настолько быстро всё произошло… но удивление сменилось ужасом. И она бросилась вперёд с криком:
— Оле-ег!!!
— Не… подходи, — вытолкнул я, возя руками с растопыренными пальцами по жиже, а она проваливалась, расползалась, и что-то жуткое, неотвратимое понемногу втягивало меня глубже. Я не испугался, нет — потому что не получалось представить, что я могу умереть. Точнее, ужас был, но этот ужас шёл от моей фантазии, питавшейся прочитанным и увиденным. Я в подробностях представлял себе, как утону… и не верил, что утону именно я.
Это не над моей головой сейчас сомкнутся водоросли.
Это не я ещё сколько-то буду жить, опускаясь в ледяную глубину и глотая густую жижу в попытках дышать.
Это не я!!!
Танюшка бросала мне ремень корды — самое длинное, что у неё было — лёжа на животе и вытянувшись в струнку. Ей не хватало полуметра — я всегда хорошо прыгал…
Жижа коснулась моих губ — я отплюнулся, поводя руками.
— Оле-е-ег!!! — снова закричала Танюшка.
— Ма-ма-а!!! — закричал и я — и захлебнулся. Жижа закрыла глаза, но сквозь неё я ещё видел, видел размытый круг солнечного жара, и мои руки, остававшиеся наверху, ощущали живое тепло…
По пальцам что-то ударило, и я вцепился в это что-то даже не сознательным, а судорожным движением. Схватился другой рукой — а через миг меня с натугой, но сильно выдернуло на поверхность.
Вместе с Танюшкой длинную лесину тянул крепкий белобрысый парнишка — грубая кожаная куртка была распахнута и стянута странно знакомым ремнём, вельветовые серо-зелёные штаны — подвёрнуты до колен, босые ноги — в грязи. На поясе парня висел кинжал-дага, почти как у меня, и даже странно, как я в один миг это всё заметил… А в следующий миг второй рывок выволок меня на сушу, где я и остался лежать на животе, хватая воздух широко открытым ртом, а Танюшка тормошила меня и трясла…
Я рывком перевернулся на бок. Парень, с размаху плюхнувшийся рядом на пятую точку, грязной рукой отбросил со лба замусоленные пряди и улыбнулся.
— Не может быть!.. — прохрипел я.
— Может, — сказал Серёжка Земцов. — Может, Олег… Привет.

* * *

Наверное, наступает предел, за которым удивляться просто не получается. Реки, мамонты, негры, башни, скелеты, оружие… Теперь вот ещё — наш (точнее — мой старый, а Танюшкин недавний, но верный) друг, обросший и дико одетый. Ну и что? Он же меня спас…
Но всё-таки, оказывается, можно удивляться и дальше. Сергей — ничего не рассказывая, только таинственно посмеиваясь — провёл нас через болото, потом — мы протиснулись чуть ли не ползком густющим сумрачным ельником… и он завопил весело:
— Ленка! Встречай, я не один!
— Ленка здесь?! — ахнула Танюшка. Но навстречу нам из кустов уже выскочила босая девчонка в спортивных брюках и майке, темноволосая и синеглазая, они с Танькой бросились обниматься.
Я плыл по течению уже абсолютно, думая только о том, как немного сполоснуться от грязи, подсыхающей на мне, а потом прилечь. Мозги ворочались со скрипом. Сергей за плечо протащил меня через кусты — и мы оказались в начале тропинки, спускавшейся к большому навесу-шалашу, возле которого горле костёр. Оттуда бежали ребята и девчонки — галдя, смеясь и размахивая руками. Это были мои друзья — порядком заросшие, обтрепавшиеся, но несомненно они!
— Все здесь? — отстранённо поинтересовался я, с великолепным равнодушием созерцая эпическую картину.
— Вас не хватало, — пожал плечами Сергей. — Мы-то думали, что хоть вам повезло…
— И давно вы здесь? — спросил я. Сергей недоумённо посмотрел мне в лицо:
— Да ты что, Олег? Мы же скоро месяц, как пропали оттуда.

РАССКАЗ 3
Чужая война

И не спрятаться, не скрыться —
Мир прилип к стеклянной грани,
И смеются наши лица
На заплаканном экране…
Группа «Спираль времени»

* * *

Кирсанов — небольшой город. Пропажа даже одного подростка для него — печальная сенсация. Но если одновременно пропадают двадцать пять ребят и девчонок?!.
И даже не это самое интересное. А самое интересное, что мы общались почти ежедневно с «пропавшими». Весь тот месяц, пока они находились, по их собственным уверениям, здесь.
А они оказались здесь в один день и почти в одном месте — только Сашка и Наташка Бубнёнковы проплутали два дня, да Колька Самодуров, которого «прихватило» на охоте — шесть. (Кстати, у него с собой оказалась его чешская «вертикалка» 12-го калибра с солидным запасом патронов) В этом конкретно месте они находились уже три недели; неподалёку отсюда в полуобвалившейся избушке нашли склад отлично смазанного холодного оружия…
…Водопад новостей вывалился на нас вечером, у костра. Я почти с нежностью рассматривал знакомые рожи, испытывая невероятное облегчение — даже прислушиваться начал не сразу, настолько велико было блаженное обалдение; мы всё-таки нашли «своих», да ещё каких!
Правда — помочь с возвращением они нам не могли. У них был ворох гипотез (половина — Санины, чьи ж ещё?), но не имелось ни единой, в достоверности которой был бы уверен хотя бы сам её автор.
Настоящая буря поднялась, когда Танюшка сообщила, что никуда они не пропадали, цветут и пахнут возле родимых семей в славном Кирсанове, и не ищут их ни милиция, ни школа, ни родители, ни КГБ, ни друзья…
А меня как раз тут и ошарашило…
…что и нас НИКТО НЕ ИЩЕТ!!!
Я даже не сразу осознал эту дикую информацию. Но я помнил, например, как тот же Колька вернулся «с браконьерки» и похвастался дюжиной уток. А на следующий день мы виделись в школе!!! Да и остальные…
Но это значит, что мы с Танькой сейчас сидим в «Севере»… или гуляем по Кирсанову… или пьём ситро с бутербродами у меня на веранде…
И остальные, может быть, тоже с нами.
Там.
И здесь.
Я помотал головой, открыл рот и сказал почти отчаянно:
— Послушайте, ребята!..
… - За что ты мне нравишься, Олег, — нарушив долгое молчание, сказал Игорек Северцев, — так это за умение всегда внести нужную ноту в разговор. Как дубиной по затылку.
— Замолкни, Север… — процедил Вадим.
— Да что изменится от того, что я замолкну… — Игорь махнул рукой с серебряной «печаткой» на безымянном пальце. Кстати, его одежда сохранилась едва ли не лучше, чем у всех остальных — Север всегда предпочитал купленную у фарцовщиков хорошую кожу.
Снова посыпались идеи — в основном, заимствованные из научно-популярной фантастики разного уровня. Но сейчас в голосах — вот идиотизм, да?! — отчётливо звучало облегчение. Все беспокоились за родителей, а теперь выходило, что и незачем вроде бы…
Этот галдёж перебил Арнис. Он поднялся и обвёл всех внимательным взглядом, после чего с лёгким акцентом сказал, разделяя слова:
— Да вы что, не понимаете?! Мы ведь теперь не сможем вернуться домой! Даже если будет возможность!
— Почему?! — изумилась Ирка Сухоручкина.
— Да потому, — вмешался Олег Крыгин и, подняв голову, посмотрел вокруг. — Потому что там уже есть мы. Мы. Есть. Друг у друга, у наших родаков и тэ дэ и пр.
Вновь воцарилось молчание. Гробовое. В этом молчании отчётливо переваривалась идея, оформившаяся около костра.
— Я всё равно хочу домой, — вдруг сказала Ленка Черникова. И захлюпала, закрыв лицо руками. У сидевшей рядом Наташки Мигачёвой сделалось хмурое лицо, губы припухли. Я видел, что и Игорёк Свинков — Щусь — заморгал, потом отвернулся. Андрюшка Соколов подался к Наташке, взял её за руку…
— Да ну, ерунда, не может этого быть, — задиристо и почти зло сказал Игорь Мордвинцев. — Чушь, бредятина…
— Чушь, потому что тебе страшно про это думать? — спросил Вадим. Он не поднимал глаз от огня.
— Заткнись!.. — Игорь вскочил, но его рывком усадили на место.
— Ещё и негры какие-то, — уныло подвёл итог Колька Самодуров. — Месяц мы тут сидим, и никаких негров не видели…
— Это ещё ерунда… — подала голос Танюшка, сидевшая рядом со мной. — Вы, ребята, может, на нас сейчас будете… Но знаете — эти негры за нами шли по следам. Мы только за рекой от них оторвались.
— За Ергенью? — спросил Вадим. Я осведомился:
— Догадались, что это Ергень?
— Догадались… Ещё чище… Сань! — Вадим поднял наконец голову. — Похоже, надо менять место.
— Да подождите же! — закричала Ленка Власенкова. — Подождите! Я что-то не поняла — домой как?!
— Никак, — буркнул Арнис, втыкая в землю между ног длинный нож с тёмной деревянной рукоятью.
А Олег Крыгин добавил:
— Да пойми ты, дурочка, — Ленка слушала его, открыв рот, даже не обиделась на «дурочку», — нечего нам там делать. Мы — и есть — там. Уяснила?
— Так что делать-то?! — крикнула Ленка. Он развёл руками.
— Да ошибся Олег, и Танька ошиблась, — снова подал голос Игорь Мордвинцев. Танюшка фыркнула, а я спокойно ответил:
— Не ошибся я, Игорек. Я с тобой за день до того, как мы сюда попали, ходил на тренировку по мелкашке.
— Как я отстрелялся? — глупо спросил Игорь. Я переждал несколько нервный хохот и серьёзно ответил:
— Ничего. Но я лучше.
— Кто бы сомневался, — вздохнул Игорь. Я посмотрел на него и добавил:
— Вот именно — кто бы.
— Давайте подойдём к этому математически, — заявил Саня. — Дано: двадцать семь несовершеннолетних. Не алкашей, не наркоманов, не идиотов — и вообще выше среднего. Задача: остаться в живых. Неужели не решим?!
— Шпаргалок не запасли, — не без яда ответил Олег Фирсов. Он вообще сидел какой-то пришибленно-непохожий на себя.
— Учить надо лучше, — отозвался Санек.
— Кто бы говорил, — не остался в долгу мой тёзка, но не стал углублять и расширять конфликт.
Опять начался общий беспредметный спор, в котором я не участвовал и от которого очень устал. Я поднялся и незаметно отошёл в сторону — метров на пятьдесят, почти к самому ельнику наверху склона. Первое, что я там, впрочем, сделал — очень не эстетично — это помочился на одну из ёлок. Меня почему-то разобрал смех, когда я вспомнил, как эти дни пользовался листьями подорожника вместо туалетной бумаги. Но смеяться как-то расхотелось, когда я подумал, что, наверное, теперь мне до конца жизни придётся ими пользоваться. А зимой? Ёлы-блин-те-палы…
Я загрустил, глядя в звёздное небо. Потом немножко встряхнулся, сообразив, что один плюс в этом есть — ни мама, ни дед с бабулькой не волнуются: не пишут заявлений в милицию, не бегают по улицам…
А что им бегать, если Олег — вот он? Никуда не делся… Меня пробрало холодком, когда я это подумал. Как же такое произошло?! И что мне… нам теперь делать?!
— Олег.
Я обернулся и узнал по фигурам и походке Вадима и Андрюшку Альхимовича. Сзади шёл Сергей. Я не удивился — где-то на подсознательном уровне во мне жила уверенность, что настоящий разговор ещё впереди и разговаривать будем именно мы: Вадим — расчётливо-обстоятельный, чуть себе на уме, чуть ироничный; Андрюшка — решительный, храбрый, лучше других разбирающийся в дикой природе; Сергей — весёлый, быстрый в решениях, задиристый и остро чувствующий…
И я. Как ни крути, если честно — самый эрудированный в компании и больше других увлекающийся историей.
Мы почему-то смутились и обменялись «приветами» — словно встретились после десятка часов «разлуки» возле чьего-нибудь дома. Только они далеко — наши дома…
И всё-таки Саня был в одном прав. Мы «выше среднего». И мы приучили себя принимать решения и выполнять их, ещё когда играли в войну несколько лет назад — в том возрасте, когда большинство ребят просто не понимают слов «решение» и «ответственность».
— Шумят? — кивнул я в сторону костра. Вадим кивнул:
— Шумят, а что ещё… Что дальше делать будем?
Вопрос был задан деловито, а не растерянно. Сергей хмыкнул:
— Да уж не гипотезы строить, как мы сюда попали. И не как вернуться домой.
— Домой вообще-то хочется, — возразил Андрей, сунув руки в карманы «афганки». — Но делать там, похоже, нам нечего. Если только сердечный срыв родителям обеспечивать, но мы и так на этом фронте немало постарались… Извини, Вадим.
— Ничего, — ответил тот. Его родители — отчим и мать — умерли; мать — не так давно. — Ты, Олег, говоришь — негры. Они правда опасные?
— Я убил одного, — ответил я и вздрогнул от воспоминания. — Если ты думаешь, что это я просто так — то ты плохо думаешь… А тех, в лодке, они перебили на наших с Танькой глазах. Да и других ребят тоже, скорее всего, убили они.
— Вот ещё загадка, — заметил Вадим. — Что за ребята? Русские, англичане…
— Погоди, — прервал его я. — Давайте решать проблемы…
— …по мере их поступления, — добавил Сергей. Я кивнул энергично:
— И первым делом я бы отсюда ушёл. Не хочу, чтобы меня ночью зарезали. Но ведь не уговоришь никого… Как вам пришло в голову оружием-то запастись?!
— Просто из интереса, — признался Вадим. (Он вообще не любил холодного оружия, где уж до моего фанатизма).
— Охотитесь с Колькиным ружьём?
— Бережём, — ответил Вадим. — Мы два арбалета нашли и пули… То есть, не арбалеты, а эти… аркебузы.
— Из ружья только дважды стреляли, и оба раза в каких-то ненормальных коней, — добавил Сергей. — Зубы — как у волка, а так — конь конём.
— Зубы волчьи?.. — я нахмурился. — Как это называется…
— Да наш спец по палеонтологии, — без насмешки сказал Андрюшка, имея в виду Олега Фирсова, — уже вспомнил. Шарук.
— Нет, на нас звери не нападали, — заметил я. — Только негры… Хотя, — добавил я, — если честно — я не заметил большой разницы.
— Вообще говоря, у нас же есть опыт автономного существования, — задумчиво сказал Андрюшка. — И разве мы не отряд?
— Отряд, — Сергей кивнул. Кивнули и мы с Вадимом.
Это было правдой. Большинство из нас дружили с детства. Но и появившиеся позднее хорошо вписались в команду. Мы все были друзьями, и этим всё сказано.
И сейчас наша дружба была нам нужна больше, чем когда бы то ни было — вокруг нас лежал опасный и враждебный мир. Похоже, нам предстояла тяжёлая борьба за существование.
И я выразил все эти мысли словами:
— Я очень рад, что нашёл вас, ребята.

Вот это теперь — твой дом!
А люди кругом — это семья твоя!
Нам так повезло найти
Того, с кем вроде бы по пути!
Ты с нами теперь!
Ты — свой!
Отныне ты часть этой обители!
Пусть бед и забот не счесть —
Плевать, мы делимся тем, что есть!
Если пришла беда и еда кончается —
Ныть не следует парням!
Ведь обязательно кто-то повстречается,
Кто доставит нам ням-ням!
Отныне ты нам — как брат!
А кто не за нас — тем в глаз!
Любой из нас тебе всем сердцем будет рад,
Отныне ты свой среди нас!
Вот это теперь — мой дом!
А люди кругом — это семья моя!
Мне так повезло найти
Тех, с кем вроде бы по пути!
Я с ними теперь,
Я — свой!
Отныне я часть этой обители!
Пусть бед и забот не счесть —
Плевать, мы делимся тем, что есть!
Если жара печёт, или жажда мучает,
И запасы все — под нуль —
Не раскисай, дружок, по такому случаю
Раздобудем мы буль-буль!
Если надеешься встретиться с удачею,
То столкнёшься с ней лоб в лоб!
Если доверие к дружбе не утрачено —
Значит, будет всё тип-топ!

Из мюзикла «Оливер Твист»

* * *

— Даже если они и следили за вами — через болото им нахрапом не пройти, — уверенно сказал Андрей. — Мы-то еле-еле тропинку отыскали!
— Ну как вам объяснить, — сердито и беспомощно сказал я, швырнув на угли сухую ветку, — нельзя нам тут оставаться, надо уходить, у-хо-дить!
— Да погоди, никто с тобой и не спорит, — успокаивающе хлопнул меня по колену Вадим. — Просто одну-то ночь это дело терпит. Терпит, а?
— Терпит, — буркнул я, ощущая, что и сам хочу спать. Только теперь, когда мы сидели у гаснущего костра вчетвером, спало чудовищное напряжение, висевшее на мне, как оказалось, почти всю последнюю неделю.
— Вот, — удовлетворённо кивнул Вадим. — А завтра соберёмся и пойдём. Неплохо бы ещё решить — куда.
— Неплохо бы вообще решить, что делать дальше, — заметил Сергей.
— Давайте утром, а? — попросил Вадим. — Ну спать же охота, честное слово!
— Утром так утром, — вздохнул я. — Где тут спать?
— С левого краю, — ответил Андрей. — Так, как ты сидишь — с левого, а то смотри, к девчонкам залезешь. Вадим вон был бы не против…
Вадим просто отмахнулся. Собственно, из своих отношений с Наташкой Крючковой он тайны никогда и не делал, да и зачем?
— А что, — я начал расшнуровывать туфли, всё ещё не поднимаясь — от лени, — дежурных не выставляете?
Они переглянулись и ничего не ответили, только Андрей сделал недовольное лицо. Углубляться в тему я не собирался и, расстелив на туфлях носки, поставил их возле углей, а сам, раскатывая одеяло, отправился под навес. Сергей побрёл за мной. Вадим и Андрей остались сидеть у костра — хотя Вадим больше всех жаловался, что хочет спать.
— Рубашку куда дел? — поинтересовался я.
— А… — он отмахнулся. — Распустил о сучок. Мне эту куртку ленка смастерила, из оленьей шкуры. Хорошая вещь.
— А одеяла у вас с того же склада? — уточнил я. Сергей кивнул, потом обнял меня за плечи и засмеялся:
— Чёрт, как я рад, что ты здесь!
— Есть кому снова сломать нос? — уточнил я.
— Ладно тебе, — не обиделся Сергей. Я вспомнил этими словами нашу первую встречу — почти четыре года назад, когда я в потасовке на берегу реки нахальным пинком сбросил в воду белобрысого мальчишку… а тот вылез и первым же ударом сломал мне нос. Сергей к тому времени уже несколько лет занимался боксом со своим отцом. Друзьями мы стали, когда он пришёл извиняться и выяснилось, что мы оба любим читать и играть в солдатиков, нам нравится журнал «Пионер» и т. д… Я иногда всерьёз задумывался, кто из них мой лучший друг — Вадим, которого я знаю со своих шести лет, или Сергей. И не мог решить.
Под навесом в самом деле имелось свободное место. Я уложил рядом наган и только потом сообразил, что сделал это — но оружие убирать не стал.
Мне в жизни не приходилось мучиться бессонницей — я всегда засыпал, коснувшись виском подушки. Почти так произошло и на этот раз, только я успел увидеть в прорехе крыши почти полную луну — и зачем-то ей подмигнул…

* * *

Утро началось, как начинались все утра в обычном походе. Через тебя обязательно кто-то начинает лазить — «осторожно», конечно! — кто-то гремит чёрте-чем — «как можно тише», естественно! — кто-то о чём-то спорит — «вполголоса», само собой!
Для нормального утреннего сна всё это создаёт совершенно непредставимые условия. Удерживает от ругани только то, что и за собой знаешь те же грешки.
«Просыпаться надо в хорошем настроении,» — говорит моя мама (Моя? Прие-еха-ли…) В принципе я с ней согласен, хотя это не всегда получается. Но надо стараться, а то настроение останется паршивым на весь день. А нам оно надо, как говорит Андрюшка Соколов?
Однако, когда я выбрался со своего спального места, выяснилось, что на этот раз «спор вполголоса» имеет под собой самое серьёзное основание. Спорили Саня с Вадимом. Если учесть, что наша компания начиналась в сущности именно с них, это было странно. Кроме того, спорили они ожесточённо, уже перейдя в стадию «а ты кто такой?!» За Саней возвышался Сморч, на его лице было написано искреннее огорчение. Игорь был, несмотря на большую физическую силу, добродушным и мирным (если не разозлят) человеком. Сашка Свинков, стоявший рядом с Саней, наоборот — походил на маленького и очень злого зверька. За своего кумира Саню он был готов перегрызть горло слону, лишь бы подсадили. Олег Крыгин торчал возле Вадима с непроницаемым лицом истинного арийца из «17-ти мгновений весны» (каковым сходством он открыто гордился). Мне даже показалось, что вся эта компания готова самым натуральным образом взяться за холодное оружие.
— Девчонки, по-моему, они ссорятся, — озабоченно сказала Ленка Власенкова. Она сидела на пеньке и обувалась, да так и застыла с кедом в руках. Проснулись уже практически все, только из-под одного одеяла торчала белобрысая макушка Арниса, да флегматичная Кристинка дрыхла, повернувшись ко всему на свете спиной.
Смысл спора был ясен, как летнее небо. Вадим воплощал в жизнь наш ночной разговор. Саня спилил резьбу на любой уход и настаивал на том, что в эти места никто дороги не найдёт, а значит — нечего и колыхаться, а надо спокойно позавтракать. Вообще говоря, подобные споры возникали у нас не так уж и редко. Обычно я в них не вмешивался… но сейчас мне вспомнились умирающий мальчишка на речном берегу, страшные маски в догоняющей нас лодке, свой ужас, связанный с этим… В результате таких кратких раздумий я вскочил и заорал:
— Да вы что?! Вы думаете, я шучу?! Я же вам ясно говорю, долбецам — они по нашим следам идут! Мы…
— Эй! Э-эй!
Все повернулись на этот вопль. Со стороны ёлок по склону лощины мчался Сергей — я и не заметил, что его нет в лагере. Рядом с ним неслась Ленка Черникова. Следом летел Игорь Северцев. Валька, его сестра, крикнула:
— Игорёк! Чего там?!
— Негры!!! — завопил он, и я увидел, что Север бежит с обнажённой шпагой — длинным кавалерийским клинком. Ленка пулей пролетела под навес и начала в бешеном темпе собирать какие-то вещи. Сергей, схватившись за плечо Вадима, чтобы не проскочить дальше, мучительно мотал головой, пытаясь что-то сказать.
Впрочем — всё уже было сказано…
…Честно — в первые несколько секунд царила даже не паника: хаос. Я героически пытался выхватить наган, но потерял застёжку, а посмотреть на кобуру не мог, потому что не получалось оторвать взгляда от ельника, откуда вот-вот должны были появиться негры. Танюшка сзади трясла меня за плечи и что-то выкрикивала. Пробежал Колька со своей двустволкой, рассыпая патроны. Арнис, сонно моргая, сидел, обхватив руками колени, и пытался понять, что к чему. Игорь Мордвинцев натягивал кроссовки Наташки Мигачёвой и не мог понять, почему не лезут, а Наташка эти самые кроссовки в бешеном темпе искала…
Короче, не знаю. Может быть, мы так бы и пропрыгали до появления негров. Но, когда паника достигла полного «апофигея», в неё решительно вмешался Андрюшка Альхимович.
— Отставить! — заорал он, отшвыривая кого-то к навесу и хватая за шиворот пробегавшего мимо Олега Фирсова. — Девчонки, быстро собирайтесь! Щусь, Басс, Мордва — охраняйте их! Соберётесь — сразу уходите через болото по той тропинке, где сарай! Остальные наверх, на стражу!
Странно, но я как-то сразу успокоился. Застёжка нашлась. Я не глядя оттолкнул Танюшку и, взведя курок нагана, полез вверх, к ёлкам.

* * *

Наверное, негры всё-таки запутались в болоте, потому что мы их не увидели, а лишь услышали голоса — да и то уже когда быстрым шагом, вытянувшись цепочкой, уходили туда, куда перед этим ушли под охраной девчонки. Тропинка за нашими спинами сразу же потерялась, и примерно через час мы выбрались на сухое место — к полуразрушенному, с просевшей крышей, сараю, возле которого сидели на вещах девчонки и ходили, как маятники, наши товарищи. Нас встретили восторженными воплями, но Сергей всех оборвал:
— Тихо! Они всё ещё близко. Уже, наверное, в нашем лагере.
— Ну что, Сашен?! — шёпотом заорал Вадим: — Ещё минут десять — и досиделись бы!
— Хватит! — я подошёл к ним. — Хватит, говорю. Надо уходить. Дальше и быстрее.
— Поедим на ходу, — поддержал Андрей. — Девчонки, еду не забыли? — ответом были разноголосо-отрицательные реплики. — Раздайте… И уходить надо не за Цну, а наоборот — обратно, на восток.
— Н-но… мы оттуда пришли… — заикнулась Ленка Рудь.
— Да какая разница?! — досадливо сказал Колька. — Тут главное — подальше умотать… Кстати, я один патрон посеял.
— Прорастёт, — отмахнулся Вадим. — На востоке — Волга, до неё километров… километров… — он нахмурился, а Танюшка, чистившая от грязи низ своих джинсов, ответила:
— Около четырёхсот километров.
— Почему именно к Волге? — буркнул Саня. Его лицо ещё больше заострилось.
— Да нипочему, — пояснил Сергей. — Просто — в другую сторону от чёрных.
Я находился в лёгком напряжении — мне всё время казалось, что сейчас кто-нибудь скажет: мол, это мы с Танюшкой притащили негров на хвосте. Кажется, Татьяна тоже об этом думала… Но мы слишком плохо думали о своих — ни тогда, ни потом никто даже не упомянул об этом.
— Ладно, — Саня вздохнул. — Пошли, если так. А на ходу пожуём. Хлеб за ночь не появился?

* * *

Идти для нас было делом вполне привычным. А тут ещё и места были в общем-то знакомыми, и у меня снова возникло ощущение, что вот-вот появится самый обычный просёлок, или выйдем мы на деревенскую околицу… Может быть, всё это казалось ещё и потому, что теперь мы шли не вдвоём с Танюшкой, а целой компанией?
На ходу вновь подняли старинную русскую тему: вопрос «что делать?» Нет — ясно, что надо убегать от негров, то да сё… А дальше? По-моему, большинство всё ещё обсасывали мыслишку о возможном возвращении домой.
Не я. Я романтичный человек. И я очень люблю свою маму; наверное, мысль о том, что она осталась без меня, рано или поздно свела бы меня с ума. Но возвращаться-то как раз не имело смысла. Куда? К кому?
Я — рядом со своей мамой. Ну а я — вот он и, похоже, ничего другого мне не дано. Значит, надо как-то жить тут. Понять, что за мир нас окружает — и жить.
Танюшка шагала рядом — несла через плечо скатку из своих одеял и о чём-то сосредоточенно думала. Её корда покачивалась над плечом. О чём она думает? Что не будет больше в жизни мягкой постели, книг, телевизора, варёного сахара, магнитофона?
Мне захотелось обнять её. Просто обнять. Но я не сделал этого: подвыдернул из ножен палаш и бросил его обратно, а потом нагнал Вадима.
— Слушай, — вполголоса сказал я ему, — по-моему, мы делаем глупость.
— То есть — как? — он промокнул рукавом ковбойки пот на лбу. — Ты же сам говорил…
— Да я не об этом, — отмахнулся я. — Вспомни, как мы в войну играли. Там враг был не настоящий, а мы толпой не ходили. А тут… чёрт его знает, что вон за теми деревьями, а у нас нет охранения.
— Да, — Вадим остановился. — Сопляками мы были умнее… Лейтенант Верещагин, — он стал шутливо-серьёзен, — берите передовой дозор.
— Есть, капитан Демидов, — я отсалютовал на нацистский манер, принятый когда-то в нашем отряде, прославившемся в почти настоящих войнах. — Игорек! Басс!
Подбежал Басаргин, и мы вместе ускорили шаг. Оглядываясь через плечо, я увидел, что Вадим остановил всех и распоряжается — девчонок в середину, усиленные группы на фланги и в тыл…
…Мы достали палаши, не сговариваясь — у Игоря тоже был палаш, только с рукоятью другой формы. Я заметил, что Басс копирует мою манеру держать оружие — и озабоченно подумал: а ведь холодным-то оружием во всей компании худо-бедно умею пользоваться лишь я…
— Ты влево, я вправо, — распорядился я и уставился на свою сторону. В голову лезли вроде бы не посторонние, но отвлекающие мысли. Переделать кобуру так, чтобы револьвер можно было выхватывать левой… А если сейчас вон из-за тех кустов — выскочат?.. Глаза устанут — так постоянно смотреть… Стоп, надо именно смотреть, а не о ерунде думать!..
Всё-таки полезная это вещь — серьёзные игры в войну, зря их по телику ругать начали почему-то. Я сумел переключиться и со сноровкой, приобретённой за два лета «войны», мерил взглядом свою сторону. Наверное, мы оба странно выглядели в своём снаряжении — и современной одежде. Сергей подходил к образу больше — в своей самоделковой куртке. Ну ничего, как-то я буду выглядеть к концу лета — если останусь жив, конечно…

* * *

На дневном привале мы смолотили остатки продовольствия — наверное, от нервов. После чего во весь рост встал вопрос продовольствия — тут в магазин не сбегаешь.
— В принципе, — Игорь Северцев аккуратно вытер пальцы о траву, — кочевники жили охотой, постоянно передвигаясь.
— И скотоводством, — добавил я. — Покажи мне своё стадо, и я с тобой соглашусь.
— Мальчишки, — сказала Ленка Власенкова (она всегда отличалась рачительной хозяйственностью и была неофициальным завхозом нашей группы). — Вы как хотите, а ужинать нам будет нечем. Если только олеговыми консервами — по глотку бульона. И по волоконцу мяса. Предлагаю Кольке не шагать тут с нами — никто нас не украдёт. А пойти на охоту — и вечером встретимся.
— А я что, я не против, — покладисто поднялся Самодуров. — Только у меня патронов-то всего полсотни…
— А давай я с тобой пойду, — охотно сказала Валька Северцева, поднимая аркебузу. — Я же хорошо стреляю.
— Э, погодите, — Север проявил некие признаки оживлённости — то ли за сестричку забеспокоился? — А где мы встретимся, если они пойдут на охоту? И вообще — втроём отпускать…
— Я, между прочим, карту хорошо помню, — Колька переломил «зброёвку». — Высота 189 за урочищем Каменевка — ну, где пруд, из него ещё приток Ломовиса течёт — помните? — в ответ закивали. — Вот дотуда дойдёте и ждите, а мы догоним.
— Километров двадцать пять отсюда, — с точностью курвиметра определила Танюшка. Она полулежала на траве, жуя былинку, и мне снова почудилось, что мы просто в походе.
— Ну, договорились? — Самодуров уже нетерпеливо поглядывал по сторонам, устраивая в петле на поясе боевой топор.
— Жрать-то надо, — Андрюшка Альхимович махнул рукой. — Двигайте. Только не потеряйтесь.
Парочка ушла — довольно бесшумно. Я задумчиво сказал, глядя им вслед:
— Может, ещё кому с ними… — но получил точный и очень болезненный удар локтем под рёбра от Танюшки. Смолчал, потому что вспомнил, как ещё на Зем… там Колька и Валюшка держались чаще рядом, чем порознь.
Я задумался над этим вопросом, используя последние минуты отдыха. Вадим, хоть и был старше меня на три года, подружки в нашей компании не имел, если не считать «отношений» с Наташкой Крючковой. Санек — тоже. И Арнис. Игорь Мордвинцев не очень активно ходил с Иркой Сухоручкиной — по-моему, его отпугивало то, что она отличница. Север прочно дружил с Кристиной — но, кажется, скорее на почве некоторого элитаризма, чем ещё по каким-то причинам. Сашка — Щусь — больше пока думал о беготне по улицам, чем о девчонках. Сморч дружил с Наташкой Бубнёнковой — или присматривал за ней для брата, не поймёшь. Андрюшка Альхимович жил себе и жил без девчонки. Олег Фирсов — тоже. Игоря «Баса» интересовали только стихи, походы и мужская дружба. Олег Крыгин, кажется, был слишком стеснительным, с девчонками общался только по необходимости. С Андрюшкой Соколовым дружила Ленка Черникова, с Сергеем — Ленка Чередниченко. У девчонок Ленка Власенкова, Наташка Мигачёва, Ольга Жаворонкова и Ленка Рудь не проявляли к парням никакого интереса, кроме «общедружебного».
Интересно, а как будут развиваться дела дальше? Мне подумалось, что, если мы останемся тут на длительный срок (да навсегда, Олег, навсегда!), то… Дальше мыслей не было — одни образы.
Пожалуй, даже хорошо, что надо было идти дальше.

* * *

Высота 189, урочище и небольшой пруд возле него — в этом мире всё оказалось на месте, и мы добрались туда к восьми вечера. Лес сменялся похожими на зелёные языки луговинами, который мы старались пересекать в максимально быстром темпе.
— Гнездо Соловья-Разбойника, — определил Игорь Басаргин, когда с одной из таких луговин мы увидели высоту, увенчанную тремя дубами. В нашем мире их не было, да и кругом лежали рассечённые лесополосами колхозные поля.
Около подножья холма мы нашли старую могилу. Кто-то выложил прямо на земле каменный крест из четырёх гранитных брусков, на котором вырезал уже неразличимые буквы. На камни вполз сырой мох. Сморч попробовал было расчистить камень финкой, но Наташка тронула его за плечо:
— Не надо, оставь. Не всё ли равно, кто здесь… Могила и есть могила.
Сморч охотно поднялся с колена, убирая финку. Санек, не проявивший к могиле ни малейшего интереса, предложил всем натаскать дровишек, а сам, нахально отказавшись от работы, полез сперва на холм, а потом — на самый высокий из дубов. Кажется — его захватила мысль, поданная Игорем. Кто-то из девчонок ближе к урочищу набрёл на чудовищные россыпи грибов. Кроме того, они притащили кучу свежих молодых листьев заячьей капусты. Во всяком случае, жареные грибы (соль у Танюшки ещё была) с зеленью нам были обеспечены.
Саня, как и следовало ожидать, спустился со своего насеста когда всё уже было готово. Но вёл он себя так, словно занимался единственно важным делом в то время, как все остальные Ваньку валяли.
— В общем — негров ваших нигде не видно, — заявил он, садясь к огню. — Зато Колька с Валюшкой волокутся, чего-то несут. Минут через двадцать будут здесь.
— Слава коммунистической партии, — выдохнул Игорь. Судя по всему, он и правда беспокоился за сестру.
Наши охотники появились раньше, чем через двадцать минут — усталые куда больше нашего, но довольные. Да и как же иначе — Колька тащил на плечах крупненькую косулю, уже выпотрошенную.
— Дичи — ещё больше, чем на прежнем месте, — восторженно докладывал он, усаживаясь возле огня. — Тут для охотников — рай!
Выяснилось, правда, что косулю убил не он, а как раз Ленка — одной пулей из аркебузы. Как она объяснила — убивать косулю ей было очень жалко, но сильно хотелось есть.
Её слова сопровождались сочувственными репликами. Косулю под шумок освежевали, оттяпали копыта и голову, после чего она перестала вызывать сочувствие и на импровизированном вертеле была водружена над огнём. Затем все расположились у костра и довольно примолкли. Косуля шкворчала, капая жиром. Расставленные у огня котелки (они были у всех — оттуда же, откуда и оружие) побулькивали и пахли малиновыми листьями.
— А всё-таки здорово, ребята, что у нас кое-какие навыки есть, — довольно заметила Ирка Сухоручкина. — Иначе сидели бы мы на грибной диете и слушали, как у нас животы поют.
— Давайте и правда споём, — предложил Сергей, — пока косулька жарится. Чтоб заглушить животы.
Вокруг засмеялись. У нас петь любили не меньше и не больше, чем в любой туристской компании (другое дело, что у нас, в отличие от большинства таковых, имелся свой поэт — Игорёк Басаргин). Вообще это здорово — собравшись вечером у огня рядом с друзьями, ощутить себя действительно единой компанией, где один за всех и все за одного. А лучшего средства, чем песня, для этого нет. Не придумали пока…
Солнце садится за лес на востоке. Небо розовое, как неоновая лампочка. Вокруг холма — уже ночь с её странными звуками и осторожной жизнью, не всегда понятной и временами страшноватой. Но огонь горит, топлива запасено на всю ночь и больше, лица друзей вокруг, вкусные запахи расползаются, утверждая, что и здесь человек — хозяин. А ещё — это странное чувство, которое не передашь словами. Нет — не любовь, а… что-то такое ко всем, кто рядом, из-за чего они становятся самыми близкими в мире.
Даже если не вспоминать, что в этом мире у тебя и правда нет никого ближе…
…Интересно, а те, чья могила — там, у подножья, в сгустившейся темноте — у них тоже были такие вечера?..

… - Как отблеск от заката,
Костёр меж сосен пляшет…
Ну? Что грустишь, бродяга?
А ну-ка — улыбнись!
И кто-то очень близкий
Тебе тихонько скажет:
«Как здорово,
что все мы здесь
сегодня собрались!»

Допели… Помолчали… Ленка Черникова со смехом спросила Игоря:
— Басс, ты «Зверя Кикизела» ведь дописал? Окончание прочитай, а?
Все оживились, посыпались просьбы. Игорь не стал ломаться — взмахом руки установил тишину, сделал серьёзное лицо…

… - Сучья жареные трещали
И стонали голодные дети:
«Ах, как хочется есть, Ванюша!»
«Хлеба нет ни куска, Надюша!»
Тут подходит к ним Зверь Кикизел.
Говорит он им: «Здравствуйте, дети!
Что в лесу этом вы потеряли,
Среди нечисти дикой и злобной?»
«Здравствуй-здравствуй, товарищ Мясо!!!» —
Закричали голодные дети —
И набросились, и сожрали,
Только-только чуть-чуть обжарив…
…Вот идут тропинкой волки да лисы.
Несут бабке обгорелые кости.
Вот идут и дорогой рыдают:
«Ой зачем ты гулял по лесу, Кикизел?!
Аль не знал, кого в чаще ты встретишь?!
Пионерия — наша сила!
Пионерия — наша слава!
Пионерия — наши дети!
Наши лучшие дети на свете!»

— Программа «Взгляд», — оценил Вадим, когда все просмеялись, после чего на редкость гнусным голосом проревел первые строчки из наутилусовской «Хлоп хлоп» — раньше, чем Наташка Крючкова заткнула ему рот.
Наташка Мигачёва попросила, тыча в косулю коротким ножом:
— Олег, может, ты чего-нибудь прочитаешь?
Нельзя сказать, чтоб у нас собрались такие уж любители стихов. Но как я читаю, слушать любили — если исключить тот случай, когда я на спор с только-только появившимся у нас Андрюшкой Альхимовичем читал стихи два с половиной часа без перерыва и остановился только после коллективных настойчивых просьб и угроз применить ко мне физическую силу.
На этот раз все одобрительно промолчали. Я поднялся, ощущая некоторое подёргиванье внутри, как всегда, когда мне надо было читать стихи — и, ещё не поднявшись до конца, уже решил, что буду читать «Молитву».

Пока Земля ещё вертится,
Пока ещё ярок свет,
Господи, дай же каждому,
Чего у него нет:
Умному дай голову,
Трусливому дай коня,
Дай счастливому денег…
И не забудь про меня.

Пока Земля ещё вертится —
Господи, твоя власть! —
Дай рвущемуся к власти
Навластвоваться всласть.
Дай передышку щедрому
Хоть до исхода дня…
Каину дай раскаянье…
И не забудь про меня.

Я знаю, ты всё умеешь,
Я верую в мудрость твою,
Как верит солдат убитый,
Что он проживает в раю,
Как верит каждое ухо
Тихим речам твоим,
Как веруем мы сами,
Не ведая, что творим!

Господи, мой боже,
Зеленоглазый мой!
Пока Земля ещё вертится
И это ей странно самой,
Пока ещё ей хватает
Времени и огня,
Дай же ты всем понемногу…
И не забудь про меня!..

Булат Окуджава.

* * *

Странно, но я проснулся минут за пять до того, как мне надо было заступать на дежурство. Но костёр горел еле-еле, возле него базарили, посмеиваясь, Колька и Арнис — Колька читал литовцу разную похабень, которую при девчонках в нашей компании толкать было не принято — до меня донеслось: «У Адама шишка — во, а е…ть-то некого…» Я усмехнулся и удобней устроился под одеялом. Я выспался. Хотелось отлить, но, раз уж сейчас вставать, то полежу. Арнис захихикал, потом спросил: «Сколькоо врэммени?» — и отправился будить нас с Сергеем и Олегом Фирсовым. Я решил не доставлять ему удовольствия отвесить мне пинка по рёбрам и сел за секунду до того, как он занёс ногу.
— Доброе утро, — кивнул я, хотя было два ночи. — Вы ещё посторожите, а я пойду по делам.
Всё по той же укоренившейся уже туристской привычке мы отрыли яму для туалета — за кустами ниже по склону, где можно было чувствовать себя в относительном уединении. Кто-то уже разместил на развилке дуба «указатель» — палку, концы которой с вырезанными буквами указывали на две стороны ровика:

М Ж

Посмеиваясь, я начал делать свои дела — и…
А это что?! Мне в какую-то секунду показалось, что уже рассветает — в принципе, в начале июля это можно различить уже в два ночи. Но во-первых — для рассвета это зарево было слишком уж ярким и локальным.
Во-вторых — как ни крути, а рассветов на юго-востоке не бывает.
Я так обалдел, что продолжал стоять, когда, зевая, подошёл Фирсов и пристроился рядом. Я, если честно, терпеть не могу делать свои дела при ком-то ещё, даже при мальчишках.
— Ты чего, окаменел? — он толкнул меня плечом и снова зевнул.
— Смотри, — я щелкнул резинкой штанов. Олег ещё не вполне проснулся, поэтому тупо уставился мне между ног, и я дал ему подзатыльник: — Да вон туда!
Надо сказать, в проснувшемся виде Фирс кое-какие вещи соображал быстрее моего.
— Пожар, — сообщил он.
— Лес горит? — мы поменялись ролями, теперь я плохо понимал, что к чему.
— Да какой лес… — озабоченно сказал Олег. — Настоящий пожар. Дом горит… или ещё что-то… но построенное что-то…
— Часовые, блин! — рявкнул Колька. — Ну мы же спать хотим!
Мы сменили ребят, так ничего им и не сказав. Больше того, я и Сергею ничего не сказал — уж не знаю, почему. Мы посидели минут пять. Фирс употребил это время на то, чтобы отхватить от остатков косули кусок остывшего мяса. Сергей долго и уныло-сонно о чём-то думал, потом встрепенулся и сообщил:
— Пойду умоюсь.
Он исчез куда-то по направлению к роднику. Через минуту поднялся и я:
— Пройдусь вокруг холма… А ты кончай жрать, завтракать будет нечем.
Естественно, что первым делом я устремился смотреть на зарево. Оно имело место по-прежнему, хотя вроде бы приугасло как-то.
— Между прочим. — Сергей подошёл почти бесшумно, — наш костёр видно издалека.
— Не так далеко, как это, — я вытянул руку. — Видел?
— В кино так горят дома, — тихо сказал Сергей. — Давно?
— Я встал — уже горело. А ребят я не спрашивал.
— Как думаешь, далеко? — быстро спросил Сергей.
— Кто его знает… Ночью огни кажутся ближе… Нет, не знаю, — решительно помотал я головой. — Но завтра мы идём почти туда.
— Ну, завтра и увидим, — хлопнул меня по спине Сергей. — Пошли к костру?
— Я пройдусь вокруг холма, — решил я всё-таки исполнить своё первоначальное намерение.
— Давай…
…От страха перед ночной темнотой леса меня излечила раз и навсегда моя первая и последняя одинокая ночёвка в лесу на берегу Прорвы. Конечно, тут не Прорва, и тут есть не воображаемые страхи — хватает и без негров; вон кто-то утробно взревел где-то за луговиной. Интересно, Фирс знает, кто там ревёт?
Гулко отозвалась земля. Послышалось многоголосое ржание, я ощутил ногами вибрацию, а через минуту различил на луговине текущую реку конского табуна. Это было красиво, мне всегда нравились кони; больше их — только волки и собаки. Я даже мечтал научиться ездить верхом, но у нас в Кирсанове это было просто негде.
Кони резко ушли куда-то влево, в урочище. Я продолжал стоять на месте, всматривался и вслушивался. Нет, ничего. Нигде — ни единого признака человека… кроме пожара. Неужели негры потеряли наш след? Хорошо бы…
Я вздохнул и зашагал вверх — к костру.

* * *

Жарко было с утра, и жара была нехорошая, душная — явно собирался дождь, хотя на небе не возникло ни облачка. Но летние ливни в наших местах (а это, как ни крути, наши места!) налетают молниеносно.
— Вода — проблема, — печально сказал Андрюшка. — В котелках не поносишь, а фляжка только у Кольки есть.
— В принципе, — я затянул ремень, — можно сделать кожаные фляжки, как в Англии.
Уайнскины они называются. Только, — признался я, — я вообще-то не знаю, как их делали.
— Иди ты, — уныло предложил Андрюшка, и я пошёл — снова в головной дозор, только теперь с Серёжкой.
Санек со Сморчом отстали — им приспичило выяснит насчёт негров, и они обещали соблюдать максимальную осторожность, а потом догнать. Дело вообще-то нужное, хотя и опасное — но я про них думать забыл. То ли погода так подействовала, то ли ещё что, но я находился в невероятно напряжённом состоянии. Сергей, похоже — тоже. Я заметил, как он то и дело касается рукояти своего палаша. Смешно это не выглядело — я-то свой и вообще нёс в руке.
Мы шли в полнейшем молчании и наконец устали от этого. Ясно было, что сейчас кто-нибудь не выдержит и заговорит на отвлечённые темы, чтобы развеять напряжение.
Но посторонний разговор так и не успел начаться. Сергей, шедший впереди, вдруг как будто споткнулся, уставился себе под ноги, а потом резким взмахом руки подозвал меня. Я оказался рядом в два прыжка.
Сергей молча указал в папоротник подлеска. Я посмотрел туда — и ощутил стремительный спазм желудка.
Смяв телом — как упал на бегу, с размаху — целую полосу сочных листьев, около наших ног лежал парень постарше нас. Вернее, это я сообразил, когда разглядел его повёрнутое вбок белое лицо. А в тот момент я увидел две вещи: запутавшуюся в светло-русых волосах свежую дубовую веточку и две торчащих в спине рукояти — пустые, из двух параллельных прутьев, завершённых кольцом.
Точно под левой лопаткой. Брошенные с такой силой, что маленькие овальные гарды вдавились в кожаную куртку.
В правой руке у парня был длинный широкий кинжал, запятнанный кровью. А левая — левая сжимала отрубленную человеческую кисть, такую же гипсово-белую, как и лицо убитого…
…Второй труп мы нашли почти тут же — за двумя дубами. Это была девчонка — наших лет. Без руки и голая, только то, что она голая, не вызывало никаких мыслей.
На лице, запрокинутом вверх, искажённом мукой и залитом кровью, выделялись ярко-алые ямы на месте вырванных глаз. Уши девчонки и оттянутые под мышки груди были прибиты к дубу всё теми же длинными метательными ножами. Между широко раскинутых ног торчал вбитый толстый сук — прорвав тело, он вылез бурым от крови концом выше пупка из посиневшего живота.
Опомнился я за кустами, где меня стошнило — в несколько приёмов, пока я не начал давиться жгучей кислятиной лезущей из опустевшего желудка желчи. Судя по звукам, Сергей блевал вместе со мной, только чуть в стороне…
…К этим трупам мы не вернулись, но выиграли немного. Разве что сумели удержать девчонок — и то хорошо. А так — уже через полкилометра (когда стал отчётливым запах дыма, да и очевидно тянуло его с другого берега ручья, к которому мы вышли) прямо в воде мы нашли груду изрубленных тел, у которых даже пол опознать не представлялось возможным — ручей вымывал кровь и тёк дальше розовым… Поодаль на берегу горкой лежали отрубленные головы. Кто-то — до сих пор не знаю, кто — нашёл в себе силы их посчитать и сказал: семь голов, пять мальчишек и две девчонки в возрасте 12–16 лет.
Оба берега ручья были чёрными от крови. Мы буквально насильно заставили девчонок идти стороной, а сами двинулись напрямик. У меня по-прежнему жутко выкручивало желудок и шумело в ушах, то морозило, то швыряло в горячечный жар, а перед глазами со свистом летели — обрывками киноплёнки — кусочки увиденного только что…
…Тут, на высоком берегу ручья, было поселение — пять полуземлянок с крышами из хвороста и дранки, окружённых невысоким частоколом. Всё это было развалено, обгорело или даже ещё чадило. Тут тоже всё напрочь оказалось забрызгано кровью. Странно — меня больше не рвало.
Наверное, просто было нечем…
…Валялась обгоревшая щепа, какие-то перья, изломанное оружие… Девчонка с аркебузой — как у наших — смотрит левым глазом в небо, вся остальная голова снесена чудовищным ударом топора, мозг стынет в пыли подтёками, из ладони выпали две пули… Что-то, похожее на ворох чёрных сучьев (не сучья, но не хочешь думать — что) — у входа в одну из полуземлянок… Мальчишка года на два младше меня, привязанный лицом вниз к грубой крестовине из брёвен — лицо залито пеной, которая засохла серой коркой, дерево у губ изгрызено и окровавлено, кровью залиты ноги, земля между ними, зад, а в спину с равнодушной точностью вбито короткое копьё с широким наконечником — ассегай… (Кажется, я спросил, что с ним и не понял Саниного ответа, что его изнасиловали) Ещё совсем не остывший костёр, разбросанные кости с ошмётками жареного мяса, а над этим — прибитая к покосившемуся бревну частокола голова девушки — опять ножом через обе щеки…
Кто-то из нас, кажется, плакал — я не мог понять — кто. Мне плакать не хотелось. Я ощущал чудовищное изумление увиденным — именно изумление, которое не проходило, пока Вадим не затряс меня за плечо, что-то шепча и тыча рукой в сторону ручья.
Сквозь листву я увидел негров.
Это было вполне закономерно — я даже не удивился. Несправедливо было бы, если бы они ушли отсюда. Это было бы нарушением каких-то законов… ну, высшей справедливости, что ли?
Негров было около десяти, и они появились по ручью — по течению. До сих пор не знаю, были ли это те же, что сожгли селение. Да и не важно это. Они шли — вооружённые, но беспечные — по воде и перекликались скрежетом и скрипом.
«Переговаривались» — не подходило. Переговариваются люди. А тут… вот прошлым летом мы стреляли крыс в развалинах собора недалеко от кинотеатра. Когда они стрекотали, перебегали с места на место и, поблёскивая глазками, смотрели на нас — я и испытывал нечто похожее: отвращение и азарт, смешанные с лёгким опасением — вдруг бросятся?
Нет. Опять немного не так. Если бы те крысы правда начали бросаться на людей — я бы испытал нечто подобное чувству, которое посетило меня, когда я наблюдал за идущей по ручью группкой негров.
Отвращение. Страх.
И — доминирующее — желание уничтожить опасных тварей.
У Сергея слева от меня были белые губы. Вадим — справа — резко покраснел, даже побурел.
— Ребзя, — Олег Крыгин говорил спокойно-спокойно, только почему-то употребил это словечко, которым мы не пользовались уже года два, — знаете, их надо убить.
Помню, что я взвёл курок и выстрелил. Ещё — что рядом ахнула вертикалка Кольки, взвизгнула дробь, и я ещё отметил: чудом не влетел под залп. А дальше я оказался внизу, и передо мной, визжа и поливая берег ручья мочой и кровью, пятился высоченный негр — он бросил оружие и с вибрирующим визгом хватался за мой палаш, до половины вошедший ему в живот.
Что же ты так визжишь, мерзкая ты тварь? Кажется, тебе больно? Похоже, тебе не хочется умирать? Жаль, жа-аль — тем, кого вы убили, тоже не хотелось…
Подыхай, гадина!!!
Никогда в жизни я не ощущал такого всплеска ненависти. Кого мне было ненавидеть, за что? Все мои прежние чувства выглядели бледными тенями в сравнении с этим — я ничего не видел по сторонам, оглох и был бы наверняка убит, так как даже не заметил взлетевшего над моей головой топора. Но Андрюшка Соколов ахнул негра по затылку своим мечом-бастардом, занеся его обеими руками — меч попал плашмя, вот только сила удара размозжила негру череп…
Больше я никого не убил, хотя ещё с минуту искал, отталкивая и не узнавая своих же. Кто-то матерился; кого-то била дрожь так, что он уронил оружие и сам сел там, где стоял; кто-то наоборот — рассматривал свой клинок с интересом и удовольствием; кто-то — так же, как я — искал, кого бы ещё приколоть… Негры лежали в ручье и по берегам, как мешки с красной краской, каждый из которых подтёк сразу в нескольких местах.
А ещё потом мы увидели девчонок. Они стояли на берегу — подальше — и даже отсюда было видно, какой у них в глазах ужас.

* * *

Тяжёлый был вечер. Нет, девчонки нас ни в чём не упрекали. Но само собой получи-лось так, что мы расселись двумя полукружьями по разные стороны костра, и говорить было не о чем. Никто не шути, не пел, вообще все молчали.
Словно между нами выросла стенка из трупов. Аккуратная такая.
Подтекающая кровью.
Молчание становилось невыносимым. В результате я оказался на ногах, что интересно — без единой мысли, вообще не понимая, о чём собираюсь говорить, коли уж встал. А на меня смотрели все. Внимательно и выжидающе.
Грешен — считаю импровизацию вершиной ораторского искусства. Даже в школе я никогда не готовился к выступлениям, считая, что вдохновение важнее гор перелопаченной литературы. Но тут — честное слово! — я не знал, о чём говорить. Знал только, что в нашу команду вогнали мощный клин…
— Девчонки нас боятся, — сказал я. — Наши девчонки… — я нагнулся и обеими руками поднял палаш, на треть выдернув его из ножен. — Вот. Этим клинком я убил одного негра. А до этого ещё одного застрелил… И ещё одного — до этого, когда спасал себя и Танюшку. Я никогда никого не убивал. Только на охоте, вы же все знаете. И ещё — ни на одной охоте я не видел того, что видели мы сегодня. Мне бы очень не хотелось увидеть такое ещё хоть раз. И делать то, что я делал — не хотелось бы тоже. Но, боюсь, мы попали в такой мир, где всё это — часть повседневности. Нам и дальше придётся убивать… и, возможно, умереть той смертью, которую мы видели. Мне не хочется этого говорить, мне даже и думать об этом не хочется. Я, как и вы, о таком только в книжках читал и в кино смотрел. Но я хочу жить. И для этого я буду жить так, как получается здесь. Я не дам за здорово живёшь отрезать себе голову. И сделаю всё, от меня зависящее, чтобы ни единого волоска не упало с голов наших девчонок. Даже если, — я смерил их спокойным долгим взглядом, — даже если они и дальше будут на меня так смотреть, — я аккуратно вдвинул палаш в ножны и, сев, негромко попросил: — Тань, дай соль, пожалуйста. Грибы что-то недосоленые.
Грибы были посолены в меру. Я ел пересоленные и безмятежно улыбался.

* * *

В эту ночь мы четверо — Вадим, Сергей, Андрей Альхимович и я — не спали долго. Сидели у костра, понемногу поддерживали его и разговаривали.
Разговоры были печальными и деловыми. Начались они, естественно, с обычных рефлексий на тему, как всё это было ужасно — в общем, «я его колю — а он мягкий…» Но довольно быстро перешли на вопрос, как нам тут дальше жить. Пятнадцать мальчишек, двенадцать девчонок, постоянная оппозиция в лице Сани. Тяжёлая, если можно так выразиться, внешнеполитическая ситуация. Напряг с едой…
На «напряге с едой» Вадим проурчал нечто пессимистическое животом и слегка разрядил обстановку, если не считать, что в следующие десять минут разговор вертелся вокруг кафе «Север», домашней кухни и прочего. Пришлось приложить усилия, чтобы с этой темы съехать.
— Нам бы ням-ням бы, буль-буль бы нам бы, — задумчиво произнёс я в заключение фразочку из «Музыкальной хроники». А Вадим вдруг негромко, но очень прочувствованно затянул:

— Степь да степь кругом —
Путь далёк лежит…
Там, в степи глухой,
Замерзал ямщик.
И среди пурги
Чуя смертный час,
Он товарищу
Выбил левый глаз…

Его выслушали с интересом. Но потом Андрей попросил:
— Заткнись, а?
— Хорошо, — покладисто согласился Вадим. — Но я одно знаю: мы влезли в чужую войну, ребята. И что делать — так и остаётся вопросом, сколько бы мы не говорили.
— Почему? — возразил Сергей и, поднявшись на ноги, гибко потянулся. — Договорились ведь. Идти к Волге. Идти вперёд. И Олег правильно сказал — воевать так воевать. Ведь ясно же, что другой жизни тут не будет. А чужая война, нет — это, Вадим, разговоры. Как раз те, от которых ничего не изменится.
— Знаешь, — Вадим почесал нос, — я вот сейчас подумал. Сейчас, — с нажимом повторил он, бросил в огонь ещё одну ветку и оглядел нас цепкими серыми глазами. — Мы все друзья. Что нам друг другу-то врать? Мы сможем? Сможем тут жить? Так, чтобы не сойти с ума?
— Люди живут, — заметил Андрей.
— Видели мы, как они живут, — возразил Вадим. — Это всё равно — жить под расстрельным приговором.
— Ну, выбора-то у нас всё равно нет, — сказал я. — Или мы — часть этого мира. Или мы — трупы. Трупы я видел. Стать им меня не тянет.
— Значит — идём к Волге? — Сергей упёр руки в бока. — Держимся вместе, как в обычном походе?
— Как в необычном походе, — ответил Андрей. — Но в целом ты прав.

О чём поёт ночная птица
Одна в осенней тишине?
О том, с чем скоро разлучится
И будет видеть лишь во сне.
О том, что завтра в путь неблизкий,
Расправив крылья, полетит,
О том, что жизнь глупа без риска,
И правда всё же победит.
Ночные песни птицы вещей
Мне стали пищей для души,
Я понял вдруг простую вещь —
Мне будет трудно с ней проститься.
Холодным утром крик последний
Лишь бросит в сторону мою.
Ночной певец, я твой наследник, —
Лети, я песню допою.

Константин Никольский.

РАССКАЗ 4
Наша война

Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне
Не остаться в этой траве…
Группа «Кино»

* * *

— Двадцать третье июля, — Вадим облизнул потрескавшиеся губы. — По расчётам мы уже должны выйти к Волге.
Я промолчал, придерживая рукой ножны палаша. Последние две недели мы шли непрерывно, по 25–30 километров в день, в основном — бесконечными лесами. Мы отощали, хотя питались не так уж плохо. Кроме того, у многих разваливалась неприспособленная для дальних переходов обувь, а одежда пострадала почти у всех.
За это время мы не видели ни негров, ни белых, ни каких-либо признаков того, что эти места обитаемы. Вообще — если кто не знает — такой поход — довольно утомительное занятие. Подъём в шесть, завтрак, туалет — и в семь выходишь. С полудня до трёх — привал на обед (одно название!) и отдых. В восемь начинаем искать место для ночлега, в девять — уже устраиваем лагерь, всегда однообразный, типовой, ужинаем и в одиннадцать спим. (Ночные дежурства — по трое по три часа) Утром — всё сначала. Особенно тяжело это, когда цель призрачная. Свободное время было заполнено в общем-то ничего не значащими разговорами, и с Танюшкой я разговаривал не больше, чем с остальными…
…Здоровенное ополье походило на кусок степи. Я временами начинал сомневаться, а не забрали ли мы лишнего к югу? Да и Вадим был в целом прав — мы должны были выйти к Волге если не позавчера, то вчера. Вместо этого мы тащились по этому чёртову пространству — иначе и не назовёшь.
Вчера. И позавчера тоже.
Меня это ополье раздражало ещё и потому, что на нём мы были хорошо различимы. Едва ли тут есть воздушные средства наблюдения… и всё-таки мерзкое чувство.
— Мимо Волги пройти невозможно, — заметил я. — Рано или поздно, а мы всё равно к ней выйдем; она же через всю Россию тянется, от Каспия чуть ли не до Полярного Круга.
— Утешил, — проворчал Вадим. — Нам что, до Каспия шагать? — и он ускорил шаги, нагоняя остальных…
…Сколько буду жить — буду помнить этот переход. Хотел бы — не забуду. Возникало ощущение, что у ополья нет конца и края, а солнце уже не просто жарило — давило, как крышка давит карасей на сковородке. Тут и там под ноги попадались тёплые лужи с цвёлой водой, в которой плавали гроздь лягушачьей икры и личинки комаров. Настоящее комарьё висело над нами уже не тучей — сплошной завесой, словно чёрной кисеёй. Я даже сперва не понял, что это и думал — плохо с глазами, когда отошёл в сторонку за кусты. Потом — мысленно ужаснулся, но деваться всё равно было некуда, и оставалось только шагать, радуясь тому, что под ногами не сплошное болото.
Мы шли шестой час, если не считать отдыха после полудня. Даже раздеться было нельзя — комары пришли бы в восторг. Пить уже не просто хотелось — это желание выпало в подсознание и сделалось направляющим и определяющим. Возникало даже ощущение, что впереди — смерть от жажды, хотя это, конечно, было смешно. Не пустыня, в конце-то концов.
Но близко к этому.
— В принципе — конец этому должен быть, — как-то без особого энтузиазма сказал Санёк. — Где-нибудь за следующим бугром…
— Это точно, за следующим бугром конец и будет. Всем, — загробным голосом сказал Вадим, отдуваясь. Его лицо, руки ниже подкатанных рукавов, грудь в широко распахнуто вороте имели цвет поспевающей малины.
— Вес сбрасывай, — безжалостно сказал я и наступил в лужу. У меня затекли плечи — отмахиваться от комаров. Настроение было поганое, но даже ругаться толком сил не оставалось. Танюшка, впрочем, шагала очень хорошо — чуть подавшись вперёд и подсунув большие пальцы под ремни скатки. Но в целом я заметил, что отряд начинает превращаться в «хвост». Угнетали духотища и монотонность пейзажа.
Почти через силу я нагнал Игоря Северцева и пихнул его локтем:
— Север, — шепнул я, — спасай положение…
Он повернулся ко мне. От кожаной куртки пахло чем-то живым и горячим.
— Думаешь, получится? — но ответа ждать не стал — приотстав, подождал Кристину, на ходу о чём-то с ней пошептался. Та кивнула и, подождав Ленку Рудь, замахала Танюшке… Девчонки обнялись, Игорь (откуда взялся задор?!) повернулся к ним лицом, и, шагая спиной вперёд, начал — серебристый мальчишеский голос взвился не хуже, чем у солиста Детского Хора СССР, а через миг слаженно вступили три девчоночьих сопрано, и весь отряд зашевелился, прислушиваясь:

— Пускай нам по немногу лет —
Но кто сказал, что права нет,
Что смысла нет нам с бою брать вершины?!
Кто так сказал — он поспешил,
Он это зря за нас решил,
Он это так решил, а мы не так решили!..

…И пошло! Пели хором, пели всё подряд. Пели — и шагали…

… - Что ж ты стоишь на тропе, что ж ты не хочешь идти?..

… - Вот это — для мужчин — рюкзак и ледоруб…

… - Раскройте рты, сорвите уборы — на папиных «волгах» мальчики-мажоры!..

… - За синим перекрёстком двенадцати морей, за самой ненаглядною зарёю…

… - Перемен требуют наши сердца!..

… - Спокойно, дружище, спокойно — у нас ещё всё впереди…

… - Но если покажется путь невезуч, и что на покой пора…

… - Не обнять российское раздолье…

… - Марш, марш — левой!..

… - Подари мне рассвет у зелёной палатки…

… - Здесь вам не равнина, здесь климат иной…

… - Среди нехоженых путей один путь — мой…

… - Помиритесь, кто ссорился…

… - Мой конь притомился, стоптались мои башмаки…

… - Средь оплывших свечей и вечерних молитв…

… - Ветер ли старое имя развеет…

… - Песен, ещё ненаписанных — сколько? Скажи, кукушка, пропой…

… - Помню, в нашей зелёной роте…

… - Недавно гостил я в чудесной стране…

… - Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…

… - А я помру на стеньге — за то, что слишком жил…

… - В круге сразу видно, кто друг — кто во мраке, ясно, что враг…

… - Помнишь, как дрались мы с целой улицей?..

… - Ждут — уж это точно! — нашей крови полчища мошки и комарья…

… - Долой, долой туристов…

… - Улыбнитесь, каскадёры…

… - Сползает по крыше старик Козлодоев…

… - Britons — strike home!..

… - Знаешь ли ты, как память в эти часы остра?..

… - Дороги — как боги…

… - Не вдоль по речке, не по лесам…

… - Прощай, позабудь — и не обессудь…

… - На коня — и с ветром в поле!..

… - Хлопнем, тётка, по стакану!..

…А дорога через ополье всё не кончалась, и жара не спадала. Судя по всему, уже и до вечера оставалось недолго, и Север начал иссякать в своём песенном запасе, да и подпевали уже через силу, если честно. И вот настал момент, когда последнюю, наверное, песню Север допевал с несколькими самыми стойкими. Остальные вновь уныло растягивались в «хвост». Я с каким-то болезненным интересом прислушивался к голосам друзей и думал, что если сейчас не случится что-нибудь сверхъестественное и песня кончится, то начнётся моральное разложение, писк, упадничество, и поднять настроение станет почти невозможно.
Вот сейчас допоют. И крантец.
— Родник, ребята!!! — заорал Серёжка. — Родник!..
…Вы можете себе представить вкус родниковой воды в те часы, когда от жары готова расплавиться кожа?
Родник бил из-под корней здоровенной сосны, росшей в начале крутого косогора — тут был небольшой борок, сухой и чистый. К роднику все бросились разом, обалдев от одного вида воды. Было какое-то идиотское, животное состояние. Все забыли друг о друге — вернее, просто не оставалось сил о ком-то помнить. Но продолжалось это состояние всего несколько секунд — девчонок пропустили вперёд, по рукам пошли мгновенно заледеневшие котелки. Мы пили и не могли напиться.
— Лагерь разобьём здесь, — махнул рукой Саня, — лично у меня сил нет дальше идти.
С ним никто не спорил. Все разбрелись за хворостом или обустраивать место, скидывая поклажу и мокрую обувь. Солнце садилось за косогор, по равнине пролегли длинные тени. Вокруг растущей груды хвороста раскатывали сплошным ковром одеяла.
Олег Фирсов, забравшийся дальше всех по косогору, вдруг завопил, чтобы все шли туда, к нему. Похватав оружие, все бросились вверх, спотыкаясь и перекликаясь.
— Волга! Волга! — заорал более членораздельно Фирс. — Эй, тут Волга!
За косогором был обрыв. А под обрывом — влево, вправо и вперёд — отражала заходящее солнце речная гладь.
Мы добрались до Волги. Правда добрались.

* * *

Мокрые ноги совали в огонь. Наконец все улеглись вокруг костра. По рукам пошли холодное мясо, щавель и камышовые корни — печёные, но, естественно, холодные тоже.
— Уф, ну и переход, — выдохнул Вадим. — Думал — всё, помру.
— Уже и песен не осталось, — добавил Игорь Северцев и лениво подбросил в пламя хвороста.
— А ты здорово придумал — петь, — одобрила Наташка Мигачёва. — Вовремя.
— Да это не я придумал, — усмехнулся Север.
Если честно — мне всегда нравилось, когда меня хвалят, хотя я умело это скрывал и слыл «очень скромным мальчиком». Но Север промолчал, и я, слегка разочарованно вздохнув, занялся едой.
— Это же ты придумал, — щекотнул мне ухо Танькин шёпот. Она сидела возле меня и смотрела понимающими глазами. Отсвет костра падал на них как-то так, что глаза лучились изумрудным живым светом, и я задохнулся, но тут же бодро отозвался:
— Да ну, ерунда! — подумал и добавил: — Всё равно спасибо… — я помедлил и решился: — Тань… ты очень устала?
Её глаза заискрились, и она, чуть прикусив уголок губы, посмотрела куда-то в сторону:
— Пошли погуляем. Я правильно поняла?

* * *

— Волга, — Танюшка чуть шлёпнула босой ногой по воде, слегка плескавшейся у песчаного берега. Я стоял чуть позади и сбоку, мучась желанием её обнять. Потом вдруг вспомнилось, как почти месяц назад мы вот так же ходили по берегу другой речушки, и Танюшка думала, что порезала ногу.
— Тут хорошо гулять босиком, — сказал я. — Ни банок, ни бутылок…
— Не то, что на Пурсовке, а? — Танюшка плеснула ногой в мою сторону, но я не принял игры.
— Мы так мало говорили… ну, за эти две недели… — я присел на корточки. Танюшка, подумав, опустилась рядом со мной, подобрала несколько галек в песке. Подумала ещё, кинула одну в воду. Я молча протянул руку, она отсыпала три. Я тоже кинул. Сказал: — Вот и Волга. Если честно, никак не соображу, куда нам дальше…
— А это не всё равно? — Танюшка кинула ещё одну гальку. — Мир большой… Олег, я не хочу сейчас про это.
— Извини, — немного смешался я.
— Ничего… Я искупаюсь, а ты подожди тут, ладно? — она, сев на песок, начала стягивать джинсы. Я отвернулся и посмотрел вновь лишь когда Танюшка уже входила в воду, касаясь её ладонями разведённых в стороны рук. — Тёплая, — сказала она, не поворачиваясь, потом гибко подскочила и нырнула. У меня дух захватило — сам-то я плавать не умел и всегда боялся, когда плавала Танька. Но она уже вынырнула подальше, отфыркиваясь и вертя головой. Слышно было, как она смеётся.
Противоположный берег виднелся чёрной полоской, из-за которой выкатывалась луна. Наверху плясали на древесных стволах отблески костра, слышались голоса, смех — похоже, наши отошли от перехода.
Танюшка выбралась наружу и, прыгая на одной ноге, начала натягивать джинсы прямо на мокрое тело. Я молча протянул ей свою куртку, Танюшка благодарно закивала и принялась вытираться ею. А я смотрел…
… - Почитай мне те стихи, — попросила Танюшка, когда мы отошли по берегу почти на километр. — Те, про Жанну…
Я сразу понял, о чём она говорит. Кивнул, помолчал, собираясь с мыслями и, стараясь подстроиться под шаг, начал читать:

— Барабана тугой удар
Будит утренние туманы —
Это скачет Жанна д'Арк
К осаждённому Орлеану…

Двух бокалов влюблённый звон
Гасит музыка менуэта —
Это празднует Трианон
День Марии-Антуанетты!..

Танюшка покусывала длинную прядь волос и слушала — задумчиво, как она всегда слушала это стихотворение.

— Наши девушки, ремешком
Подпоясывая шинели,
С песней падали под ножом,
На высоких кострах горели!

Так же колокол звонко бил,
Затихая под барабаны…
В каждом братстве славянских могил
Похоронена
наша
Жанна!

Танюшка всегда хотела быть на неё похожей.

* * *

— Смотри.
Зрение у Игоря Мордвинцева всегда было отличным. И сейчас он заметил суда первым.
Это были именно суда — не лодки, а суда, как в учебниках по истории, где рисуют корабли викингов и славянские ладьи. Два, под красно-золотыми парусами, они держались на стрежне реки. На палубах можно было различить движение, но не больше. Люди не гребли, их нёс лёгкий ветер.
— Ничего себе, — сказал Андрюшка Соколов. — Вот это лучше, чем пёхом.
— Ты грести не пробовал? — заметил Игорь. — Вот и молчи.
Мы стояли на берегу недалеко от места лагеря.
— Может, покричим? — предложил я. Игорь покосился на меня:
— А если причалят? Кто его знает, что за люди.
— Может, и правильно, — подумав, согласился я.
Неясно было, видят нас с кораблей или нет. Во всяком случае, эти путешественники никаких признаков интереса не проявляли. Разглядеть людей на таком расстоянии на фоне береговой зелени с воды вряд ли было возможно. Но у нас как-то поднялось настроение при виде кораблей — ясно, что плывут не негры, и видно, что никого не опасаются…
…На берегу Волги на нас напала не то что апатия — просто лень, как будто это место в самом деле было местом нашего назначения и больше никуда идти не требовалось. Разленились все. Охота в окрестностях была отличной, негров не наблюдалось, хватало грибов и разной съедобной зелени, в которой неплохо умели разбираться мы все, а девчонки — особенно. Сушняка тоже оказалось полным-полно, лагерь уже к концу первых суток обрёл привычно-жилой вид — с навесом, туалетом, аккуратным кострищем… А уж на третьи сутки вообще всем казалось, что мы отсюда никуда и не двинемся…
… - Ладно, — сказал я Игорю и Андрюшке, — давайте, тащите грибы в лагерь, а я пройдусь чуть-чуть.
— Один? — обеспокоился Андрей, берясь за импровизированный мешок из своей куртки. — Не находился, что ли?
— Да я недалеко, просто так, — и я успокаивающе положил руку на кобуру нагана. В таком положении я сам себе нравился — весьма героический вид. Сразу видно, что я — человек очень серьёзный.

* * *

Ходить просто так мне всегда очень нравилось. А тут ещё было много интересного. Не знаю, была ли Волга в этом мире шире, чем в нашем, но что красивее — наверняка. Честное слово. Вчера во время вот такой нашей пешей прогулки — правда, в другую сторону — я обнаружил совершенно неземной красоты, как из фантастической книги, мелкую заводь, где в зеленоватой воде среди бело-розовых цветков кувшинки бродили какие-то большущие существа, похрюкивавшие, точно огромные свиньи. (Кажется, я таких вот видел на картинках в «Палеонтологии», а Олег Фирсов наверняка мог бы назвать их точно) Они выбирали из заводи водоросли и не очень портили общую картину.
Кстати, диких животных я не очень боялся. С чего им на меня нападать? Дубино-головых динозавров тут явно нет, а млекопитающее ещё надо разозлить…
Я отмахал «недалеко» километров десять по ощущению и подумал, что обо мне скоро начнут беспокоиться. Словно бы в подтверждение этого дорогу мне преградила широкая река, впадавшая в Волгу — на противоположном берегу был всё тот же лес. Я какое-то время постоял у воды, пытаясь сообразить, что это может быть. Так и не додумался — повернул, настраиваясь на то, чтобы сегодня вечером поднять разговор о дальнейших действиях.
С этой благой мыслью я успел сделать десяток шагов, не больше…
…Негры шли прямо мне навстречу. Их было около дюжины — стольких я мог насчитать среди деревьев. Они были без масок, щиты — за плечами. Шли, переговариваясь, и их внешний вид, их взвизгивающая, скрежещущая речь — всё это казалось до предела, до последнего неуместным среди русской природы. Как какие-нибудь инопланетяне из «Вокруг Света» или иностранных книжек…
…Нет. На меня вновь накатило ощущение, что я каким-то чудом оказался в «Хранителях». Это было недоброе чудо. Сколько раз я мечтал хоть глазком посмотреть на мир, придуманный английским писателем! И вот — пожалуйста. Только я не Арагорн, не Боромир, не эльфийский воин. Я — четырнадцатилетний пацан с оружием — почти бесполезным, потому что мне очень страшно.
Я присел — быстро, но плавно. Отодрал крышку кобуры, достал наган. Не осмеливаясь его взвести, стиснул в мгновенно вспотевшей руке. Перед глазами неслись обрывки того, что я видел в разорённом поселении. А в голове с бешеной скоростью крутилась мысль, похожая на заевшую дорожку пластинки: «Прогулялся, дурак… прогулялся, дурак…»
Потом её разбавила неоформившаяся, на уровне ощущения, безумная надежда: пройдут мимо, не заметят!!!
Негры не умели ходить по лесу. Хруст и скрежет шагов и голосов окружили меня. Я стиснул зубы, обливаясь потом и сжавшись в заряженный невероятным напряжением комок: ещё шаг, другой — и они начнут удаляться! А я уйду. Обязательно уйду, со мной ничего не может случиться!
Металлический крик удивления над самой моей головой был неожиданным. Но неожиданным оказалось и для самого негра то, что он буквально споткнулся о белого мальчишку, сжавшегося посреди вёха.
Только удивиться он и успел. Скорее со страху и от отчаянья, чем осознанно, я выстрелил ему из нагана прямо между глаз, откатился, уворачиваясь от грузно падающего тела и рванул с низкого старта. Справа оказался ещё один чёрный — он попытался меня схватить, но я даже ускользать не стал, а с расстояния в два шага влепил ему пулю в грудь и перескочил через падающее тело, чудом удержавшись на ногах.
Сзади завыли, заухали; слышно было, как за мной с хрустом ломится погоня. Что-то прогудело над моим плечом, и через секунду, пробегая мимо большого дуба, я увидел дрожащий в его коре метательный нож — хорошо знакомый. Возникший при виде его страх подстегнул меня, как удар кнута.
Я не сразу понял, что шум несётся не только сзади. А когда понял — было, как говорится, фатально поздно. До появившихся впереди негров оставалось метров пять, когда я их заметил…
Я шарахнулся вбок — странно, но мысль-то была вполне трезвой, проскочить между двумя сближающимися линиями облавы. Вернее, она казалась мне трезвой — на самом-то деле это и была настоящая паника. В следующую секунду я понял — не получится, и первый раз в жизни закричал от страха. Негры ответили усиленным хрипом и визгом — до них дошло, что я попался, чуть ли не раньше, чем до меня самого.
Вообще-то я не знаю, почему действовал так, как действовал. Я перебросил револьвер в левую руку, а правой выхватил палаш. Никакой особой смелости во мне не было — просто уж слишком страшно казалось просто так взять и умереть. Ну, как курице под топором, что ли…
С такого расстояния промахнуться я не смог бы даже с левой. Даже с закрытыми глазами.
Помню, что я вертелся и стрелял — казалось, очень долго, хотя ну сколько там времени нужно, чтобы выпустить пять пуль? Потом я ещё дважды нажал на спуск, и боёк щёлкал в уже пустые гильзы, а со всех сторон были чёрные, какие-то нечистые лезвия — топоры, ятаганы, короткие копья… Я взмахнул палашом, пронзительно взвизгнула сталь — снова и снова — а потом что-то очень сильно, но совсем не больно ударило меня в затылок.

* * *

В шалаше отвратительно воняло. Сквозь дырявые крышу и стену вкривь и вкось пробивались толстые и твёрдые лучики света. За такой шалаш следовало оторвать руки — немедленно и под корень.
Только чем отрывать, если ты валяешься в этом шалаше голый, связанный по рукам и ногам, голова болит, а тело буквально зудит от того, как тебя облапали эти вонючие твари?
Первые несколько минут после того, как я пришёл в себя, мне просто не верилось, что всё это произошло со мной. Только после того, как внутрь, откинув вонючую шкуру, заглянул негр и. потыкав меня под рёбра древком копья, что-то со смехом сказал наружу — только тогда я поверил.
Я не разревелся лишь потому, что окаменел и как бы раздвоился — сам про себя смотрел кино, сидя в безопасном кинозале, и кино было даже интересным, потому что ясно же: главного героя в любом случае спасут. Или даже если он погибнет, то под красиво-трагическую музыку, навалив вокруг себя кучи врагов, а за его гибель отомстят…
Только я-то, кажется, сейчас просто навалю кучу. Под себя. От страха.
Я напрягся, пробуя разорвать ремни. Ничего подобного; да и сделал-то я это скорее от отчаянья. Подтянув колени к подбородку, я увидел, что связан именно тонким кожаным ремнём, а не верёвками. Я попытался передвинуть руки вперёд через ступни, но обнаружил, что мне связали не запястья, а выше, середину предплечий. Тем не менее, я ещё какое-то время дёргался и рвался, шипя сквозь зубы — так было не до такой степени страшно, чем если просто лежать неподвижно и ждать.
Когда я вспотел и свёз кожу на руках и щиколотках, мне осталось только успокоиться. Точнее, успокоился я внешне. Внутренне у меня наличествовали все унизительные признаки страха — крутило и сжимало живот, ритмично подкатывало сладковатое желание помочиться, во рту был кислый вкус близкой рвоты, кровь бухала изнутри в виски. Плюсом было то, что прошла головная боль.
Лучше бы убили сразу, подумал я. Представил, как я валяюсь там, в лесу — со страшными ранами, подтёкший кровью, запрокинув оскаленное лицо — и заскулил. Нет, это было ужасно, всё было ужасно, любой выход, кроме одного — немедленно оказаться среди своих…
Я заставил себя оборвать нытьё. И только теперь обнаружил, что в шалаше не один. Вообще-то это было не так уж удивительно — я уже сказал, что внутри царил полумрак, сам шалаш — не маленький, а мне — не до соседа, лежавшего очень тихо. То ли он был без сознания, то ли наблюдал за мной — не поймёшь, но в тот момент, когда я обратил на него внимание, он был вполне в себе и наблюдал за мной левым глазом — внимательным и серым, похожим на прибитый росой пепел, под которым ещё есть огонь: не ройся — обожжёшься!
Мальчишка был моих лет, тёмно-рыжий и длинноволосый, лежал ничком, связанный точно так же, как и я. Щекой он прижимался к мятой траве. Видная мне щека была расцарапана — так, что кожа повисла рваными бурыми лоскутами.
— Ты кто? — выдохнул я, замерев на боку. — Ты наш, русский?
Он повозил щекой по траве и тихо, тоже со вздохом, ответил:
— Нэм руссу… ромэн…
— Румын? — это я понял. — Тебя тоже схватили? Слушай, а если попробовать перегрызть ремни? Ну, хоть на руках?..
Меня понесло. Румын со стоном привстал и тяжело сел, подогнув ноги. Он был весь в синяках, на правом бедре багровела сочащаяся кровью рана, к ней прилип разный мусор. Покрутил головой, и тоже что-то заговорил, дёргая плечом.
Мы друг друга не поняли. Да, собственно, я даже не успел узнать, как мальчишку-румына зовут. Шкура у входа сорвалась, внутрь, сгибаясь, протиснулись несколько негров и со своими обычными звуками потащили нас наружу.
Горел посреди круга из полудюжины шалашей костёр — возле него был вбит в землю столб примерно в два человеческих роста. Я почему-то думал — там будет, как в книжках, круг из вопящих и ритмично лупящих по земле дикарей. Но там было только двое негров — они стояли у костра и рассматривали нас.
Меня шваркнули наземь так, что захватило дух — но перевести его я не успел. Цепкая пятерня схватила меня за волосы, и я заорал от боли — меня волоком тащили дальше под злорадный хохот, потом — снова бросили, и сильный толчок в плечо перевернул меня на спину. Я оказался в перекошенном положении — мешали связанные руки — и смотрел снизу вверх на негров, втягивая воздух сквозь зубы. Румына швырнули рядом со мной. Я видел боковым зрением и его лицо — на нём был не страх, а ненависть.
— Этот новенький, — сказал кто-то, и я даже сперва не понял, кто тут говорит по-русски — посмотрел влево-вправо недоумённо. Лишь потом до меня дошло — говорит один из негров. — Говори, как тебя зовут?
— Олег, — кашлянул я. Сверху опустился ассегай и упёрся мне в живот. Я непроизвольно напрягся, с ужасом ощущая сосредоточенную на кончике острия смертоносную тяжесть.
— Хорошо, — наклонил увенчанную перьями голову негр. — Где твои товарищи?
— Я… — мне пришлось сделать над собой усилие. — Я один.
— Хорошо, — снова кивнул негр. Я поразился: неужели поверил?! Негр что-то скрежетнул тем, которые притащили нас. Меня подняли, развязали руки и, швырнув к столбу, вновь связали — но уже подвесив меня на какой-то крюк в 20–30 сантиметрах от земли за связанные сзади руки. Больно почти не было, но ремень ощутимо врезался в кожу. — Ты сейчас посмотри, — почти дружелюбно сказал негр. — А потом ночку подумаешь. И утром поговорим как следует.
Он взмахнул ассегаем, ещё что-то крикнул. Негры вздёрнули румынского мальчишку, вцепились в него и перегнули буквой Г, с визгливым хохотом вцепившись в вывернутые руки и в волосы. Один сдёрнул с себя набедренную повязку и, правой рукой поглаживая свой стремительно растущий член, с довольной ухмылкой подошёл к обездвиженному парнишке сзади. Левой рукой похлопал его по пояснице, потом — по ягодицам…
Я зажмурился. Так, что перед глазами поплыли стремительные хороводы огней. Но всё тот же негр, подойдя сбоку, сказал: «Смотри!» — и насильно поднял мне веки, безжалостно прижав их пальцами. Я попытался мотать головой, но ещё кто-то, придвинувшись сзади, зажал мою голову ладонями.
Стыдно, наверное, об этом говорить, но я не насилуемого мальчишку жалел, а был в ужасе при мысли, что подобное может произойти со мной. Я не плакал и ничего не говорил, только тянул воздух широко открытым ртом — а его не хватало…
…Когда всё было кончено — я не считал, в какой раз — и румына отпустили, он упал. Один из негров присел над ним, доставая метательный нож. Примерился и начал резать горло.
Я был бы очень рад потерять сознание. Только не получалось. Мальчишка с бульканьем колотил по земле ногами. А негр, отпустив меня, спокойно и доброжелательно сказал:
— Ну, ты подумай. До утра.

* * *

Вывернутые руки уже не болели — они онемели, и временами мне казалось, что я вишу в воздухе как-то сам по себе. Но я мучился даже в те минуты, когда терял сознание (или засыпал?).
Сильнее любой боли меня мучило её ожидание.
Оно было полным и безнадёжным, это ожидание — как чёрный туннель, в конце которого не свет, а пламя… но не идти в него нельзя, это от тебя не зависит. У меня было хорошее воображение — и сейчас, ничем не удерживаемое, но затуманенное мучениями, оно выстраивало — и наяву и во сне — вереницы тех пыток, которые ждут меня с рассветом.
Никто меня не спасёт. Вот это — всё, это конец, наступает моё последнее утро, вместе с которым придёт такая боль, которой я в жизни не знал.
Да и что я вообще знал в жизни?! Сколько её было, той жизни?! Я заревел — тихо, но безнадёжно, весь подёргиваясь, и слёзы вымывали из меня остатки мужества.
Когда они придут утром — я заору, я им всё скажу! Я на колени упаду, я просить, умолять буду, я на любые вопросы отвечу, я… я сам им зад подставлю, только бы не мучили — ведь нельзя же от человека требовать, чтобы он был героем в четырнадцать лет! Я не хочу! Да нет, я просто и не смогу, как эти разные пионеры-герои! Я же всё равно «расколюсь», только перед этим вытерплю много боли — зачем же мучить себя?!
Я вспомнил, как во время игры в войну — не так уж давно, вот ужас-то?! — меня тоже захватили в плен и только собирались сделать «велосипед», а я уже был готов рассказать всё… и только появление Сани с его «зондеркомандой» меня спасло…
Ну боюсь я боли! Боюсь!!! Что теперь?!
Я снова начал плакать. Я не плакал давно и считал себя — вроде бы заслуженно — выдержанным и спокойным парнем. Вот они — мои выдержка и спокойствие, чего они стоят!
Я тихонько завыл от ужаса — даже крох стыда, и тех не осталось. Слышат негры? Да пусть слышат! Мне страшно! Я жить хочу!..
…Когда я в очередной раз пришёл в себя — было утро, и я почувствовал, что дрожу мелкой дрожью. То ли от холода, то ли от страха, а скорее — и от того, и от другого. А ещё — от взглядов двух убранных белыми перьями и султанами негров, стоявших рядом со мной.
На миг я увидел себя их глазами — с опухшей от слёз рожей, со взглядом, в котором остался только ужас, с подтёками на лице, висящего на скрученных руках, как сосиска. Сейчас как раз и было самое время — заорать, что я всё скажу — и начать говорить. Ничего иного они от меня и ожидать не могли — за несколько ночных часов мои собственные мысли скрутили меня, как мокрую тряпку, смяли в бесформенный комок.
И я уже почти услышал свой истеричный, тоже заплаканный, срывающийся голос, выкрикивающий ответы на вопросы, которых мне ещё не задали даже.
— Таким ты мне больше нравишься, — удовлетворённо сказал один из негров, и я узнал того, который допрашивал меня вчера. — Весь в соплях и слезах, и думающий уже только о том, как больно будет и как бы этого избежать. Ведь так, а?
Как чисто он умеет говорить, даже странно, краем сознания мелькнула мысль. Я кивнул — кого тут обманывать?
— Говорить будем? — спросил негр. У него была усмешка — не их оскал, а именно усмешка победителя. Он ещё ничего не спросил, я ещё ничего не сказал — но он уже победил.
Презирая себя, я кивнул.
— Не слышу? — угрожающе спросил он.
— Буду, — буркнул я. Презрение жгло глаза, выжимая из них слёзы, но я знал, что, если отказаться — будет боль, и презрения не останется, останется только страх… — Только не убивайте, — добавил я и заплакал снова, стараясь вытереть слёзы о плечо.
Негры рассмеялись — гортанно и презрительно.
— Скажешь всё — не убьём, — пообещал мой «собеседник». — Побалуемся с тобой, как с девкой — и отпустим.
Я продолжал реветь. Негр брезгливо приказал:
— Хватит. Рассказывай.
— Ч… то? — я подавился коротким словом, как хлебной коркой. А хлеба-то мне больше не есть никогда… и эти смеются мне в лицо…
— Первое — где ваш лагерь и сколько часовых, где они стоят?
Тот же самый вопрос, на который я готов был ответить тогда. И сейчас готов. Я сейчас скажу… и они пойдут в лагерь, убьют…
Убьют моих друзей. С которыми я пел песни у костров, помогал друг другу, смеялся и горевал. И думал, что так будет всегда-всегда, даже здесь. Но сейчас я скажу — и их убьют. Не как в игре, а по-настоящему.
Как могут убить меня, если я вздумаю молчать! Никто же из них, из моих друзей, не знает, что такое огонь, палка в безжалостной руке, раскалённая сталь! А я — я могу со всем этим познакомиться! И я же всё равно заговорю, только это будет противней, дольше и страшнее… я снова представил себе это и открыл рот…
А ещё — они убьют Танюшку. Сперва — сделают с ней это. Потом — убьют. Это я тоже себе представил — нетрудно с хорошим воображением.
И эта картина была ужасней всего, что я представлял раньше о самом себе. Почему-то — непредставимо ужасней, так, что я понял — если она станет реальностью, я не смогу жить.
Не смогу.
Но если я всё равно умру — то по крайней мере не стану трусом и предателем.
Да — будет больно. Наверное — непереносимо. Но… ведь это только так говорится — непереносимо. А на самом деле это можно выдержать.
И, наверное, это будет не так страшно, как видеть Таню… после этого. И знать, что это — уже не твоя фантазия, а реальность, в которой виновен ты.
По крайней мере — я попытаюсь.
Я поднял мокрое лицо. Как трудно говорить, обрекая самого себя на смерть… Слова — словно глотаешь кипяток. Но что же я — совсем не человек? А всё, что я читал, смотрел, о чём говорил? Мусор всё это, и только во мне и есть, что этот жидкий ужас?
Ждёте? Ладно.
— Ничего я не буду говорить.
— Вот даже как? — негр протянул руку и взял меня за лицо. — Даже не «не знаю», а «не буду»?
— Не буду, — повторил я. Почему-то из головы вымело все чувства, даже страх — осталась только звонкая переливчатая пустота.
— И не надо. — покладисто сказал негр. — Говорить ты и правда не будешь, а будешь ты кричать. День, два — где-то так. Сперва кричать, потом горло сорвёшь и станешь сипеть, а когда не можешь кричать — боль ещё сильнее… Видишь? — он отошёл чуть в сторону. — Это — для тебя.
И я увидел кол. Его принесли четверо негров, ещё один нёс деревянную колотушку. Кол был свежий, острый, не очень толстый, но длинный.
Всё. Глаз от него я отвести уже не мог, а язык примёрз к небу. По всему телу, покрывшемуся гусиной кожей, выступил ледяной пот.
— Может, скажешь? — спросил откуда-то негр. — И иди. А то ведь знаешь — это такая боль, что у многих от крика рот рвётся…
— Сволочи, — сказал я. — Зверьё, садисты… Ничего, и до вас доберутся. Жаль, я сам вас мало успел убить… гады…
Я снова заплакал. От острой горечи при мысли, что Танюшка не узнает, что она для меня, и увидит только то, что от меня останется. И тоже будет плакать…
Но — будет жить.
Только надо молчать. И я, готовясь к страшной и долгой боли, зажмурил глаза.
Потом я закричу, конечно. Но это будет просто крик, а не трусливый визг предателя… Может быть, Сусанин тоже кричал, когда его убивали поляки. Вот только обратной дороги он им не показал.
И я не покажу…
…Когда я открыл глаза — оба негра уже падали к моим ногам. В полном обалдении я — уже начисто ничего не понимая! — наблюдал торчащие у них в затылках — у того и другого — рукояти цельнокованых металлических ножей. На мои ноги и землю лилась кровь.
Потом откуда-то слева выплыл Саня — и я услышал, как валлонка в его руке с коротким стуком перерубила верёвку над моими ладонями.
Я рухнул в объятья подскочившего Вадима, не понимая, умер я всё-таки… или каким-то чудом жив?..

На волоске
Судьба твоя,
Враги полны отваги…
Но слава богу —
Есть друзья,
Но слава богу —
Есть друзья!
И, слава богу, у друзей
Есть шпаги!

Когда твой друг в крови —
На войне — как на войне! —
Когда твой друг в крови —
Будь рядом до конца!
Но другом не зови —
На войне — как на войне! —
Но другом не зови
Ни труса, ни лжеца!

И мы горды.
И враг наш горд.
Рука — забудь о лени!
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
В конце концов согнёт
Свои колени!

Противник пал.
Беднягу — жаль…
Но наглецы несносны!
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Но гордый нрав — ей-ей! —
Не спрячешь в ножны!

Юрий Ряшенцев

* * *

— Смотри, что у него с руками. Синие…
— Давай я разотру… Эй, девчонок там придержите, тут такое!..
— Ты ему руки сначала опусти. А то смотреть жутко…
А руки-то у меня, оказывается, есть… И болят! Ооой, как болят — вот оно, начали пытать… свои-то, свои за что пытают, я же их не выдал, ничего не сказал! Плечи выкручивала, растягивала, сжимала, жгла и морозила беспощадная боль, и так же начинали под чьими-то пальцами болеть и запястья.
— Б-б-больно-о… — прохрипел я, не открывая глаз, потому что ещё не понял, в сознании я или без. И вообще — живой или нет? да это и не казалось важным — боль нарастала. — Ну за что?! Перестаньте, хватит… больно, не трогайте!..
— Живой, живой! Серега, Серый! Он живой!..
— Три, три, он же без рук останется…
— Дай я сменю…
— Дайте ему попить, у него губы белые…
Вода. Настоящая вода! Тоже пытка — сейчас капнут несколько капель, и… нет, поят, поят!
Я открыл глаза. Улыбающиеся физиономии окружали меня стеной — точнее, куполом, сверкающим зубами и родным. Вадим держал мою голову на коленях и массировал плечи. Арнис растирал запястья.
— Ожил!!! — заорал из-за его плеча Олег Крыгин и замахал рукой: — Живой!!!
— Ты ещё рявкни: «Все сюда!», чтобы девчонки прибежали, — хрипло сказал я и облизнул губы: — Дайте ещё попить, раз уж живой. И оружие с одеждой найдите, если можно.
— Уже нашли, нашли! — заорал Щусь, с широченной улыбкой сваливая возле меня моё барахло.
— А этих Гадесов, — Саня, держа в руке окровавленную валлонку, хлопнул меня другой по плечу, — мы всех прикончили. Они даже из своих халабуд повыскакивать толком не успели.
— Как ты… сказал? — переспросил я. Санек насторожился:
— А чего я сказал? Гадесов.
От уже подзабытого детского словечка повеяло чем-то таким, от чего я широко улыбнулся… а потом облегчённо расплакался навзрыд. Ребята вокруг притихли сочувственно и растерянно, а я всё никак не мог остановиться.
Это был последний раз, когда я плакал — на много лет вперёд.

* * *

Четырнадцать лет хороши среди прочего тем, что все пережитые ужасы перестают казаться ужасными через какие-то сутки после их окончания. Если ты не свернул себе шею — вскоре ты будешь вспоминать это уже как приключение, не больше. Поэтому ночь я спал совершенно спокойно, а под утро проснулся от того, что ощутил — кто-то на меня смотрит.
Смотрела на меня Танюшка. Я вечером с ней толком и не поговорил — она держалась от меня на странном расстоянии. Другие девчонки, сидевшие в лагере, как на раскалённой плите, бросились на меня толпой, а она… словно я был ярким пламенем: хочется подойти вплотную — и боишься обжечься. А я завалился спать раньше всех, едва поел.
И вот Танюшка сидит возле меня, и я неплохо различаю её лицо, потому что уже утро.
— Я тебе зашила куртку, — сказала она, едва увидев открытые глаза и мою невольную улыбку. — Нитки и иголку у Ольки взяла… — она пожала плечами и вздохнула. Потом сказала, глядя мимо меня: — Ты очень храбрый, оказывается, Олег. Я не знаю, кто бы ещё из наших мальчишек так смог.
— Я? Как — так? — искренне удивился я и вздрогнул, ярко вспомнив короткий и страшный плен.
— Мальчишки же не сразу напали на негров, — тихо сказала Танюшка. — Они окружили их лагерь, лежали и видели всё — как тебя спрашивали, а ты отказался отвечать… чтобы нас не выдать, как настоящий герой!
«Это ты дала мне сил промолчать,» — сказал я. Вернее — испугался, что сказал. Но Танюшка глядела на меня по-прежнему, и я облегчённо перевёл дух. Сказать такое было бы… ого-го! А вслух я сказал:
— Да ну, герой… Ты не знаешь, как я перетрусил.
— По-моему, во всех книжках говорится, что герой не тот, кто ничего не боится, а тот, кто свой страх преодолевает, — воинственно сказала Танюшка.
— Если бы ты знала… — вырвалось у меня, но я тут же исправился: — Нет, тебе лучше никогда не знать, Тань, как это — преодолевать свой страх.
Я умолк, а сам подумал про румына. От него ничего не осталось, я даже имени не узнал… Вспомнилось, как его жарили и ели, и комок прыгнул к горлу. Я сел, скрестив ноги. Танюшка тревожно смотрела на меня, но молчала. Наверное, поняла, что я вспомнил произошедшее.
Но я уже думал о другом. Странно — негр, допрашивавший меня, отлично говорил по-русски. И что вообще тут происходит, в конце-то концов?! Сверхжестокая глобальная игра в средневековую войну…
Я дотянулся до револьвера. Кто-то позаботился выбить пустые гильзы и снарядить оружие заново. Теперь у меня осталось двадцать четыре патрона — три полных барабана плюс ещё три патрона. На три попытки самоубийства, неожиданно мрачно подумал я. Но наган-то мне — слов нет! — сослужил хорошую службу… Я поймал себя на том, что уже и не вспоминаю убитых негров — не до них…
Танюшка всё ещё смотрела на меня. Я заметил, что девчонка сильно загорела. Нет, она и до… в Кирсанове загорала, но тут загар был как у людей, постоянно живущих на свежем воздухе. Хотя — где же мы ещё-то живём? На свежем воздухе…
— Чуть больше чем через месяц кончатся каникулы, — вспомнила Танюшка. — Знаешь, это будет первое первое сентября, когда я не пойду в школу.
— Ты пойдёшь в школу, — мягко поправил её я и всё-таки прикоснулся к её голому локтю. Танюшка напряглась на миг, а я ощутил, прежде чем отнять пальцы, прилив чего-то невероятно сладостного, как это бывало всегда, если я прикасался к Танюшке. Но сейчас он был намного сильнее, чем обычно — меня буквально пробило, голова легонько закружилась… Я поспешил снова заговорить, пока это не сделали мои глаза: — В одну со мной… если не соврала всё-таки, — она улыбнулась и щёлкнула меня в нос коротко подстриженным ногтем. Я сморщил нос, прикрыв глаза (радуясь, что есть повод) и продолжал: — Но чем здесь хорошо — так это тем, что мы вообще всё время вместе. Даже спим… недалеко. По крайней мере, не в квартале друг от друга.
Я открыл глаза. Танюшка ждала этого момента, потому что я получил ещё один точный щелчок.
— Ого, — я потёр нос. — Распухает. Подуй, а?
— Я тебе не подую, я тебя вздую, — многообещающе сказала Танюшка, одним движением поднимаясь на ноги. — А сейчас пойду умываться. А ты — как хочешь.
Она побежала к ручью. Я смотрел ей вслед и улыбался.

Да, ты можешь быть скучной,
Можешь быть злой,
Но когда твой номер молчит
Я беседую мысленно только с тобой —
И никто нас не разъединит.
Если я не один — разве это беда?
Если нужно — она подождёт.
Я же слышу, как страшно трещит под тобой
Ненадёжный октябрьский лёд!..
Есть одна любовь — та, что здесь и сейчас,
Есть другая — та, что всегда!
Есть вода, которую пьют, чтобы жить —
Есть живая вода!
Да, он смел, как бог, я бы сам так не смог —
Целый день ходить, как в кино!
Не твоя вина, что ты хочешь вина —
И что он имеет вино…
Но когда твои губы сухи поутру —
Чем ты смоешь с них пепел побед?
И когда все дороги замкнутся в кольцо —
Как ты выйдешь на правильный свет?!

В. Бутусов.

* * *

В этот раз головным дозором шли Саня и Щусь. Они и прибежали к основной группе, причём взволнован был даже Санек.
— Негры?! — подобравшись, выкрикнул я. Саня махнул рукой:
— Нет, белые ребята! Столько же, сколько нас — кажется… Нас заметили.
Мы быстро сбились в плотную кучку, оглядываясь и осматриваясь. Андрей первым махнул рукой:
— Ладно, пошли навстречу! Чего ждать?..
…Ребята остановились метров за пятьдесят от нас. Их было меньше — десятка два, девчонок — почти половина, и парни как бы прикрывали их (а наши стояли вместе с нами, и я подумал с какой-то обидой, что это неправильно), но внешне эта компания выглядела внушительней, чем мы. Более обтёртой этим миром, что ли? На всех на них оставались какие-то элементы «нормальной» одежды, но они причудливо сочетались с самодельными куртками, штанами, сапогами и прочим. Почти у всех на шее висели какие-то медальоны и украшения. Большинство мальчишек и девчонок были светловолосые, и волосы у тех и у других — длинные — сплетались в переброшенные на грудь косы.
Но смешным это не выглядело. У всех в руках было оружие. Три девчонки в заднем ряду держали арбалеты. На флангах первого ряда стояли мальчишки с длинными луками — готовыми к стрельбе.
— Нас больше, — сказал тихо Олег Фирсов.
— Они сильнее, — ответила Ленка Черникова.
— Чего это?! — взъерошился Олег, но Вадим поморщился:
— Не спорь, они правда сильнее. Если будет свалка — мы проиграем.
«Мы будем убиты,» — мысленно поправил я, изучая противника. К этой мысли было нелегко привыкнуть. Точнее — её нелегко было принять, как реальность.
Эти тоже переговаривались — непонятно только, на каком языке. Огнестрельного оружия у них не было, а наше они, конечно, видели. Раньше, чем они до нас доберутся — я и Колька уложим половину.
— Отступать всё-таки как-то фигово, — как раз Колька и заметил. Санёк его поддержал:
— Тогда решат, что нас можно кидать через колено.
— Мальчишки, ну это же люди, — не выдержала Ленка Рудь. — Вот так сошлись — и сразу драться насмерть?!
— Ленк, если ты ещё не поняла — тут это образ жизни, — процедил Санек.
— Но ведь тогда были негры…
— Не будь расисткой, — усмехнулся он. — Что будем делать всё-таки?
Но ситуация разрешилась сама. Из плотного ряда напротив вышел рослый мальчишка — за его спиной прекратились разговоры. Обведя нас быстрым взглядом, он прокричал:
— Вэр'ст зи? Вохин'ст ду?
— Он спрашивает, — быстро и тихо прошептала Ленка Власенкова, — кто мы и откуда… Ребята, они немцы или австрийцы.
— Видим, — сквозь зубы сказал Вадим. — Отвечай, Лен.
Ленка тоже что-то прокричала — с запинкой, но достаточно бодро. Лично я разобрал только «руссише». Немец что-то неразличимо сказал своим, потом снова повысил голос. Ленка перевела:
— Он говорит, что они все немцы из племени баваров…
— Из племени? — недоумённо спросил Колька Самодуров. — Они что, одурели?!
— Или одичали, нам не легче, — заметил Вадим.
— Подождите, он ещё говорит, — вмешалась Ленка.
Я ощутил пожатие пальцев Танюшки — она встала рядом, держа в правой руке аркебузу — и, не поворачиваясь, сказал:
— Если что — держись сзади. Не спорь!
— Его зовут Хунтер… Гюнтер, — продолжала говорить Ленка, — он конунг. Он предлагает не устраивать свалки. Если я правильно понимаю, он хочет… да, он говорит, что готов сразиться с нашим вождём. Кто проиграет — уступит дорогу.
— Дебилизм! — фыркнула Черникова. — Давайте просто развернёмся и уйдём, ребята.
— Не факт, что они нас отпустят, — заметил Санек. — И будет точно свалка.
— Ты пойдёшь драться? — почему-то очень агрессивно спросила Танька. Санек развёл руками:
— Он меня убьёт.
— У него такой вид, что он убьёт любого из нас, — поправил Вадим.
— Мошет бит — яа, — Арнис шагнул вперёд, но я коротко вздохнул и, ловко освободившись от руки Танюшки, шагнул раньше него, бросив:
— Держите Таньку.
Сергей сместился к ней, но лицо Танюшки сделалось злым, и она, прошипев мне: «Урод, дурак!» — пихнула Сергея и ушла назад. Мальчишки переглядывались. Арнис положил мне руку на плечо:
— Тавай яа. Он сдоровий.
Я только улыбнулся в ответ, и литовец отступил, сконфуженно улыбаясь. Танька глядела через плечо Сергея злыми и несчастными глазами. Вадим сказал Ленке:
— Давай скажи, Лен. Олег будет драться. Наш… князь.
Мне стало немного смешно. Но в целом я ощущал себя, как всегда перед поединком — слегка потряхивало и было весело.
Гюнтер сбросил перевязи, стягивавшие белую куртку — мехом наружу, без рукавов. Скинул и её тоже. Невысокая, но стройная девчонка, выбежав из общего ряда, подняла всё брошенное, на миг прижалась щекой к плечу немца и медленно пошла обратно — её обнял кто-то из парней.
У Гюнтера осталась в руке валлонская шпага — шириной и длиной как мой палаш. Немец вытянул оружие ко мне — и я понял: предлагает схватку только на длинных клинках.
Я кивнул и начал расстёгивать ремни. Немец ждал — он был выше меня, хотя и не слишком, зато шире в плечах и мощнее. Грудь слева у плеча перечёркивал заметный даже на расстоянии широкий шрам.
— Давай, — подойдя, Вадим принял у меня снаряжение и куртку. Серые глаза его были внимательны и серьёзны. Подумав, я снял майку — на белом кровь будет очень заметна — и вытянул из ножен палаш. — Держись. Ты сможешь его победить.
Он пожал мне запястье. Я молча ответил тем же — говорить не хотелось — и пошёл навстречу Гюнтеру, забирая чуть вбок.
Мы остановились точно посредине луговины. Глаза немца напомнили мне глаза Вадима — серые, серьёзные и внимательные, без насмешки или злости. Сейчас я мог различить ещё несколько шрамов, и то, что его медальон — это каменный молоточек со знаком-руной, висящий на волосяном шнурке. Мне вдруг захотелось спросить, давно ли он здесь — но Гюнтер не знал русского, да и не для разговора мы сюда пришли.
Мне почему-то подумалось — сейчас он будет поднимать оружие к небу, обращаться к богам, всё такое — но немец отдал мне салют, энергичный и точный, фехтовальный, какому учили и меня. Я ответил тем же — и мы приняли боевую стойку довольно далеко друг от друга. Замерли.
Я держал палаш в своей любимой четвёртой позиции. Немец принял третью — и меня кольнуло недовольное беспокойство.
Терпеть не могу неупотребительных позиций — первой, третьей, пятой… Всегда надо думать, что сделает противник — а в фехтовании думать нельзя, оно слишком молниеносно для мысли. Тело должно отвечать автоматически.
Остриё валлонки смотрело мне в правое колено. Гюнтер приглашал — коли, вот он я.
Я уколю, он возьмёт вторую… а дальше? Не забывай, Олег, у вас оружие, которое рубит лучше, чем колет… Рубанёт по голове слева? Немцы любят рубить в голову… Или в правый бок?.. Прекрати думать, придурок!!!
Раз-раз — сохраняя позицию, Гюнтер стремительно пошёл вперёд. Я отступил ровно на столько же. Раз-раз — в ответ я сместился вправо, тут не дорожка. Гюнтер — раз-раз, вот подлец! — снова пошёл вперёд. Выводит из себя, похоже. Иди ты с этими фокусами… в младшую группу. Я угадал его новый шаг вперёд и, сам рванувшись навстречу, был вознаграждён тем, как немец поспешно отступил…
Да чёрта с два! Упругим толчком он тут же вновь рванулся вперёд, целя мне снизу в живот — поменял позицию так же естественно, как человек моргает.
Я ответил третьей круговой и нанёс рубящий удар в правый бок. Гюнтер взял вторую защиту и рубанул слева по голове. Я закрылся шестой и уколол вниз. Гюнтер опять взял вторую и тоже уколол вниз. Я не принял защиты и вышел из схватки, вернувшись в четвёртую.
— Зер гут, — сказал Гюнтер. Он менял позиции, как течёт вода — 1-2-3-4-5-6-1-2-3… Казалось, это доставляет ему удовольствие. Я никак не мог заставить себя поверить, что этот мальчишка хочет меня убить. И ещё не мог заставить себя попытаться убить его…
Он опустил валлонку к ноге. Я тоже опустил оружие — палаш не полукилограммовая рапира, попробуйте его подержать в стойке долго!
Самый страшный звук боя — это свист, свист вражеского клинка, разрезающего воздух — тонкое, поющее «ззухх», похожее на насмешливое посвистыванье человека. Сначала — свист, потом — тяжёлый удар, одновременно с которым раздаётся уже лязг. Стальные клинки не «звенят» — это вранье, они гулко и жёстко лязгают.
Руки немца были сильнее. И ни о каком фехтовании речь уже не шла — он рубил, наступая, гипнотизируя меня этими тяжёлыми ударами, а потом — свирепо и коротко колол без отскока. И не достал меня сразу только потому, что я не испугался. А не испугался я потому, что не верил, по-прежнему не верил…
Несколько раз я видел, как из-под клинков брызжут бледные искры. Два или три раза его клинок ударялся о мой эфес, а один раз мы столкнулись эфес на эфес лицом к лицу — и я увидел по краям его носа редкую россыпь веснушек. Ноздри раздулись и отвердели, но глаза остались бесстрастными.
Я надеялся, что, по крайней мере, не выгляжу совершенно беспомощно — до меня никак не могло дойти, что я проигрываю жизнь. С обеих сторон орали — и наши, и немцы… Они — что-то очень похожее на «зи'хайль!» Наши — нечто неразличимое, но в целом жизнеутверждающее.
А я… я вдруг понял. Это было как резкая, короткая вспышка молнии среди ясного неба — потрясающе красивая и неожиданная, но в то же время страшная… в общем, от которой дух захватывает.
Этот парень — конунг. Он дерётся за своих. Но и я — князь. Это не слово. Вадим знал, что говорил, а мне показалось, что он посмеялся.
Я — князь. И я дерусь за своих. Это не фехтовальный поединок на дорожке.
Это… это Суд Божий. Так говорили наши предки.
Падая на правое колено, я круговым ударом подсёк Гюнтеру ноги — свирепо, размашисто, сам от себя такого не ожидал. Немец не успел отбить удар — подпрыгнул, а я вернул руку уколом вперёд-вверх.
На груди отскочившего Гюнтера — от рёбер слева до правого соска — вскипела кровью алая полоса.
— У-ухх!!! — ахнули немцы, подаваясь вперёд. Гюнтер что-то коротко рявкнул, мазнул ладонью по ране и показал мне окровавленную руку.
Он улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. И пошёл ко мне так, что мне на миг захотелось убежать.
На миг. Потом я понял, что скалюсь ему в ответ.
А ещё потом я ударил навстречу его удару…
…Во время очередного отбива он ранил меня в левое плечо. Я даже не понял, что ранен — что-то хрустнуло, совсем не больно, и я, скосив глаза, увидел кровь — она стекала под мышку и к локтю из линзовидного прокола, похожего на приоткрытый рот.
Потом мне показалось, что в плечо снова воткнули — только раскалённый прут, и течёт из пореза не кровь, а что-то кипящее, обжигающее кожу. Больше всего захотелось закричать и зажать порез ладонью.
Но в правой руке у меня был палаш.
А ещё я услышал, как закричала Танька. Так страшно закричала…
Словно это её ранили…
…Следующим ударом он хотел меня добить. Но я поставил скользящий блок — шпага немца соскользнула, он сам, увлекаемый тяжёлой силой удара, упал на колено. И только сумасшедшая ловкость немца спасла его — он забросил руку с оружием за спину и отбил мой выпад, а потом вскочил, очертив у моего живота сверкающий полукруг. Из раны на груди у него текла кровь, но вяло.
На какой-то миг мы опять перешли в классический фехтовальный поединок, и он чуть не обезоружил меня атакой на оружие, но я, недолго думая, ударил его в скулу кулаком.
— Молодчина! — узнал я голос Серёжки. Гюнтер отшатнулся, но тут же полоснул крест-накрест передо мной… и это была защита. Поспешная и даже испуганная. Сама мысль о том, что он меня испугался, заставила усилить напор. Я забыл о крови, текущей по руке, о боли, которая дёргала плечо при малейшем движении. Наверное, мне в жизни ещё не было так больно.
И в то же время — я не помню за собой такого подъёма. Во мне словно разворачивалась — оборот за оборотом! — пружина, лежавшая до сих пор туго сжатой. И каждый освобождающийся виток этой пружины был — удар.
Гюнтер опомнился и «упёрся» — встал, парируя мои удары встречными. Это было опасно — он оставался более сильным. Но во мне выключилась неуверенность, и сила его ударов больше меня не пугала.
Хрясть!!! Клинки столкнулись над эфесами — и я еле успел отклонить голову. Гюнтер «перехлестнул» оружие через мой палаш и едва не раскроил мне лицо. Но взамен промаха он пнул меня в живот с такой силой, что я отлетел наземь и проехался спиной по траве.
Больно не было. Просто нечем стало дышать, а ноги не действовали. Мелькнула холодная мысль — а ведь тренер говорил, что надо укреплять пресс.
Поздно. Гюнтер шёл ко мне — как-то неспешно шагал, широко ставя ноги и держа шпагу на отлёте. Приколет к земле?
Ноги заработали. Я отбил удар, поднявшись на колено, немец безжалостно сбил меня снова — пинком в грудь, от которого захватило дыхание. Следующим движением Гюнтер прижал моё запястье…
Я ударил его обеими ногами в живот — немец не ожидал этого и полетел кувырком, а я смог вскочить. Но, наверное, всё-таки слишком медленно, потому что Гюнтер оказался на ногах одновременно со мной. Мы ещё несколько раз тяжело, с лязгом, скрестили клинки, стоя друг против друга и только отшатываясь назад при ударах — в сущности, тянули время, чтобы восстановиться. На животе немца краснел сдвоенный отпечаток моих туфель.
Палаш в правой руке немца вдруг загудел звуком большого вентилятора, начиная бешеное вращение — и Гюнтер пошёл на меня, крутя оружие то сбоку от себя, то перед собой, то над головой. Вокруг него возник серебристый тонкий кокон.
Врёшь, устанешь, устанешь… Я несколько раз быстро выбрасывал клинок ему в ноги — серебристый кокон с гулом опускался угрожающе… Верти, верти…
Кокон вдруг выплюнул серебряное жало, похожее на атакующую змею. Гюнтер рассчитывал проколоть меня в солнечное…
В спортивном фехтовании не делают того, что сделал я. Но мы ради шутки отрабатывали это — «как по-правдашнему». И немец, скорее всего, не ожидал этого.
Поворачиваясь спиной к нему на выставленной вперёд левой ноге, я перехватил его запястье левой же рукой и нанёс сверху вниз рубящий — в полную силу! — удар в основание клинка, одновременно ударив головой назад. Валлонка упала мне под ноги, вывернутая из захвата силой удара.
Когда я повернулся — немец пытался подняться с земли. Я упёр конец палаша ему в горло — и под загорелой кожей мальчишки выступили и запульсировали голубоватые артерии. Лицо Гюнтера окаменело, но губы улыбнулись. Резиновой улыбкой.
— Штильгештатн, — с трудом переводя дыхание, выплюнул я всплывшее в памяти слово из какой-то книжки.
— Найн, найн, найн, бите, найн! — закричал высокий девчоночий голос, и возле нас на колени упала, обхватив Гюнтера поперёк груди одной и отталкивая мой палаш — другой рукой та самая девчонка. Я отшатнулся; ещё несколько немцев бежали к нам с оружием, кто-то натягивал лук, сбоку оказался Колька со вскинутым ружьём…
— Фертихь! — крикнул, перекрывая общий шум, Гюнтер.
И засмеялся. Уже по-настоящему.

* * *

Огромный костёр плевался в небо искрами и целыми столбами огня — кто-то водрузил в центр огромный дубовый пень, и тот, с воем всосав в себя половину костра, работал, как печная труба. Вкусно пахло шашлыками, и девчонки, разом перезнакомившиеся, тараторили на мгновенно образовавшейся смеси немецкого, русского и… английского. Мальчишки, как ни странно, хором ревели «Калинку» — знаменитую тем, что в ней нет ни единого непроизносимого для немца русского «р».
Наверное, я тоже немец, кисло подумал я и, удобнее устроив ноги, прислонился спиной к камню. Луна проложила по воде Волги дрожащую «дорожку к счастью», откованную из листового золота.
Плечо коротко и тупо дёргало. Танюшка хорошо наложила повязку… но лучше бы она сама осталась со мной. А она убежала к костру. Правда, звала с собой, и очень настойчиво. Мне не хотелось к людям, я огрызнулся. Она, кажется, обиделась. Может, стоило попросить прощения — она бы тогда наверняка осталась. Но для меня извиниться — всё равно что раскусить лезвие: теоретически возможно, практически — не хочется пробовать.
Светлое от луны небо перечеркнули сразу несколько падающих звёзд — метеоритов. Мне почему-то хотелось сразу плакать и смеяться.
Я чувствовал себя неуютно. Словно я в чужой одежде.
— Почему ты сидишь один, князь?
Я вскинул голову. Лунный свет превратил лицо подошедшего мальчишки в серебряную маску с чёрными пятнами. Он говорил по-русски с сильным акцентом, но правильно.
— Я присяду тут? — мальчишка указал на камень возле меня. Я кивнул, немец сел, и я вспомнил его — когда мы знакомились, он представился то ли Йенс, то ли Лэнс… Но тогда и не намекнул, что говорит по-русски. — Так почему ты один, князь?
— Не называй меня так, — поморщился я. — Не князь я никакой.
— Князь — это слово, — сказал Йенс-Лэнс. — Можно сказать «конунг», «вождь», «князь» — или вообще ничего не говорить. Важно быть. Ты вышел драться, значит — ты князь.
— Да просто я один учился фехтовать, — отмахнулся я и охнул от боли.
— Когда меня ранили первый раз — я визжал, как поросёнок, — он засучил ветхую джинсовую штанину и показал грубый шрам над левым коленом.
— Слушай, — признался я, — я забыл, как тебя зовут…
— Йенс Круммер, — не обиделся он. Устроился поудобнее и поставил подбородок на кулак упёртой в колено руки. Левой Йенс придерживал у паха рукоять недлинного широкого меча с простой крестовиной. — Я у Хунтера кто-то вроде комиссара. Хочешь. — он повернулся ко мне, — я расскажу тебе кое-что интересное об этом месте? — я кивнул. — Начнём вот с чего: вы уже догадались, что мы — это реплики?..
…Больше года назад девятнадцать мальчишек и двенадцать девчонок из баварского города Регенсбург во время похода оказались в окрестностях своего города — но в этом мире. Их, в отличие от нас, забрали всех разом.
Весь этот год они странствовали — от Атлантики до Урала, нигде подолгу не задерживаясь и часто вступая в стычки. В этом мире было много негров, настоящими ордами приходивших с юга. И не так уж мало отрядов, подобных людям Гюнтера — подобранных именно по национальному признаку. Некоторые странствовали. Некоторые оседали на местах, приглянувшихся им. С некоторыми можно было договориться мирно.
Объединяло всех одно — это были дети и подростки. Безумие, но тут не взрослели!!! И никто не мог объяснить, как и почему это происходит — а ведь не все гибли в боях…
Но это была лишь одна из загадок странного и редконаселённого мира. Йенс обладал умом, который называют «аналитическим», однако и он мало что понял, хотя очень старался. И о многом рассказал мне — возле реки, недалеко от праздничного костра, в эту ночь…
… - Это не совсем Земля, — говорил Йенс, откинувшись к камню возле меня. — Тут есть странные места и странные существа. И вообще много странного. Держитесь подальше от Сумеречных Мест — это такие… ну… как будто серый туман, они где угодно могут быть, войдёшь — и не вернёшься.
— Здесь совсем нет поселений? — спросил я. — Я имею в виду — как в книжках, брошенных городов, всё такое?
— Я понял, про что ты… Нет, тут никогда не было своей какой-то цивилизации. Никаких брошенных городов с их тайнами и опасностями… Хотя — подожди… — Йенс задумался и свёл брови; его лицо стало похожим на иллюстрацию к приключенческой исторической книжке. — Семь месяцев назад мы добрались до Евфрата. И нашли в тех местах парнишку-болгарина. Он был при смерти и умер, но перед этим бредил. Я кое-что понял. Он говорил о Городе Света. И плакал, что смог бежать один. Но я так и не понял, о чём он.
Мы помолчали. Йенс обнажил меч до половины и рассматривал его.
— Вот ещё загадка, — сказал он. — Откуда тут оружие? Почему именно такое? Огнестрельное иногда попадает сюда с Земли с хозяевами. А это, холодное?
— Загадки, загадки… — пробормотал я. — Послушай, Йенс. Как ты думаешь — есть ли у всего этого цель? Или это какие-то случайности?
— Не знаю, — признался Йенс. — Один голландец, мой друг, считает, что всё это, — немец повёл рукой, — огромная военная школа. Ребята и девчонки копируются какой-то цивилизацией, их помещают сюда, через какое-то время тех, кто остаётся жив — забирают куда-то на службу.
— Вообще-то похоже… но глупо, — заметил я. — Всё пущено на самотёк — мол, живите, как хотите… Ну ладно, ты не знаешь, но что ты думаешь?
— А ты скажешь мне, что думаешь ты? — я кивнул, Йенс вздохнул: — Хорошо. Я не верю в инопланетян и всё такое прочее. Мне кажется, мы просто попали в какой-то пространственный разлом, канал — называй, как хочешь.
— Знаешь, я думаю так же, — сказал я. — Но это ни фига не объясняет всего остального. Оружия, того, что здесь, ты говоришь, не взрослеют…
— Объяснить можно всё, — возразил Йенс.
— Притянуть за уши можно всё, — ответил возражением я. — Ты не знаешь, давно ли всё это действует?
— Точно не знаю, — покачал головой Йенс. — Но мы находили могилы начала XVIII века.
— А тут что, по одному отряду из каждой страны? — продолжил расспросы я.
— Нет, — ответил немец. — Неразбериха с этим, как и со многим другим. Но не по одному — точно. И не спрашивай о попытках объединения. Слишком много людей, слишком огромны расстояния. Если отряд встречает другой во время схватки с черномазыми — помогает, чтоб по-другому было, я не слышал даже. Но это всё. Ну, есть ещё друзья в разных отрядах, не без этого. Но встречи нечасты, случайны даже. Знаешь, тут многие возвращаются к обычаям дальних предков, — он потянул себя за одну из кос. — А кое-с-кем просто становится опасно иметь дело… В какой-то степени это Нэверленд, страна, где никогда не вырастают. Читал про Питера Пэна?
— Да, — кивнул я. — Скажи, Йенс, а тут… м-м… рождаются дети?
— Ты скучаешь по дому? — вместо ответа спросил он. Я снова кивнул. — А хочешь вернуться?
— Нет, — ответил я. И объяснил: — Мне хочется домой, Йенс. Очень хочется, до… до слёз. Но я понимаю, что теперь я там лишний. Я люблю маму, но она меня не может любить. Я скучаю по ней, но она по мне не может скучать. Для меня она пропала, но я-то для неё не пропадал… Если я вдруг вернусь — что я скажу ей? Она разве что поразится невероятному сходству и скажет: «Мальчик, иди домой. Олег в школе, он скоро придёт…» Мне — всем нам — придётся жить здесь. И я хочу знать — как и для чего.
— Как и для чего… — повторил Йенс. — Как и для чего — это вопрос… Знаешь, по чему я больше всего скучаю? По своему видеомагнитофону. Я всего месяц им попользовался. Знаешь, что такое видео?
— Нет, — я покачал головой. — Эх, ты, мальчик из-за железного занавеса, — необидно усмехнулся он. — Это магнитофон, но воспроизводит не только звук, но и… изображение.
— Ого, — вежливо сказал я. — А откуда ты знаешь русский?
— Я его начал учить в восемьдесят пятом, когда у вас началась перестройка, — объяснил Йенс. — Думал съездить в Россию.
— В каком-то смысле твоя мечта сбылась, — заметил я. Йенс хмыкнул:
— Да уж…
— Слушай, — я сел удобнее, — а сколько вообще тут можно… ну, протянуть?
— Говорят, в среднем — пять лет, — спокойно ответил Йенс. — Я видел одного финна, он попал сюда в начале века…
— В начале века?! — на этот раз я действительно был потрясён.
— Да. Но это не просто исключение. Это потрясающий случай. В среднем — пять лет, — повторил он. — Хочешь ещё один совет? Тренируйтесь. Учитесь стрелять. Учи своих фехтовать. Сам учись боксировать, бороться, и другие пусть учатся. Учитесь метать ножи. Учитесь. Учитесь. Учитесь. Тренируйтесь. И лучше не оставайтесь на одном месте… У тебя есть блокнот или бумага?
— Нет, — покачал я головой.
— Чёрт… — он достал из кармана самодельной куртки потрёпанный толстый блокнот с огрызком карандаша. — Смотри, я начерчу и напишу кое-что…
Луна светила ярко, да ещё и отражалась от воды. Йенс стал быстрыми и точными движениями набрасывать карту — Европа, север Африки, Малая Азия… Местами он ставил крестики и, задумываясь, писал мелким почерком по-русски — объяснял, кого можно встретить в этих местах. Указал он и несколько постоянных поселений.
— Та зеленоглазая с аркебузой, — вдруг спросил Йенс, вырывая двойной лист из блокнота, — которая подбежала к тебе, а потом перевязывала — твоя девчонка?
— Да, — коротко ответил я. (Танюшка-то не слышит)
— Береги её, русский. Ты спросил — могут ли тут рождаться дети? Нет, не могут. Заниматься сексом — да, тут это делают, часто и неплохо, но дети — нет… Ну что ты краснеешь?
— Я? Глупости… Родиться тут, чтобы вырасти с мечом в руках и умереть? Знаешь, Йенс, я никогда не думал о своих детях. Но не уверен, что хочу для них такой жизни. Я хочу разобраться. И сделать так, чтобы… не знаю, как, — я сбился и умолк.
— Я сказал тебе, что не верю в пришельцев и прочую чушь, — Йенс почесал нос. — Я не верю, это так. Но я не верю и в то, что здесь всё происходит само по себе. За этим кто-то стоит. Это видно хотя бы по тому, как действуют негры. И ещё — по тому, как они интенсивно атакуют тех, кто забирается слишком далеко к югу. Мы это на себе испытали.
— Значит — есть что-то на юге? — быстро спросил я.
— Может быть, — согласился Йенс.
— Город Света, про который говорил болгарин?
— Не знаю, — признался немец. — Всё, что угодно. Или всё-таки ничего… Знаешь, в чем беда нашего образования? — вдруг спросил он. — Чем больше ты знаешь, тем труднее тебе принять решение. Туповатым всегда легче с этим… Вот это всё, русский, что я могу рассказать тебе.
Мы снова надолго замолчали. А костёр горел, и смеялись вокруг него ребята и девчонки, и с десяток лужёных мальчишеских глоток грянули:

— Тренируйся, бабка,
Тренируйся, Любка,
Тренируйся, ты моя
Сизая голубка!

— а в ответ Игорек Северцев в ужасе завопил:
— Замолчите, несчастные! Как вы поёте?!
«Пять лет, — подумал я. — В среднем — пять лет.» Мне стало холодно, словно от реки подул ледяной ветер.
— Олег, — я почувствовал, как рука Йенса легла на моё колено. — Я раньше тоже думал об этом. Ты прав, мы живые люди, мы хотим жить — и как-то не утешает та мысль, что дома ещё кто-то остался. В начале, русский — в начале всего этого — я просыпался в поту и плакал: «Меня не будет!» А сейчас этого нет. просто печально — столько хочется увидеть и узнать, а времени может не хватить…
— Я не о себе подумал, — скомкано сказал я. — Знаешь, Йенс — правда не о себе… Понимаешь — эти ребята и девчонки — они не просто мои друзья. Они… как бы сказать? Попробуй понять. У меня много… было много знакомых, мне даже казалось, что они — мои друзья. А потом я понял — им было всё равно, какой я. Они мной вполне довольствовались, не пытались заставить меня быть лучше, чем я есть. А с этими, — я мотнул головой назад, — я ссорился и ссорюсь. Потому что им не всё равно, какой я и что со мною. И мне не всё равно… Не всё равно, что с ними будет…
— Я понял, — тихо ответил Йенс. — Тогда учи их фехтовать.

Начинается
плач гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается плач гитары.
О, не жди от неё
молчанья,
не проси у неё
молчанья!
Неустанно
гитара плачет,
как вода по каналам — плачет,
как ветра под снегами — плачет, —
не моли её
о молчанье!

— И тополя уходят,

— ответил я, улыбаясь, —

Но след их озёрный светел.
И тополя уходят,
Но нам оставляют ветер.
И ветер утихнет скоро,
Обтянутый чёрным крепом,
Но ветер оставит эхо,
Плывущее вниз по рекам.
А мир светлячков нахлынет —
И прошлое в нём потонет,
И крохотное сердечко
Раскроется на ладони…

— Ты знаешь Гарсиа Лорку?! — обрадовался Йенс.
— Я вообще люблю стихи, — признался я.
Йенс поднялся и гибко потянулся:
— Пойду искупаюсь… Пошли?
— Я не умею плавать, — признался я. Немец наставительно сказал:
— Учись… Эй, а хочешь, сейчас попробуем?!.
Я посмотрел на лежащую поперёк Волги золотую дорожку.
— Пошли.

Что помню, то помню, хотя и не знаю,
В чём суть всего, если только суть
Не связана с необходимостью прошлое
Сделать опять настоящим.
Помню
Желание войти в ночное озеро и выгребать
К дальней луне. Помню белое пламя
У тёмной норы перед тем, как взглянул
В высокое небо, знойно дрожащее в мареве белизны.
И ещё иногда —
на рассвете обычно —
я вспоминаю крики в горах.
Но всё, что могу — это быть очевидцем.

Олег Чухонцев

* * *

Костёр ещё не прогорел — угли давали самый хороший жар, пень не переставал постреливать струйками пламени, похожий на раскоряченного чёрного осьминога. И наши и немцы спали вокруг костра кольцом, ногами к пеплу, закутавшись кто во что и прижавшись друг к другу.
— Часовых не поставили, — сказал я. Йенс не успел ответить — мы увидели Андрюшку Соколова, он сидел у деревьев подальше и коротко махнул рукой. Наверное, и немец-часовой тоже где-то был…
А в следующий миг в предрассветном сумраке, пропитанном плавающим туманом, я различил, что спят не все.
Танюшка сидела у костра, скрестив ноги и спрятав руки под мышками. На плечи у неё была накинута Сережкина куртка, а он сам спал под одной с Вадимом. Когда мы подошли, она только посмотрела из-под спутанных волос — и снова уставилась в угли.
Йенс молча обогнул костёр и улёгся где-то среди своих — я сразу перестал его различать, да и забыл о нём, если честно. От реки тянуло холодком. Я сел рядом с Танюшкой и молча начал разуваться.
— Поешь, — тихо сказала она, протягивая две палочки шашлыка, уже покрытого белёсым жиром, а на них — тонкий ломоть лепёшки. — Это немцы дали, из чего-то-там дикого. Почти как хлеб… Я рецепт постаралась запомнить… Ешь, ешь. Хорошо поговорили?
— Я потом расскажу всем, Тань, — пообещал я и занялся шашлыком.
Не люблю, когда на меня смотрят во время еды. Но Танька смотрела. И мне не было неприятно.
— Я очень за тебя испугалась, — сказала она. — Я так испугалась. Ты даже не представляешь, как я за тебя испугалась.
— Надо привыкать, Тань, — я бросил одну палочку на угли, и жир на ней вспыхнул сине-рыжими язычками. — Тут по-другому не бывает. Я это до конца только вот сейчас понял, когда с Йенсом поговорил.
— Всю ночь протрепались, — укоризненно сказала она. — У тебя же есть часы, видел же, который час! — и вдруг она фыркнула, а потом засмеялась.
Я понял, что она вспомнила нашу первую встречу — в парке, год назад, когда мы с ребятами спросили у незнакомой девчонки, который час, а в ответ из кустов вымахнул здоровенный чёрный дог. И как мы спрашивали, можно ли нам теперь идти дальше…
— Ты сама-то ела? — всё ещё улыбаясь, спросил я. Танюшка закивала:
— Ела, ела… Ты тоже ешь и ложись спать.
— Тань, — я очистил вторую палочку и подобрал с ладони хлебные крошки, — ты меня ждала? — она наклонила голову. — Спасибо, — еле слышно добавил я.
— Вместе укроемся, — проговорила она, снимая куртку. — Вот, серёжка позаботился.
Я не понял, услышала ли она моё «спасибо»…
…Мы улеглись спина к спине и подоткнули куртку с боков, вытянув ноги ближе к неостывшему костру.
— Спи, Танюшк, — неожиданно ласково сказал я, и у меня почему-то защипало в носу. Она повозила плечами и как-то удовлетворённо вздохнула.
А я подумал, что спать не буду — я и не устал вроде, и совсем не хочу.
Только вот думал я всё это уже во сне.

* * *

— Куда пойдёте?
Немцы уже уходили по тропинке — головами всё ещё в тумане, над чем я хотел пошутить, но сообразил, что Йенс не поймёт. Поэтому спросил то, что спросил.
— Пойдём в Сибирь, — сказал Йенс, держа обе ладони на рукояти своего меча. — Зазимуем где-нибудь на Урале, наверное. А вы?
— Пока не решил, — ответил я, пожимая ему руку первым. Он задержал мои пальцы:
— Так пойдёмте с нами?
— Нет, — отказался я с сожалением. — Спасибо, конечно, но… нет.
— Как знаете, — он сильно тряхнул мою руку и широким шагом отправился догонять своих. Потом — остановился, обернулся, крикнул: — Увидимся ещё! Время будет — увидимся!
Я махнул рукой. И, повернувшись к своим, улыбнулся им — стоящим какой-то печальной стеночкой шагах в двадцати.
— Ребята, — сказал я, — надо серьёзно поговорить. Обо всём сразу.
Все закивали, хотя тему я сформулировал крайне расплывчато. Но мы толпой потянулись на место нашей стоянки.
— Душевные люди, — оценил немцев Саня. Остальные молчали. Странно, но почему-то после моих слов на всех накатило серьёзное настроение с размышлениями о своей будущности.
Танюшка держалась рядом со мной. Искоса посматривала — иронично и в то же время задумчиво. Потом сказала:
— Никогда не думала, что мне доведётся зашивать куртку князю… Княже, а что-нибудь ещё зашить не надо? Али постирать?
— А что, откажешься? — спросил я. Танька свела брови, честно обдумывая вопрос. Потом призналась:
— Постираю с удовольствием… А то я, кстати, не стирала! Но сейчас-то — добавочная честь! Не кого-нибудь обстирывать, а князя!
— Из грязи в князи. — буркнул я.

* * *

Когда я закончил говорить — наступила тишина. Её можно было щупать руками, как плотный тёмный занавес. Я видел, как девчонки невольно подались к пацанам, которые сидели ближе — без разбора и рефлекторно. Мальчишки держались за оружие и были хмурыми, точно осеннее небо.
Я ещё раз обвёл их всех взглядом и почему-то испытал облегчение. Может быть, потому что всё это были мои друзья? «Ничего, прорвёмся!» — уже почти спокойно подумал я, не совсем отдавая себе отчёт, о чём думаю.
— Если я князь, — сказал я вслух, — то вы все — вече. Понимаете, ребята? И нечего замирать, как мыши перед ужом. Даром мы, что ли, ходили в походы? Представьте себе, что и это — такой же поход.
— Длиною в жизнь? — усмехнулась Ленка Черникова.
— Хотя бы и так, — ответил я. — Можно и с этой точки зрения смотреть. И вообще — тут у нас выбора нет.
— Этот мир — реальность, данная нам в ощущении, — добавил Вадим. — Те, кто постарше, поймут, что я сказал, а остальным и не надо.
— Олег, — подал голос Андрюшка Альхимович, — а как называлось племя, которое жило на тамбовских землях?
— Мордва, — ответил я. Игорь Мордвинцев потряс рукой.
— Сам ты мордва. Славянское!
— Вятичи, — понял я. Андрей усмехнулся и повёл вокруг рукой:
— Племя вятичей.
— Кочевое племя, — добавил Санёк задумчиво. Его худое, большеглазое лицо заострилось ещё сильнее. — У меня есть предложение. Не знаю, как кто, а я очень хочу разобраться, с какой тут стороны ветер дует.
— Суля по тому, что рассказали немцы — с юга, — заметил я.
— Именно, — кивнул Санек. — Вот туда и надо идти. И искать разгадку.
— В принципе я с тобой согласен, — тут же сказал Вадим. — Но мы мало знаем и не освоились тут. Я предлагаю найти постоянное место, а уж оттуда организовывать экспедиции.
— Какие ещё у кого предложения? — я опустил руку на эфес и понял, что это движение сделалось уже автоматическим.
— Искать союзников, — коротко сказал серёжка. — Своих, русских. Да и вообще всех, кто захочет… Если впереди — вечность, то можно действовать неспешно.
— Создавать государство? — посмотрел на него Вадим. Сергей кивнул.
— Олег, а что ты думаешь? — спросила Оля Жаворонкова.
— Перемещаться с места на место и собирать сведения, — медленно начал я. — Прости, Сергей, но ни в коем случае пока не обрастать союзниками. Если Йенс был прав, то этим мы привлечём внимание — и гибель. А на очередную группу кочевников никто не обратит внимания.
— Четыре предложения, — задумчиво сказала Кристина. — Голосуем?
— Девчонкам слова не давать, — объявил Олег Фирсов. Ленка Власенкова съездила ему по затылку.
— Ставлю на голосование предложение сани, — прервал я начавшуюся дискуссию. — Идти на юг сразу, разбираться с проблемой.
— Суть которой мы ни фига не понимаем, — вздохнул Колька.
— Без комментариев, — попросил я. Колька поднял руки.
За Саню проголосовали Сморч и Щусь — да и то подозреваю, что из личной солидарности. Даже Наташка развела руками:
— Извини, Саш.
— Предложение Вадима, — продолжил я. — Создать базу, обжиться.
Руки подняли Арнис, Игорь Мордвинцев, Андрей Альхимович, Андрей Соколов, Лена Черникова и Лена Рудь.
— Предложение Сергея, о создании государства, — снова подал голос я.
Колька, Ирина, Кристина и Лена Чередниченко проголосовали за Сергея. Я довольно посмотрел в землю, потом ещё раз обвёл всех взглядом:
— Моё предложение прошло, кажется. Значит — отправляемся в путь… Но я хочу сразу кое-что прояснить. Если кто-то не хочет идти… — но общий шумок прервал мои излияния в самом начале. — Тогда вот что. Вы меня выбрали князем. Вы — вече. Решать всё будем вместе. Но в экстремальной ситуации я буду приказывать. И повседневные вопросы стану решать сам. Опять-таки — кто против?
Снова одобрительно зашумели. А я вдруг с испугом подумал, что взваливаю на себя тяжёлую ношу. Не слишком ли тяжёлую?! И почему? Потому что умею фехтовать? Не самый сильный, не самый старший, не самый храбрый… Или прав был тот, кто сказал:
«Власть не берут — её подбирают!»?
Но мне не нужна власть над моими друзьями! Я стиснул зубы и снова заговорил, с трудом заставляя себя успокоиться:
— Значит, дальше. С завтрашнего дня у нас вводятся обязательные тренировки — по стрельбе, метанию ножей, фехтованию, боксу, самбо… Вообще — кто что умеет, тому и будет учить остальных. Это — обязательно.
— Это всё хорошо, — сказал Сергей. — Но куда мы отсюда пойдём дальше?
— А вот это давайте решим вместе, — я (с облегчением, если честно) сел, и Танюшка потихоньку пожала мне запястье.
Предложения посыпались градом — я даже слегка обалдел. Не знаю, чего тут было больше — обычной придури, ребяческой увлечённости или искреннего желания посмотреть новые земли. Санек, например, предложил отправиться в кругосветку — через Сибирь на Аляску…
— На берегу Атлантики построим корабль и вернёмся в Европу с запада, — совершенно спокойно уверял он, — если с зимовками — года через четыре вернёмся…
Санек в нашей компании был известен, как прожектёр чудовищных масштабов. Но на этот раз все моментально притихли и уставились на него. Саня заморгал:
— Да вы чего, я пошутил!!!
— А по-моему — хорошая идея, — сказал Андрюшка Альхимович. — Чего у нас тут навалом — так это времени.
— Не так много, как хочется думать, — неожиданно резко сказал Вадим и, вогнав в пенёк финку, обвёл всех взглядом. — Мы, по-моему, подзабыли, что тут идёт война. И дадут ли нам шастать туда-сюда — это вопрос. Мне кажется, излишнее любопытство тут наказуемо.
— Нас ещё надо наказать, — ответил Сморч. Вадим покосился на него:
— Думаешь, это будет так трудно?
— Это не тот вопрос, — вмешался я. — Ну куда вы опять съехали?! Мы решаем, куда идти. А не с кем воевать.
— Это, кстати, само собой решится, — поддержал меня Сергей. — Но мне идея с кругосветкой по душе, — он улыбнулся. — Всегда мечтал, если честно.
— Балдёж, — выразилась Ленка Рудь. Я видел, что глаза у всех отчётливо загорелись. Да и самого меня начало знакомо подёргивать изнутри — как бывало всегда, если впереди поход и решение на маршрут принято.
В конце концов — разве этого мало?
— Так, так, так! — сумел я снова прорезаться и овладеть общим вниманием. — Погодите орать, постойте! Лен, — окликнул я Власенкову, — вот что. Бери на себя хозяйство в нашем племени. Одежда там, продукты и прочее. Ну, ты же этим занималась всегда, вот и…
— «Всегда» под боком были какие-никакие магазины, — заметила Ленка. — Ладно, что тут говорить, дело-то общее…
— Оль… — повернулся я к Жаворонковой. Она вздохнула и махнула рукой:
— Ясно… Медицина на мне? Чувствую — ждут меня весёлые времена.
— Мы все не соскучимся, — обнадёжил я её. — Дальше. Я предлагаю двигаться на запад. Где-нибудь к середине сентября доберёмся до Карпат, оккупируем пещеру, запасёмся продуктами и зазимуем. А весной разберёмся, что делать дальше.
Кое-кто начал выступать за Сибирь снова, но Вадим подал голос:
— Тогда и надо было с фрицами идти. А раз не пошли — так «последуем, дружина, за князем».
— Личная просьба, — вздохнул я. — Я очень прошу до минимума свести моё титулование. Если кто забыл — меня зовут Олег. В крайнем случае — Леший.

Мохнатый шмель — на душистый хмель,
Мотылек — на вьюнок луговой,
А цыган идет, куда воля ведет,
Куда очи его глядят,

А цыган идет, куда воля ведет,
За своей цыганской звездой!
За звездой вослед он пройдет весь свет —
И к подруге придет назад.

От палаток таборных позади
К неизвестности впереди
(Восход нас ждет на краю пути) —
Уходи, цыган, уходи!
Полосатый змей — в расщелине скал,
Жеребец — на простор степей.
А цыганская дочь — за любимым в ночь,
По закону крови своей.
Дикий вепрь — в глушь торфяных болот,
Цапля серая — в камыши.
А цыганская дочь — за любимым в ночь,
По родству бродяжьей души.

И вдвоем по тропе, навстречу судьбе.
Не гадая в ад или в рай.
Так и надо идти, не страшась пути,
Хоть на край земли, хоть за край!
Так вперед! — за цыганской звездой кочевой —
К синим айсбергам стылых морей,
Где искрятся суда от намерзшего льда
Под сияньем полярных огней.
Так вперед — за цыганской звездой кочевой
До ревущих и южных широт,
Где свирепая буря, как божья метла,
Океанскую пыль метет.
Так вперед — за цыганской звездой кочевой —
На закат, где дрожат паруса,
И глаза глядят с бесприютной тоской,
В багровеющие небеса.
Так вперед! — за цыганской звездой кочевой —
На свиданье с зарей, на восток,
Где, тиха и нежна, розовеет волна,
На рассветный вползая песок.
Дикий сокол взмывает за облака,
В дебри леса уходит лось.
А мужчина должен подругу искать —
Исстари так повелось.

Мужчина должен подругу найти —
Летите, стрелы дорог!
Восход нас ждет на краю земли,
И земля — вся у наших ног.

Дж. Р. Киплинг

РАССКАЗ 5
Дорога

У похода есть начало —
А конца походу нет.
Мы прошли дорог немало,
Но огромен белый свет…
Туристская песня

* * *

Я читал рассказы Паустовского про Мещёру и мне она нравилась заочно. Я даже подумывал подбить ребят на поход в те места.
Теперь и подбивать не пришлось. Мы трети сутки шли по этой красоте. Пейзажи отличались только степенью заболоченности — от «по щиколотку» до «по грудь». Были, впрочем, ещё места, где через таинственные, полные тёмной торфяной и очень тёплой водой протоки приходилось переправляться вплавь. Для меня это было мучительно — хотя плавать и оказалось несложно, но я это так и не полюбил.
Со вчерашнего вечера шёл дождь. Ночь мы кантовались на каком-то относительно сухом пятачке — в смысле, в болото ложиться не пришлось. Во сне все пригрелись друг о друга под наваленными одеялами, но стоило пошевелиться — вновь наваливался сырой холод, от которого сперва просыпались, а потом, замучившись, перестали, но и во сне понимали: плохо, холодно, неудобно! Досаждали комары — это когда уже проснулись. Костёр развести оказалось невозможно, вяленое мясо подёрнулось плесенью. Его жевали, меланхолично отплёвываясь. Обувь, одежда — всё было сырое, я с трудом заставил не то что всех — себя самого вычистить оружие. Сталь ржавеет без ухода…
Потом — опять волочёмся по заболоченным километрам, которых тут на всех хватит. И то ополье у Волги, которое казалось концом света, сейчас вспоминалось, как лёгкий отдых.
Вообще — это чудовищно. Ноги давно одеревенели, ступни совершенно ничего не чувствовали. Болели бёдра и плечи — от постоянного напряжённого движения. От нас то и дело шарахались по воде ужи — серыми зигзагами, они плыли необычайно быстро, разбивая воду на широкие брызги. Сверху лило — комары, и те разбежались по кустам. Плавали над водой клочья тумана, и мы дважды с опаской огибали «нехорошие места».
Вот уж кого тут не могло быть — так это негров. Но ещё денёк вот так — и взмолишься, чтобы они появились…
Реальная опасность зазимовать в этих болотах выводила из себя. Кроме того, я опасливо подумывал (не афишируя свои мысли) — а что если в этом мире мещёрские болота тянутся, тянутся — и плавно смыкаются с белорусскими и карельскими? Хорошо ещё — не заболел никто; Олька усиленно пичкала всех отвратно-горькой ивовой корой, высушенной и перетёртой в порошок. Не знаю, это ли помогало, или что, но малярия (а в этих местах она была!) нас пока обходила стороной. Я молился всем, кому возможно, чтобы и дальше никто не приболел — в этом случае наше медленное передвижение грозило превратиться в переползание.
Меня нагнал Санёк. Толкнул локтем и негромко сказал:
— У Щуся зуб болит. По-моему, застудил ночью.
Я невольно потянул воздух и подумал о двух своих пломбах. Потом повёл глазами, нашёл Щуся. Тот тащился с кислой физиономией и то и дело прислонял левую щёку к плечу.
— Коренной? — хмуро поинтересовался я. Саня кивнул. — Ну а я что могу? Анальгина у меня нет. Вообще ничего нет. Пусть терпит, может, сам пройдёт.
— Угу, или заражение какое схватит, — многообещающе-зловеще предположил Саня.
— Выбей ему зуб кистенём, — предложил я. Санёк начинал меня злить. Кажется, он это понял и отстал в прямом и переносном смыслах. Я ускорил шаг и догнал идущую впереди Ольгу, по пути сказав Олегу Крыгину, который вздумал тащить скатку Ленки Власенковой: «Верни, каждый несёт своё."Подумал: этот мой тёзка старше меня почти на три года — мог ли я недавно предположить даже, что я вот так буду ему приказывать?
— Оль, — окликнул я её. Ольга повернула большеглазое, ещё сильнее похудевшее лицо, тряхнула «хвостами» на висках. — У Щуся зуб разболелся, ничего нет?
— Ничего, — огорчённо и озабоченно развела она руками. — И сейчас взять негде — тут ни фиалки, ни чеснока, ни хрена…
— …ни хрена, — задумчиво переставил я ударение. — Плохо, товарищ санинструктор. А если боец окочурится?
— Ну, я что-нибудь попробую, — без особой надежды пообещала Ольга. Я кивнул и побрёл вперёд, в голову колонны, смотреть, как там остальные.
Если честно — никак. Это слово лучше всего определяло состояние нашей компании, как, например, отлично подходил нынешнему дождю высказанный Саней в его адрес эпитет «мокрый». Вы не замечали, что бывает просто дождь, а бывает дождь мокрый? Это если цель пути очень далеко, негде высушиться и не светит приличный ночлег…
Не дай бог, кто-нибудь всё-таки заболеет.

* * *

Мы шли до самой темноты, надеясь набрести хоть на пятачок относительно сухого места. Ничего подобного, шиш-два-оп. Стемнело окончательно, передвижение стало вообще невозможным, и мы остановились.
По колено в воде. Под дождём.
— Что ж, — вздохнул я в темноту. — Надо располагаться на ночлег.
Ответом было вдумчивое сопение и неясные реплики. Потом Валька Северцева спросила:
— А как?.. Коль, возьми куртку, тебе же холодно…
— Ничего, — ответил Самодуров, — всё в норме…
— Разбираем остатки мяса, — скомандовал я. — Никто не потерялся?
— Больно, блин, — отозвался Щусь хнычущим голосом. — Очень. Я рот-то еле открываю, а тут есть надо…
— Не ешь, — бесчувственно заметил Олег Фирсов.
Мясо я различал плохо, и слава богу — на ощупь оно осталось склизким даже когда я промыл его в воде. Танюшка с плюханьем подошла ко мне, жуя на ходу. Я протянул ей половину куска, которую не успел сжевать:
— Хочешь?
— Нет, ешь, — она помотала головой. — Ну что, нам, кажется, правда тут спать?
Я запихнул остаток мяса в рот и, наклонившись, сполоснул пальцы. Передёрнул невольно плечами:
— Не «кажется», Тань, а «точно»…
…Такой жуткой ночёвки у меня до сих пор не было. Мы не спали и не бодрствовали. К счастью, вокруг росло множество кустов — плотных, как матрас — и мы просто ложились на них, раскинув руки крестом. Сверху лило и капало. Кусты постепенно разъезжались под тяжестью тел — минут через десять просыпаешься от тошнотного чувства падения и меняешь место. Прошлая ночь казалась теперь верхом удобства. Окружающее превратилось в тягостный дурной сон. Помню, что Щусь начал подвывать часа в два. Он бродил вокруг по воде и издавал звуки, при которых у меня возникали стойкие ассоциации с призраком. Его вяло ругали и одновременно жалели. Я слышал сквозь дрёму, как Щусь плаксиво заорал: «Да сделайте что-нибу-у-у-удь!!!» Открыл глаза и обнаружил, что постепенно и неохотно начинает рассветать. Дождь прекратился, но небо по-прежнему скрывали тучи. Хотелось есть.
Щусю разнесло щёку. Судя по всему, он уже успел пореветь как следует. Олька исследовала его открытый рот. Рядом с заинтересованным видом стоял Саня.
Я потащился чистить зубы, попутно сломав веточку и разлохматив её кончик…
… - Надо драть, — сказал Саня, снова и снова промывая и вытирая свой складник. Щусь, пританцовывавший на месте, неистово закивал. Он, судя по всему, был согласен с чем угодно, лишь бы прекратилась боль.
— Чем? — спросила Ольга.
— Подрежу десну, — невозмутимо сказал Саня. — Ник, — окликнул он Кольку, — дай свой нож.
Колька подошёл, доставая из ножен охотничий нож. Санёк жестом фокусника открыл на ножнах клещи для гильз.
— Господи, — Ольга поморщилась.
— Да я сам всё сделаю, — Саня пощёлкал клещами, повернувшись к Щусю: — Ну как, рвём?
— Щусь снова закивал — со скоростью дятла. — Подержите его.
Я, если честно, отвернулся. Щусь замычал. Санёк что-то буркнул, потом послышался отчётливый хруст. Мычание перешло в вопль, тут же оборвавшийся. По звукам ощущение было такое, словно Щуся прирезали.
Я повернулся. Щусь отплёвывался струйками крови, но лицо у него было счастливое!
— Пеестаэт боэть, — радостно объявил он и вновь сплюнул в воду. К быстро расходящемуся кровавому пятну плыла пиявка. Саня с интересом рассматривал, держа в отставленной руке, щипцы с зубом. Можно было различить, что зуб с солидным «дуплом».
— Регулярно посещайте стоматолога, — сообщил Саня и подал зуб Щусю: — На. Проденешь нитку и будешь носить на шее.
Щусь шарахнулся от зуба, как от змеи. Продолжая сплёвывать, наклонился к воде — прополоскать рот, но Олька не поленилась отвесить ему пинка:
— Инфекцию занесёшь, дебил! Подожди до стоянки, кипячёной прополощешь…
— Жрать нечего вообще, — доложила Ленка Власенкова, мало обращавшая внимания на страдания Щуся и операции Сани.
— Придётся харчить дары природы, — сказал Андрюшка Альхимович. — Вон рогоза сколько кругом…
…Ближе к вечеру местность пошла на подъём, стала посуше, появились сосёнки, а потом нашим глазам открылась озёрная гладь. Узкое лесное озеро в рамке лесов лежало перед нами, как брошенный в зелёный бархат клинок. Вдали было видно, что это озеро узкой протокой переходит в ещё одно.
— Не помню такого, — сказал Андрей. Он стоял рядом со мной, и его лицо отражало настоящее смятение. — Не помню, чтобы в Мещёре были такие озёра…
— Отдохнём здесь, — со вздохом сказал я, тяжело сбрасывая на траву скатку и ремни. Как по заказу — в центре неба, прямо над головами, в зените, возникло круглое, пронзительно-голубое пятно, похожее на глаз — и пошло расширяться во все стороны, странно и красиво. Плеснуло солнцем — и вот уже небо над нами полностью чистое, насколько видит глаз. В лесу обрадованно заорали птицы, и я так же обрадовано крикнул:
— Собираем дрова!..
…Собрали не только дрова — отыскались грибы и щавель, а Игорёк Мордвинцев, появившийся последним, приволок здоровенного линя, встреченного восторженными воплями. Сырые дрова не желали гореть, но после упорных долгих усилий занялись целых два костра — один для нас и готовки, второй — для сушки вымокшего, в первую очередь — одеял. Как обычно бывает с сырыми дровами, костёр давал много жара. По краю забулькали котелки с супом, и Ленка Власенкова уже досадовала, что нет большого котла. Линя обмазывали глиной…
— Соль кончилась…
— Кинь мне нож, я свой на ремне забыл…
— А что, тут неплохо вообще-то…
— Слушайте анекдот…
— Ещё бы постираться…
— У меня носки поехали…
— Вот интересно, когда кончатся эти болота?..
— А как мы на ту сторону попадём?..
— Я вот думаю — лучше тут не задерживаться…
Солнце садилось в воду. От него легла по воде алая дорожка — местами играла рыба. На противоположном берегу озера появилось небольшое стадо оленей — они спустились на водопой.
— Сколько же тут всё-таки живности, — немного удивлённо даже произнесла Кристина — она сидела, привалившись спиной и затылком к спине и затылку Севера. — И ради бога, мальчишки, ни слова об охоте!
Колька Самодуров, уже открывший рот, захлопнул его с отчётливым стуком. Все засмеялись.
— Значит, — философски решил Андрюшка Соколов, — мы не такие уж и голодные… Щусина, прекрати плеваться.
— Ему нужно, — вступилась Олька, пододвигая ближе к огню ноги и шевеля пальцами. Наша медсестра уже успела подсунуть что-то для полоскания, чем Щусь и плевался.
Разговора в целом не получилось. Прошлые две ночи навалились на нас, как только мы поели. Едва перетаскивая самих себя, мы начали устраиваться на ночлег у костров, заворачиваясь в высохшие, жёсткие, горячие одеяла. У меня вяло шевельнулась мысль, что надо бы расставить часовых, но внезапно не стало сил даже ворочать языком. Хотелось надеяться, что болота кончились, но слабо верилось в это. Впрочем, это и не беспокоило почти совсем — я так намотался, что уснул, даже не устроившись толком.

* * *

— Проснись, Олег, проснись.
Шёпот ввинчивался в уши надоедливо и упрямо. Я хотел было отмахнуться, но сообразил, что это шёпот Вадима, повернулся на спину и, открыв глаза, отпихнул одеяло с лица.
Вокруг был туман — я лежал в этом тумане и не мог различить, где шевелятся его пласты, а где — лицо Вадима. Солнце, судя по всему, ещё не вставало.
— Что случилось? — я поднялся на локте, а левой рукой нашарил наган.
— Негры, — выдохнул Вадим. — За двести метров отсюда, на берегу. Я поссать отошёл, а они как раз причаливают.
Я уже сидел.
— Сколько?
— Три лодки, штук восемнадцать. А костёр-то у нас ещё дымит. В тумане воняет же!
— Поднимай всех, скорее, — я вскочил, хватая от костра штаны. — И тихо! — добавил я через плечо.
Сейчас я услышал негров. И они, судя по всему, нас не видели, не слышали и не чуяли — по крайней мере, разговаривали они громко и назойливо, чем-то хрустели, булькали и стучали. За двести метров было слышно, значит — точно не знают о нас… Вокруг уже возилась вся наша компания, слышались перешёптывание и стальной шорох.
— Девчонки, оставайтесь здесь, — я не стал надевать куртку, взвёл курок нагана об эфес палаша.
— Может, не надо нападать? — быстро спросила Валька.
— Они всё равно начнут шарить кругом и нас найдут, — отрезал Саня, примеряя на руке дагу. — Олег, ты бы нас поучил двумя руками фехтовать.
— Потом, — отрезал я, разминая ногу с носка на пятку. — Пошли. Держитесь плотнее.
И я первым пошёл через туман…
…Вообще-то мы успели убедиться, что негры — довольно фиговые бойцы. Они громко вопят, скалят зубы и активно размахивают железками, но легко побиваются даже с минимальным опытом дворового «фехтования», если к нему приплюсовать решимость и безоглядный напор. Главное — не дать себе испугаться. А тут и вообще делать нечего, нас — пятнадцать, их восемнадцать…
…Нет, негры точно были полными лохами в лесных делах. Уж не знаю, как они в тумане за двести метров могли не учуять ещё дымивший костёр — но это факт. Они выволокли на берег три украшенных сухими головами лодки и сами начали разжигать костёр, перекликаясь и скрежещущее хохоча. Я, кстати, подумал обеспокоено, что негры-то, как ни крути, обнаглели по какой-то причине до предела, раз забираются в такие места, как мещёрские болота.
Первый негр попался нам навстречу — с охапкой хвороста из-за которой ничего не видел. Я заколол его одним ударом, отметив равнодушно, что уже совсем ничего не испытываю от убийства — кроме удовлетворения от точного выпада.
Наверное, это страшно. Но, может быть, так и лучше…
Я показал руками в стороны, чтобы разошлись в цепь. Слышно было, как мальчишки с лёгким шорохом разбегались в стороны. Я даже заметил, какое недовольное лицо у Андрюшки Альхимовича — на его взгляд наши слишком шумели.
Негры нас не слышали. Кто-то у разгорающегося костра начал диким голосом орать — до меня не сразу дошло, что это просто зовут пропавшего.
— Всё, — пробормотал я, перекладывая наган в правую руку и вонзая палаш в землю у ног. Поднял оружие обеими руками. Колька, возникший рядом, держал наготове свою вертикалку. — Два выстрела, и хватит. — прошептал я ему. До негров оставалось шагов полсотни, и у меня было сильнейшее желание опустошить по ним барабан… Странное чувство — думать о патронах. Зимой я купил ведро насыпкой с верхом у сторожа института ГА за бутылку водки 0,75. Ведро патронов к своей «тозушке». Сейчас бы её сюда…
«Два выстрела, — решил я, целясь в вылезающего из лодки высоченного негра с куском мяса — по-моему, оленьей ляжкой. — Вот первый…»
…Выстрелов «нагана» я не слышал — их глушил грохот Колькиной «зброёвки», выбрасывавшей в утренний туман целые снопы пламени. Но я видел, как негр с ляжкой, словно поскользнувшись, упал в воду, и второй, в которого я целился, схватился за плечо и закрутился волчком. А дальше я бежал, ухитрившись запихнуть наган в кобуру и выхватить дагу. Саня просил научить драться обеими руками, а я и сам умею это только по книжкам…
Кто-то попал — специально, случайно, не поймёшь — в костёр, разлетелись взрывающиеся искрами головёшки. Длинное тело негра перелетело через лежащий на прибрежной траве хворост, сверху прыгнул кто-то из наших… Лязгнула в первый раз сталь. О мой палаш ударился ятаган негра с вытаращенными, какими-то белёсыми, как у варёной рыбы, глазами. Удар был сильный, я его едва удержал и тут же перерезал негру локоть ударом даги — ага, а я и не думал, что она достаточно тяжёлая, чтобы рубить… Негр согнулся, и я, не глядя, махнул его палашом по шее. Ко мне мчался ещё один, но вдруг в середине лба у него открылось круглое отверстие, из которого толчком прыгнула струйка крови, и негр завалился ничком. Выстрела я не слышал, но, оглянувшись, увидел на линии кустов фигуры девчонок — кто-то из них разрядил аркебузу…
— Вот так всегда! — я сердито махнул палашом, крутнувшись на месте. — Так всегда — разойдёшься, а драться, блин, уже не с кем!
Живых негров вокруг в самом деле не осталось. Или они притворялись, или и правда все были убиты. Я вместо того, чтобы проверить это, заорал на Танюшку:
— Ты чего сюда припёрлась?! — потом переключился: — Вы все вообще чего сюда, девчонки, ну?!.
— Я его застрелила, — вместо ответа обморочным голосом сказала Ленка Рудь и, уронив аркебузу, села на траву. Я растерянно заткнулся; девчонки окружили её жалеющим кольцом.
— Меня зацепили, — кривясь, сказал Олег Крыгин. Совсем рассвело, и я увидел, обернувшись, что он очень бледный. Длинная шпага лежала у его ног, обутых в кроссовки, а правой рукой с широко расставленными пальцами Олег зажимал левое плечо. На одежде расплывалось тёмное, длинное, масляно блестевшее пятно.
— Олька! — закричал Вадим, поддерживая моего тёзку, хотя он вроде бы не очень-то в этом и нуждался. — Да Олька же!
— Меня тоже задели, — спокойным голосом сказал Санёк. Около него топтался Сморч, неуклюже пытавшийся помочь. Саня был ранен в грудь, но выглядел совершенно обыкновенно.
Первой из девчонок к Олегу успела Ленка Власенкова. Я на это обратил внимание, но тут же переключился на Кольку Самодурова. Он стоял, упершись руками в колени и сплёвывал в траву, снова и снова мотая головой.
— Ты чего? — подошёл я. Колька ещё раз сплюнул и с усилием качнул головой в сторону лежащего в траве трупа. Я взглянул и мне всё сразу стало ясно — ударом своего «бородатого» топора Колька размозжил негру голову. Зрелище было ещё то даже для привычного охотника, каким он был. К нам уже спешила Валюшка, лицо у неё выглядело встревоженным, и я подтолкнул Кольку к ней: — Иди, иди, топор потом заберёшь… Давай, Коль, приходи в себя… Оль, что там?!
— Не мешай, — отозвалась Олька. Она что-то делала с плечом сидящего на носу лодки Олега Крыгина. Стоявшая рядом Ленка спросила жалобно:
— Больно?
— Жжёт и дёргает, — информировал Власенкову Олег.
— Тебя не задели? — услышал я и, обернувшись, увидел Танюшку. Она держала на плече разряженную аркебузу.
— Нет, — сердито ответил я. — Ты зачем прибежала сюда?
— Так, — она пожала плечами.
— Я думал, это ты выстрелила. — признался я. Танюшка помотала головой:
— Я не успела.
— Ну и хорошо, — буркнул я, отворачиваясь. Я хотел ещё добавить, что девчонки не должны убивать, но постеснялся — мне показалось, что это прозвучало бы патетически.
— Ну, вот и решился вопрос с переправой, — вполне бодро сказал Андрей Альхимович, подходя ко мне. — В два рейса на лодках — и всё.

Мы в такие шагали дали,
Что не очень-то и дойдёшь.
Мы в засаде годами ждали,
Невзирая на снег и дождь.
Мы в воде ледяной не плачем
И в огне почти не горим:
Мы — охотники за удачей,
Птицей цвета ультрамарин!

Говорят, что за эти годы
Синей птицы пропал и след,
Что в анналах родной природы
Этой твари в помине нет,
Говорят, что в дальние страны
Подалась она навсегда!
Только мы заявляем прямо —
Это полная ерунда!

Стала пуганой птица-удача
И не верит чужим рукам…
Да и как же ей быть иначе?
Браконьеры и тут и там!
Отвернёшься — она обманет,
И вот уже навсегда ушла…
И только небо тебя поманит
Синим взмахом её крыла!

Андрей Макаревич

* * *

Андрей Альхимович не ошибался, когда говорил, что не помнит в Мещёре таких озёр. Мы, переправившись на другой берег, бросили лодки и настроились было снова на болота, но вместо этого местность резко пошла на подъём, болотная растительность сменилась плотными кряжистыми дубами, стройными ясенями, можжевельником, и Наташка Мигачёва вдруг удивлённо сказала:
— Эй, это же Воробьёвы Горы!
Мы все остановились и заоглядывались. Больше половины из нас бывали в Москве, а кто не бывал — видел, конечно, фотографии и кино.
— Так мы что, в Москве? — удивлённо спросил кто-то.
— Это точно Воробьёвы Горы, — уверенно сказала Наташка. — Вон там, — она вытянула смуглую руку, — университет стоит. Только тех озёр, — она ткнула за спину, — в наших местах нет.
Мы притихли, снова и снова оглядываясь и привыкая к мысли, что в самом деле находимся там, где должна располагаться Москва. Если честно, сделать это оказалось не-легко.
— Ребята, — задумчиво подал голос Андрюшка Соколов, — а может, тут зазимуем? Я помню, где-то читал, тут есть пещеры…
— Есть, — подтвердил Вадим. — Карстовые, но в них не зазимуешь. Это просто дырки в земле… По-моему, отсюда надо держать южнее, тогда мы выйдем к Карпатам через Белоруссию.
— Придётся переправляться через Десну, Днепр и Припять, — вспомнила Танюшка, наш образцовый географ, — а потом идти полесскими болотами.
— Ну, через реки всё равно переправляться, — возразил Вадим. — А если брать в обход болот, то мы до ноября будем идти.
Мы разговаривали уже продолжая движение. Я, кстати, мысленно корил себя, что не приказал восстановить нормальный порядок движения, едва мы вышли из болот — так и шли толпой… Ладно, потом.
Я сам в Москве не был и не ожидал, что Воробьёвы Горы такие высокие — правда горы. Или, может, так мне показалось после болот, кто его знает. Но, во всяком случае, видно было во все стороны великолепно. На юго-западе равнинный лес плавно поднимался на холмы Среднерусской возвышенности и таял в голубой дымке августовского полдня.
— Дым, — Игорь Басаргин выкинул руку. — Смотрите — там… и там.
Мы вгляделись. Игорь был прав. В десятке километров на запад и примерно в два раза больше — на юго-запад тянулись вверх дымки. А ещё через несколько секунд я увидел километрах в трёх, на лесной проплешине, приземистую каменную башню.
После долгих недель почти полного безлюдья местность перед нами казалась мегаполисом.
— Негритянские стоянки? — спросил Сергей.
— Вряд ли, — Игорь Мордвинцев смотрел, приставив ладони к бровям «домиком». — Знаете, вот тут… которая ближе… я, по-моему, вижу частокол.
— Пойдём сначала к башне, — предложил Олег Фирсов.
— Тань, — я подошёл к ней, — по-моему, эта башня похожа на ту. Ну, где мы оружие нашли.
— Похожа, — согласилась она. — Каменная… вот интересно, как же они тут из камня строят?

* * *

Башня в самом деле была похожа. Только она оказалась полуразрушена — на две трети обвалилась та сторона, которую мы не видели с Воробьёвых. Неизвестно, кто приложил к этому руку, но подальше мы нашли семь могил, над которыми возвышались полусъеденные ржавчиной крестовины вонзённых мечей. Только по ним мы и опознали могилы — время давно превратило их в сглаженные зелёные бугорки.
Но над входом в башню я снова обнаружил английского леопарда. Мне вспомнились слова Йенса — о том, что тут не может существовать государственных образований. Но вот пожалуйста — на территории России, разделённые сотнями километров, стоят две каменные башни с одним и тем же геральдическим знаком…
…Никто из нас не испугался могил, да и глупо это было бы. Просто немного грустно стало смотреть на эти холмики, и все как-то сразу заторопились уходить дальше. Игорь Басаргин задержался, склонив голову и пощёлкивая ногтем — неровно обрезанным — по рукояти одного из метательных ножей на груди. Я подошёл к нему и хлопнул по плечу:
— Ты чего? Ба-асс…
— А? — Игорь вздрогнул и посмотрел на меня рассеянным взглядом. Потом снова уставился на могилы и прочёл:

— На могилах стихают столетий шаги…
Здесь давно примирились былые враги.
Их минует горячечных дней череда.
За порогом земным остаётся вражда.
И ничтожная ревность о том, кто сильней,
Растворилась в дыму погребальных огней…
Об утраченных царствах никто не скорбит.
Там, где вечность — не место для мелких обид…
…А наследников мчит по земле суета!
И клянутся, болезные, с пеной у рта —
На могилах клянутся в кровавом чаду
До последнего срока продолжить вражду!
Неприятелей давних мечу и огню
Беспощадно, жестоко предать на корню,
И в сраженьях вернуть золотые венцы!..
…Ибо так сыновьям завещали отцы.

* * *

Балок — приземистое, но широкое строение, окна которого были закрыты ставнями, крытое серым осиновым гонтом — отыскался в полукилометре от башни. К низкому крыльцу вела полузаросшая тропинка, выходившая из кустов малинника.
Внутри оказалось сухо, полутемно и пусто. Центр единственной комнаты занимал большой стол, окантованный скамейками, угол — очаг, не печка, сложенный из почерневших камней. Под закопчённым потолком шли антресоли — вернее, это как-то по-другому называется, но мне вспомнились именно «антресоли».
— Ни фига себе, — присвистнул Санёк, внимательно оглядываясь. — Приют странников…
Около очага оказались сложены дрова, а выше обнаружилось волоковое оконце. Пока некоторые распахивали ставни на ремённых петлях, девчонки начали копаться на этих самых антресолях, перемазались сажей, но — к общему удивлению — обнаружили две пустые консервные банки, грубый берестяной туесок с солью, пачку свечей-самолепок (слегка подслипшихся, но вполне пригодных), ржавые ножницы, несколько мотков крепких ниток (ни единой иголки!) и целую россыпь каких-то твёрдо постукивающих чёрных пластинок размером в пол-руки. Эти пластинки мы опознали, как закопчённые до невозможности куски рыбы неизвестной национальной принадлежности (забегая вперёд, скажу, что рыба так и не раскрыла тайны своего происхождения, но оказалась очень твёрдой и очень вкусной) С улицы всунулся Серёжка и радостно оповестил:
— Э! Народ! А тут сзади баня прилеплена — настоящая, честное слово!
Ленка Власенкова оживилась и испарилась с половиной девчонок.
— Сейчас заставят таскать воду, — проницательно заметил Сморч, — и дрова колоть до опупения.
Его сетований никто не поддержал. Если честно, мы, как и большинство мальчишек, не отличались особой чистоплотностью, но полтора месяца мыться только в речках, холодной водой, от случая к случаю — это слишком.
Щусь тем временем извлёк из одной банки (где искал тушёнку, надо думать) листок бумаги и озадаченно на него уставился.
— Дай сюда, пень! — перегнувшись через стол, я выхватил у него листок и быстро подошёл к окну. В меня засопели сразу со всех сторон. — Свет не закрывайте!
Пожелтевший листок из блокнота был украшен в левом верхнем углу блёклым рисунком — плотина Днепрогэса. Я такие блокноты знаю — на каждом листке изображено какое-нибудь здание, музей, памятник и прочее. Что-то, очень похожее на ностальгию, охватило меня при виде побледневших строчек, написанных самой обычной пастой… Я перевёл дыхание и начал читать вслух:
— 23 июня 1985 года. Оставаться здесь больше не можем. Уходим на ю.-з. — юго-запад, наверное… Если кто найдёт то, что мы оставили — пользуйтесь и удачи вам, кто бы вы ни были. Не теряйте надежды и держитесь вместе. Может быть, когда-нибудь вернёмся. Игорь Дашкевич, 15 лет. Всего нас пятеро, из парней остался я один.
Я сложил бумагу и убрал её в банку. Вадим, ни слова не говоря, достал складник и, открыв его, отошёл к стене, где начал вырезать почти сакраментальное «здесь были…», приобрётшее тут совсем иной смысл. Настроение как-то подскисло. Санёк (он, по-моему, просто не хотел признавать, что его мучает рана) завалился в углу на одеяла. Олег Крыгин присел и начал осторожно высвобождать раненое плечо. Игорь Северцев с Кристиной, взяв аркебузы Танюшки и Вальки, объявили, что идут на охоту, с ними заторопился Андрюшка Альхимович, сказав, что попробует насторожить ловушки. Я крикнул им, чтобы далеко не уходили, но проследить не получилось — появился Игорь Мордвинцев и знаками вызвал меня наружу.
— Пошли посмотришь, — таинственно сообщил он. — Тут с полкилометра по ручью.
Я удивился, но попёрся следом. Ручей тёк недалеко, за теми кустами малины, из-за которых мы вышли, но в стороне. Вдоль берега была песчаная отмель, мы по ней и пошли, держа оружие наготове — это, кажется, стало уже привычкой. Игорь молчал, но явно волновался, и я заволновался тоже — что он хочет мне показать-то?! Редкостно огромную рыбу?
— Мордва, — не выдержал я, — мы куда прёмся?
— А вот, пришли, — тихо сказал он, отодвигая ветви ивы. — Смотри и удивляйся.
Нет, я не очень удивился. Просто на небольшой весёленькой полянке, где часто летали довольные жизнью пчёлы, стояли в траве на пеньках шесть серовато-жёлтых ульев. Настоящих.
— Ульи, — пожал я плечами. — Так мы же знали, что тут есть люди.
— Да я не про это, — он отмахнулся. — Ну, ты же знаешь, у моего деда… — он сбился, перевёл дыхание и твёрдо продолжил: — У него в Дербене пасека.
— Ну, знаю, — я вспомнил очень вкусный мёд, который часто притаскивал Игорь, и тут же стал посматривать на ульи с эгоистичным интересом. — И что?
— А то, что он про это дело — ну, про пчеловодство — целую библиотеку собрал. Ну и я читал, конечно… Ну, это. В наших местах все — и мордва, и русские — ульи делали из обрубков колод. А тут смотри?
Я пригляделся и понял, что ульи сплетены из соломенных жгутов — а я сразу и не сообразил.
— Понял теперь? — двинул бровями Игорь.
— По-онял… — протянул я. — Ульи плели скандинавы, германцы… прибалты, кажется…
— Да не кажется, а точно, — кивнул Мордвинцев. — Тут где-то родня Арниса.
— Ну, не факт, может, и немцы, — возразил я. — А если прибалты — так это ещё и лучше, они тоже из Союза.
— Может, и так, — кивнул Игорь. — Ладно, я просто тебе хотел это показать…
…Баня в самом деле работала, и Сморч оказался пророком. Правда, дров оказалось немало запасено в предбаннике, но воду пришлось таскать котелками (!!!) и двумя рассохшимися бадейками, найденными там же. Меня это дело миновало, раненых — тоже (Олег Крыгин порывался помочь, а Саня наоборот — сделал вид, что уснул, измученный страшными болями), поэтому я, помотавшись без дела, сел затачивать все подряд клинки осколком найденного ещё у Волги песчаника.
Вжикая камнем по кромкам и стараясь уберечь пальцы, я думал о всяком-разном — благо, работа не мешала. Мысли отнюдь не все были радостные — всплыл образ могилы. Нет, всё-таки страшно, если честно, думать, что рано или поздно, но неизбежно твоя жизнь закончится гибелью. Не просто смертью, а именно гибелью — и неизбежно.
Мерзкая мысль, можете мне поверить. Но я отпихнулся от неё и всерьёз задумался, что зимовать можно и здесь, а не волочься на Карпаты, тем более, что я про них просто так сказал.
Подошла Танюшка — в ковбойке с подвёрнутыми рукавами, подкатанных джинсах и босиком. Встала рядом, прислонившись плечом к дверному косяку — молча, но это было уютное молчание, тёплое, как наступавший летний вечер. Арнис, разведя неподалёку небольшой костерок, «отпускал» иголку, собираясь её превратить в хирургическую по заказу Ольги. За домом булькали водой, смеялись и неразборчиво переговаривались. Андрюшка Соколов с Ленкой Черниковой по-хозяйски возились с ремнями на ставнях.
— А вообще-то здорово, что мы все вместе, — тихо сказал я.
— Здорово, — согласилась Танюшка. Я посмотрел на неё снизу вверх — волосы упали мне на глаза. — А как ты оброс — я у тебя таких ещё и не видала!
Это было правдой. У меня уже к началу каникул оказались длинные волосы, а прошло-то два половиной месяца — они отросли до кончика носа и до плеч. Ухаживать за волосами я не умел, да и проблематично тут это было. Поэтому я просто пожал плечами.
— А давай я тебе их подкорочу, — предложила Танюшка и чиркнула сзади по шее, — вот до сих пор. Я постараюсь поровнее.
От этого мимолётного прикосновения у меня захватило дух. Я смог только молча кивнуть. Татьяна сбегала в дом и, притащив ножницы, спихнула меня на нижнюю ступеньку, а сама устроилась выше и перехватила пальцами мои волосы сзади.
Я закрыл глаза и поплыл, мечтая только об одном — чтобы никто не полез с какими-нибудь неотложными проблемами или просьбой показать, как фехтовать. Только не сейчас… Пусть она там как хочет меня кромсает, только бы подольше вот так перебирала пряди волос, мимолётно касаясь шеи, висков, щёк, лба и сосредоточенно сопя. Я даже не замечал, что ножницы тупые и дёргают.
— Вот так лучше, — сказала наконец Танюшка.
— Чего?.. — сонно спросил я и, помедлив, откинул голову ей на колени. На миг почувствовал, как напряглись ноги девчонки… но тут же расслабились, и я, запрокинув лицо, увидел, что и она привалилась спиной к косяку, задумчиво глядя в лес своими зелёными глазами. А руку… руку, помедлив, положила мне на плечо.
«Только бы никого не принесло!!!» — взмолился я.
Принесло, конечно же — вернулся Андрей Альхимович, и я оттолкнулся затылком от танюшкиных колен. Посмотрел на неё — ощущение было такое, что… ничего и не было. Взгляд Татьяны стал деловитым, она перешагнула через меня и отправилась куда-то, по пути громко вопрошая, нашли или нет орляк. Я подумал, что это и в самом деле вопрос — мыла-то у нас не было, а без мыла, как говорил один знакомый нам дед, «не мытьё, а одно паскудство». Только, если честно, мне сейчас было плевать на всё. А тут вдобавок мне попался на глаза Серёжка — он скромненько целовался у малинника с Ленкой, пользуясь тем, что большинство людей у бани. Причём целовались они самым настоящим образом «взасос». Я мысленно взвыл, запустил очередным клинком — как раз сергеевой дагой — в стену и убежал в дом, едва не сбив с ног Щуся, который нагло завопил вслед: «Ну ты чё — дурак?!» — и не получил по шее.

* * *

Девчонки оккупировали баню первыми, демонстративно заложив дверь поленом изнутри, после чего из окна интенсивно повалили пар и дым, словно там раскочегаривали котёл паровоза. Мы, поглядывая на приземистое помещение и похмыкивая, занялись делами по хозяйству, тем более что как раз тут Север с Кристиной притащили оленя и трёх глухарей, весом почти равных оленю.
— Слушай, — обратился ко мне Вадим, — а что если на зимовку определиться тут? Мне кажется, место неплохое…
— Знаешь, я уже об этом думал, — признался я. — Завтра попробуем определиться с соседями, а там посмотрим.
Вадим кивнул. Мы разожгли костёр снаружи, а то спать будет невозможно — и занялись приготовлением оленины и птичек. Это мы умели не хуже девчонок, тем более, что Кристина принесла и можжевеловых ягод, с которыми мясо приобретает совершенно изысканный вкус.
В медленно тающем вечернем свете наш лагерь приобрёл вид разбойничьей стоянки из какого-нибудь фильма о временах Ивана Грозного или Алексея Тишайшего. Сходство усугублялось тем, что многие бездумно затачивали клинки. Кое-кто лежал, живописно раскинувшись или подперев рукой голову, у огня. Очевидно, сходство заметил не только я, потому что Игорь Северцев вдруг полушутливо завёл монотонным голосом, потряхивая головой:

— Ой — ты взойди-взойди, солнце красное!
Обогрей ты нас, людей бедных,
Людей бедных — людей беглых…
Ой, да мы не воры, да и не разбойнички… —

Север на секунду запнулся и допел: —

…Да батьки Лешего да мы работнички…

Я кинул в него веткой, но не нарушил общего настроения — посыпались славянофильские реплики:
— Эх, да жись наша поломатая…
— По лесам да буеракам, ровно волки, рыщем…
— Нет у нас, сирых, хучь норы какой…
— Ой, Русь-матушка, что ж ты к нам да так неласкова…
— Счас бы кофе с булочкой, да на печку с дурочкой, — не в тему ляпнул Сморч и, когда все отсмеялись, Север опять затянул знаменитую:

— Пусть нету ни кола и ни двора —
Зато не платят никому налоги
Работники ножа и топора,
Романтики большой дороги!

— а все грянули припев разухабистыми голосами:

— Не же-ла-ем
жить
по-другому!
Не желаем жить — по другому
Ходим мы,
По краю ходим мы, по краю —
Род-но-му-у!!!

— Север! — Вадим под общий смех осторожно рванул на груди ковбойку, уткнулся лицом в плечо улыбающегося Игоря и замотал головой: — Пой, Север! Песен хочу!!! Потешь душу мою больную!!!

— Нам лижут пятки языки костра —
За что же так не любят недотроги
Работников ножа и топора,
Романтиков большой дороги?!

— и под общий припев Саня начал жонглировать взятой у Сморча финкой.
Допели песню. Потом Игорь Северцев помахал рукой, сел удобнее, опершись на притащенный сухой пень за спиной и задумался. Это означило, что сейчас он будет петь серьёзное; примолк даже неугомонный Щусь. Потом Север поднял голову, обвёл нас блеснувшими глазами…

Нам уготовано, мальчик мой,
Лёгкое это бремя —
Двигаться вверх по одной прямой,
Имя которой — Время.
Памяти с ней не совладать.
Значит — нам повезло…
Время учит нас забывать
Всё — и добро, и зло…
Встречи, прощанья — какое там!
Даже не вспомнить лица…
И только вещи, верные нам,
Помнят всё до конца.
Помнят всё до конца…
Помнит лодка причал, а весло
Помнит воду реки…
Помнит бумага перо, а перо
Помнит тепло руки…
Стены и крыша помнят людей,
Каждого — в свой срок…
Помнит Дорога ушедших по ней,
Помнит выстрел курок…
Только проносится день за днём,
Значит — не пробил час…
Вещи тогда молчат о своём
И не тревожат нас…
Могут проснуться они летним днём
Или среди зимы,
Чтобы напомнить нам обо всём,
Что забыли мы…

Андрей Макаревич

* * *

Девчонки оставили после себя в бане чистоту и порядок с остатками пара, который некоторые любители начали тут же нагнетать вновь и преуспели в этом (дверь мы поленом закладывать не стали, хотя в предбаннике девчонки стирали наши и свои вещи).
Я сам парилку всегда терпеть не мог. В ней у меня возникало ощущение, что уши плавно сворачиваются в трубочки, из которых со свистом начинает выходит пар. Я забился в уголок и занялся тем, для чего всегда использовал баню — мытьём, хотя чан с горячей водой приходилось искать на ощупь. Похоже так же, что кто-то озаботился надрать берёзовых веников, а когда такая штука оказывается в руках у некоторых товарищей — в них пробуждаются садистские наклонности. Я уже имел возможность в этом убедиться.
К счастью, пятнадцати парням в банной пристройке было тесновато, не развернёшься, что и ограничивало творческую свободу. Поэтому всё шло спокойно. Даже вениками пользовались лениво-индивидуально, по временам передавая их из рук в руки, как фляжку со спиртом где-нибудь в окопах. Кто-то высунулся в предбанник и доложил, что девчонки ушли — несколько человек тут же выбрались наружу, но большинство остались сидеть, отдуваясь и вяло болтая. Я, почувствовав, что жара отхлынула, перебрался на одну из лавок и постарался окончательно расслабиться. Нет, а ведь и правда — почему бы не зазимовать тут? Назовём нашу стоянку Москвой, будем дружить домами с этими соседями, сколько их тут?..
— Вадим! — с усилием выбрался я из дремоты. Он обнаружился рядом со мной. — Слушай, — сказал я, подталкивая ногой облезший веник, — завтра возьми человек пять и сходи туда… ну, к тем, которые подальше, на юго-запад.
— А ты, соответственно, пойдёшь к тем, кто поближе, — проницательно заметил Вадим.
— А то как же, — я зевнул и как следует потянулся. — Должны же у меня быть привилегии… Спецпаёк там, путёвка на курорты… Желтые штаны. Всё такое.
— Орден Сутулого с закруткой на спине, — добавил Вадим. — Ладно. Схожу, только высплюсь.
— Это хорошее намерение, — я начал отжимать волосы. — Полотенчико не помешало бы… Ладно, как ты говоришь. Пойду я. Старость — не радость. Ещё и петух не кукарекал, а уже в постельку охота…
Я прошлёпал по полу к выходу, осторожно высунул нос. Точно, в предбаннике никого не было, как, впрочем, не было и нашей одежды. Зато лежала стопка одеял. Замотавшись в одно, я вышел наружу.
Выстиранные вещи были развешаны на краю крыши. Я хмыкнул и направился к балку, в окнах которого уже не было света.

* * *

Тоненько дребезжало в оконной раме стекло. Ну и ветер дует, сонно подумал я. Ну и ветер свищет, ну и пурга… Вот странно — неужели замазка так поотваливалась? Я повозился и открыл глаза.
Ну конечно. Низкий серый потолок балка нависал надо мною. А дребезжала щепа в двери — открытая дверь медленно ходила туда-сюда, цепляя трухлявый полог.
Кругом паркетом спали наши. Слышно было, как кто-то тяжело дышит, кто-то бормочет и ворочается во сне… Так, а?.. Точно — Танюшки не было.
Я сел и, зевнув, отпихнул одеяла. Было прохладно. Переступая через спящих и пытаясь дремать на ходу, я потащился к двери. Просто так — ясно было, что Танюшка отошла в кустики. Ну а я постою на крыльце. Потом, может, тоже туда схожу. И можно будет поспать ещё часа два.
Крыльцо — покосившееся и широкое — было влажным и холодным от росы. Меня немного зазнобило, но я спустился на нижнюю ступеньку. В молочно-белую от росы траву наступать не хотелось, она была ледяной даже на вид.
— Пст-пст-пст! — услышал я шипение откуда-то сбоку, повернул голову и увидел Танюшку. Она стояла шагах в двадцати от меня, чуть сбоку, около кустов и, не глядя на меня, ожесточённо махала рукой, вглядываясь куда-то в зелень.
— Ну что там? — проворчал я, но негромко. И забеспокоился — мало ли что она там увидела?! Я наступил в траву и, передёрнувшись, зашагал к Танюшке.
— Тебя не дозовёшься, — недовольно шепнула она, когда я оказался рядом. — Не стучи зубами, спугнёшь.
— Кого?! — ошалел я. Танюшка вытянула руку:
— Смотри, собака.
Я посмотрел и удивился, как сразу не заметил собаку. Она и правда была — я видел мощный куцехвостый зад, мохнатые ляжки… Здоровенная псина чего-то возилась в кустах, урчала, потрескивала ветками… Люди близко! Та-ак, это хорошо или плохо?.. Может, эти пчеловоды в гости явились?
Но я не успел додумать эту мысль. Мне внезапно стало жарко — так, словно я шагнул в парилку, которую не мог терпеть. Огромная собака… не просто огромная — непредставимо огромная, со странным окрасом…
В горле у меня засел плотный комок. В трёх шагах от нас возился среди дикой малины здоровенный бурый медведь. Довольный жизнью и счастливый.
Толкнуть Танюшку к балку. Там ребята, там ружьё… Главное, чтобы она не заупрямилась, бежала изо всех сил. Я тоже побегу, но не сразу. Может быть, успею добежать, а если нет… он отвлечётся нам меня, и у девчонки будет время убежать. Вот что главное. А там, может, ещё и мне повезёт.
— Тань, — я положил ладонь ей на плечо и приблизил свои губы к её уху, — это не собака. Это медведь.
Сказать «беги» я уже не успел. Медведь начал поворачиваться…
…Я никогда не слышал, чтобы Танька визжала. Ни-ког-да. Ни на Земле, ни здесь. Если становилось очень страшно, она закусывала губу, сужала глаза — и всё.
Она и сейчас не завизжала. Звук, который она издала, рождался где-то в ультра-звуковом регистре и уходил в инфразвуковой. Но на этом отрезке от звука затряслись ставни балка, а я присел, не понимая, что происходит и на том я свете — или ещё на этом?
Медведь тоже реагировал странно. Подскочив на всех четырёх лапах, он громко и испуганно рявкнул, собрался в комок и, словно брошенный с горы валун, с треском, хрустом и грохотом покатился через кусты, не разбирая дороги и легко переламывая деревца толщиной в две руки.
Танюшка заткнулась. Я ошалело моргал, и в голове почему-то была одна-единственная мысль: никто из наших наружу не выйдет. Нужна нечеловеческая смелость, чтобы рискнуть выйти, услышав снаружи такое. Всё ещё пытаясь восстановить мыслительный процесс, я шагнул в проложенный медведем туннель и скривился — там непередаваемо воняло, примятую траву уливал жидкий понос.
— Не ходи-и!!! — завопила Танюшка, вцепляясь мне в плечи.
— Да он уже к Балтике подбегает, — с трудом выговорил я и, оглянувшись, увидел, как по крыльцу ссыпаются все наши. Санек орал:
— Что случилось?!
— Ничего, — я вдруг ощутил какое-то подёргиванье внутри. — Тут был медведь, но Танюшка его убила, я думаю.
После этого я плюхнулся в мокрую траву и совершенно искренне заржал.

* * *

Танюшка буквально навязалась со мной — я, собственно, и не возражал, почему бы и не прогуляться по московским окрестностям? Арниса и Кольку Самодурова я тоже взял с собой.
Вадим со своими ушёл на час раньше. Выступили и мы — вдоль ручья, взяв направление на всё тот же поднимавшийся дымок с верхушки одного из деревьев. Колька с ружьём шагал по одному берегу, мы втроём — по другому.
Как-то неожиданно мы вышли в обжитые места. Ручей вдруг свалился небольшим красивым водопадиком на дно широкого оврага, заросшего ивняком — там текла речушка, уютно журчавшая на перекатах. Чуть в стороне через овраг был перекинут мостик, а за ним начиналась утоптанная тропинка. У самого её начала на разлапистом дубе были вырезаны две сплётшиеся спиралью змеи, повернувшие друг к другу головки.
Священные ужи — версия Игоря Мордвинцева насчёт прибалтов подтверждалась. Я мысленно перевёл дух — на карте Йенса не были обозначены здешние стоянки, мне вовсе не улыбалось встретиться с какими-нибудь ненормальными. А прибалты — это свои, из Союза. Хорошо бы ещё и вторая компания оказалась неплохой. Тогда точно можно тут поселиться, дружить домами… и как знать — может, Йенс-то и оказался бы неправ, а вот идея Сергея о создании государства обрела бы смысл.
Меня так подбодрила эта мысль, что я махнул рукой и весело, громко сказал:
— Пошли быстрей!

* * *

Вадим взял с собой двух Игорей — Северцева и Сморча, наотрез отказав всем девчонкам. Он собирался идти быстро — два десятка километров по лесу — это на пять-семь часов, зависимо от местности. Да на месте, да обратно… «Хотя, — с чёрным юмором подумал Вадим, — обратная дорога может и не состояться.»
Восход солнца застал их в пути, когда они шли просторной дубравой — красивый восход, словно солнце проникало в десятки резных витражей, дробя свой свет на колючие чёрно-золотые колеблющиеся отражения. Идти было не так уж трудно — легче, чем Вадим думал и рассчитывал — а солнечный восход резко повысил настроение.
Поэтому Вадим не сразу разобрался в ситуации, когда вылетевшая откуда-то спереди стрела вонзилась в землю у его ног — и закачалась солнечно-жёлтым, как небесный блик, оперением. Он две или три секунды просто смотрел на это оперение, осмысливая, что это не был промах — невидимый стрелок мог бы всадить стрелу ему в грудь, — а именно предупреждение. Оба Игоря, со свистом обнажив оружие, встали боками к Вадиму и друг другу, в плотный треугольник. Ощутив их плечи, Вадим обратился к лесу перед собой (чувствуя себя очень глупо):
— Кто там стреляет?
Ответ был ещё более странным. Из-за дубов впереди мягко и бесшумно выступил человек, одетый в грязновато-зелёную кожу — куртка, шнурованная на груди, узкие штаны, сапоги с отворотами, маска с отверстиями для глаз. На поясе висели длинный кривой нож и длинная шпага. Над плечом поднимались оперения стрел, в руках незнакомец держал средней длины полунатянутый лук со стрелой, смотревшей в землю — впрочем, в том положении, из которого оружие можно легко вскинуть и тем же движением выпустить стрелу.
— Дальше ни шагу, — грубоватым мальчишеским баском сказал зелёный незнакомец. — По крайней мере — пока не выясним, как и что.
— Эй, ты русский?! — обрадовался Вадим. Он ощутил боком, что Север плавно спустил в ладонь метательный нож. Если что — не факт, удастся ли лучнику выстрелить: эта мысль тоже успокаивала. Но Вадиму не хотелось бы, чтоб до этого дошло — тем более, что парень тоже мог быть не один.
— Русский, русский, — кивнула маска. — А вы, я вижу, тут недавно? Это ваш дым был около заброшенной башни?..

* * *

Тропка оказалась довольно хорошо утоптана и вообще производила впечатление часто используемой, не звериной, а вполне человеческой. Мы двигались по ней, если честно, совершенно дебильно — мы с Танюшкой с левого края, Колька — посредине и чуть впереди, Арнис — сзади; каждый сам по себе, в сущности, уже приучив себя к мысли, что нас ждёт приятная встреча с соотечественниками. Даже Арнис оживился — для него впереди находились соотечественники вдвойне…
…До сих пор не знаю, что же спасло Кольку. По всем параметрам засады он должен был получит аркебузную пулю в голову, в висок — но вместо этого камешек ударил его в правое плечо, и мы услышали его крик одновременно со щелчком спущенной тетивы.
И, как обычно бывает в таких ситуациях — я мгновенно увидел то, чего раньше в упор не замечал: фигуру мальчишки в кустах. Лицо не различалось в тени, но я видел, как он, одной рукой взводя аркебузу, другой подносит пулю к зарядному отверстию…
— Танюшка, назад! — яростно крикнул я, бросаясь вперёд и выхватывая палаш — между нами было метра три всего и, начни я расстёгивать кобуру нагана, он бы пристрелил меня в упор. — Арнис, прикрой её!
Мыслей сразу стало как-то много, но они не мешали друг другу. И что я так и не переделал кобуру удобнее; и что Танюшку я зря взял с собой; и что Колька не сможет стрелять из ружья с пробитым плечом; и что напавших на нас тут может быть много, — а главное, было недоумение: почему они на нас напали, не за негров же приняли?!
Мальчишка не успел зарядить оружие. Он поднял лицо — загорелое, но со светлыми глазами — и, что-то беззвучно крича, бросил аркебузу в меня. Я уклонился, а когда выпрямился — он уже выскочил из кустов, держа в левой руке большой, чуть изогнутый «по-ятаганному» нож, а в правой — короткий широкий меч. Распахнутая настежь джинсовая куртка мальчишки была надета на голое тело.
Первый рубящий удар едва не вышиб у меня из руки палаш; одновременно нападающий попытался достать меня ножом. Я отскочил, левой выхватывая дагу. За моей спиной кричали и лязгала сталь — да, этот парень не один, но мне некогда было даже оглянуться. Однако, какое-то внезапно вспыхнувшее чувство заставило меня нырнуть чуть в сторону — и короткий широкий нож, свистнув у моего уха, ушёл в кусты, срезая ветки. Но я и тут не смог оглянуться — оскалив зубы, мальчишка рубил крест-накрест, держа нож в опущенной левой руке — чуть наотлёте и остриём вверх. В глазах у него была такая ненависть, что я даже не возмутился, а удивился — за что?! Но мне уже не казалось, что это дуэль, как с немецким конунгом. Это была настоящая схватка, как с неграми — только опасней в сто раз…
Он в самом деле ударил ножом — я поймал выпад дагой и попытался вывернуть вражеское оружие, но не получилось — мальчишка отскочил.
И всё-таки отскочил он не как фехтовальщик — несобранно. А я атаковал сразу, без отскока, классической «стрелой» — с той быстротой и точностью, которые уже не раз приносили мне победы на спортивных соревнованиях.
Палаш вошёл мальчишке в грудь — точно посередине, над кулаком с зажатым мечом. Конечно, он умер сразу же, стоя — но мне показалось, что он успел вглядеться мне в лицо глазами, в которых ярость сменилась удивлением и тоской. Потом лицо мальчишки исказилось, на приоткрывшихся губах лопнул кровавый пузырь, и палаш вывернулся из моей руки под неживой тяжестью.
Я окаменел. Рот высох, как высыхает вода на раскалённом летним днём железе. Тело мальчишки не упало — завалилось в кусты, удержавшие его на весу, и теперь кусты раскачивались… а мне казалось — убитый пытается встать, подобрать выпавший из руки меч… Палаш торчал у него из груди — кажется, прошёл насквозь, и я почувствовал, как противно дрожат руки при одной мысли, что придётся дёргать оружие обратно.
Я отвернулся — слава богу, что отвернулся! Колька ландскеттой в левой руке бешено отмахивался от противника. Ну а Арнис… чёрт, он лежал ничком на тропинке! А Танюшка — её не было вообще!!!
Держа дагу уже в правой руке, я бросился на помощь Кольке. У его противника был хаудеген — односторонняя шпага с косо срезанным остриём, удивительно, как Колька — с одной рукой и своей короткой ландскеттой — вообще сколько-то против него продержался. Но, увидев меня с дагой, мальчишка прыгнул в сторону, в кусты. Колька тут же сел — по плечу у него, пропитывая одежду, текла кровь.
Я рванулся следом за убегающим, но оглянулся и скрипнул зубами. Арнис начал слабо возиться. Я в голос выругался и бросился к нему:
— Сейчас, сейчас помогу!..
У Арниса оказалась разбита голова — Колька, скрипя зубами, подал голос:
— Его… кистенём… Я перевяжусь, ты не беспокойся…
— Леший… — Арнис открыл глаза. — Прости… я ничего не сделал… её… утащили…
Я снова выругался, опустил его голову и рванулся к убитому мной. Выдернул у него из груди палаш (тело подпрыгнуло), вытер о куртку лезвие. Потом сдёрнул её — без малейшей брезгливости — и, на бегу скатывая её в валик, бросился к Арнису.
Тот приподнялся на локте и уже подтянул к себе валлонку. Он глядел на меня потемневшими глазами. Потом облизнул губы и сказал:
— Олег, не ходи один, — у него исчез акцент.
— А? — я подсунул ему под голову валик и придавил, нажав на грудь. — Полежи, полежи… Коль, ты как?
— Нормально, только пуля внутри, — Колька уже успел затянуть на плече обрывок своей рубашки. — Арнис прав, не ходи.
Они поняли всё раньше меня. До меня-то только сейчас дошло то, что я сам собираюсь сделать.
— Не ходи один, — повторил Колька, подбирая ружьё. — Я сейчас, погоди…
— Я тоже, — завозился Арнис.
— Идите обратно, — бросил я, отступая к кустам. Подобрал и засунул за пояс попавшийся под ногу нож убитого. — Идите обратно, за нашими. Идите!
Я повернулся и побежал.

* * *

Без маски «Лёшка Званцев из Мурманска» — так он отрекомендовался — оказался синеглазым широкоскулым мальчишкой лет пятнадцати. Он и его друзья попали сюда больше трёх лет назад — ну, основное ядро, от которого сейчас осталось не так уж много. Большинство из одиннадцати парней и восьмерых девчонок их команды прибилось к ней уже тут, далеко не все они были русскими. Кроме того, выяснилось, что и у них тут временная стоянка — они пришли с юга три дня назад и даже толком не исследовали местность, хотя побывали у башни и заметили ещё два дыма (один из них, как понял Вадим, был наш). Выяснилось, что Лешка хорошо знает Йенса, его конунга и всю их немецкую компанию — зимой немцы выручили их где-то в Крыму из заварухи с неграми, они месяц провели вместе в аджимушкайских пещерах. Сейчас Лешка направлялся на Северный Кавказ — зимовать, но, подумав, сказал, что в принципе можно зазимовать и тут, если ребята окажутся не против.

Помор Лёшка Званцев  

— Но вообще им не с чего против быть, — добавил он, шагая рядом с новыми знакомыми. Лук, сделанный из берёзы, сухожилий, можжевельника и стальных пластин, он нёс в руке, и стрела была готова, лежала на дуге. Рядом с ним Вадим чувствовал себя немного играющим в средневекового воина. Вот Лешка — настоящий. Наверное, впрочем, так казалось из-за одежды, и Вадим подумал ещё, что скоро (если останется жив) и сам будет выглядеть так же.
Они всей весёлой компанией, вчетвером, двигались в лагерь новых знакомцев.

* * *

Я никого не догнал — остановился примерно через два километра, задыхаясь от злости и обливаясь потом. Огляделся, рубанул можжевеловый куст — тот косо завалился в папоротник. Бешенство не оставляло меня. Я вслушивался, но в ушах клокотала кровь, и мне пришлось брести обратно к тропинке.
Мне не хотелось думать, что могло случиться с Танюшкой. Я заставил себя решить, что её утащили в лагерь. Но кто напал на нас?! Тут мне даже ничего не приходило в голову…
…Дорога была пуста, только труп всё ещё лежал в кустах. Я отметил, что на нём ещё вполне крепкие тяжёлые ботинки, туристские. Мои туфли сдаваться не собирались, но многим ребятам и девчонкам уже требовалась смена обуви. В том числе — и Таньке.
Я вздохнул. Сжал зубы, взглянул с прищуром в ту сторону, куда мы шли. И, расстегнув кобуру нагана, зашагал туда…
…Я прошёл около двух километров и увидел всех троих издалека — сперва они сидели на обочине, потом поднялись и встали поперёк тропинки. Оружие у них в руках было видно тоже издалека.
Я не остановился. Левой рукой достал револьвер, но курка взводить не стал. Рыжий мальчишка — младше меня, — стоявший с краю, держал в поднятых руках арбалет, заряженный ширококонечной стрелой. Двое других — светловолосые, мои ровесники или чуть постарше — приготовили клинки, такие же хаудегены, как тот, который я уже видел. Лица у всех троих были напряжённые и жёсткие, как выбитые на жести-бронзовке медальоны.
Я остановился в десятке шагов от них. Арбалет смотрел мне в грудь, и я отстранённо представил себе, как широкий крестовидный наконечник болта с заточенными гранями перьев пробивает мне грудную клетку и высовывает окровавленное жало из спины…
…Но я успею выстрелить три раза. Наверное, мальчишки прочитали это по моему лицу.
— Меня зовут Олег, — сказал я, и голос у меня сорвался, но никто из них даже не улыбнулся — над человеком с револьвером смеяться не хочется. — Если вы меня понимаете… если ваши друзья напали на нас на этой тропе, ранили двух наших и украли мою девчонку — я хочу знать, что вам нужно. Если не ваши — я прошу у вас помощи.
Стоявший в центре заговорил — и заговорил по-русски, с хорошо мне знакомым, хотя и не таким заметным, как у Арниса, акцентом:
— Мы вас сюда не звали, русские. Вы нам здесь не нужны.
— Да вы что, ребята?! — возмутился я. — С ума спрыгнули?! Мы же тоже из Союза, мы же из одной страны с вами! Вы, наверное, ошиблись…
— Вы решили нас и здесь достать? — процедил тот же мальчишка. Двое других молчали, мерили меня ненавидящими взглядами. — Русские свиньи!
Я стиснул зубы. Переждал и произнёс:
— Мне нужна моя девушка. Верните её.
Они переглянулись — точнее, переглянулись двое, рыжий продолжал держать меня на прицеле. На слух это был не литовский, я нахватался кое-каких слов у Арниса. Да я и не прислушивался — мной вновь овладело злое недоумение. Немцы из ФРГ с нами обошлись не то что мирно — по-дружески. А свои — блин, свои!!! — оказались такими сволочами! Я даже как-то не обратил внимания на то, кем они меня там обложили — и прервал их совещание:
— Моя девушка у вас, козлы?!
На меня вновь уставились все трое. Тот же, кто говорил со мной раньше, кивнул:
— У нас. Марюс велел тебе передать, русский, чтобы ты оставил на этой дороге всё своё оружие и шёл по ней. Через километр будет наше поселение. Там и поговорим.
Приступ злого страха за Танюшку бросил меня вперёд. Я скользнул под не успевший выстрелить арбалет, сбил рыжего плечом и, взяв на мушку отскочивших к обочине старших, процедил:
— Вы что решили, что я буду в мушкетёров с вами играть?! Дюма обчитались?! Я сейчас вас тут прибью всех троих, как мух, а потом…
— Если мы не вернёмся раньше тебя, — усмехнулся всё тот же мальчишка, — твоей девчонке оторвут голову.
Я прицелился ему в лоб:
— А если не вернёшься только ты? — спросил я. — Ты мне активно не нравишься, сволочь. Очень активно.
— Мы должны вернуться втроём, — вполне хладнокровно сказал он, хотя отчётливо побледнел. — Марюс хочет поговорить с тобой. Думай, русский.
Они повернулись и пошли. Рыжий на ходу разряжал арбалет. Я прицелился вслед из нагана — они это, кажется, почувствовали, но никто не оглянулся, и я убрал наган. Стоял и смотрел, чувствуя, что меня трясёт. Именно меня, не руки; я бы не промахнулся. А руки я положил на поясной ремень.
Надо было ждать наших. Но Танюшка была там, впереди, совсем близко. Она надеется, она же ждёт меня!
Я был на сто процентов уверен — ждёт.
Я заметил, что рефлекторно сжимаю и разжимаю кулаки. Если я приду — не факт, что её отпустят. Совсем не факт, даже… даже что она всё ещё жива… (Я ужаснулся этой мысли) Но если я не приду к ней — к ещё живой! — чтоб хотя бы встать рядом с ней, чтоб ей было не так страшно — как мне тогда вообще жить?
Как мне жить — без неё?!
Я начал сбрасывать снаряжение. Аккуратно сложил его — посреди тропинки. Переехать тут никто не переедет, украсть не украдут — а наши найдут и поймут…
Трофейный нож я сунул за опустевший ремень. И, подумав, надел перчатку — повинуясь невнятному наитию, боевому инстинкту — называйте это, как хотите.
Я сделал несколько шагов и на каждом шагу оглядывался. Я до такой степени, оказывается, сросся с этими клинками и стволом. Без них я чувствовал себя голым.
Нет, не оглядываться. Иначе я начну бояться. Может быть, так сильно, что уже не смогу пойти туда…
…Через десять минут, после двух поворотов тропки, я вышел на росчисть. Она кольцом окружала высившийся на холме частокол — плотный, с воротами, которые были заперты и в которые тропка упиралась. Из-за частокола поднимались два дымка, но ни за ним, ни вокруг никого не было видно. И звуков никаких не раздавалось тоже.
Страх, появившийся было, когда я делал первые шаги от оружия, сейчас пропал, стёрся. Абсолютное, холодное спокойствие снизошло на меня.
Я сделал по тропинке три или четыре шага и, остановившись, пошире расставил ноги, меряя взглядом частокол. И на нём, и вокруг него было пустынно. Меня не могли не видеть, несмотря на это — не может быть, чтобы «замок» не охранялся. А раз видят и не спешат открывать…
Я улыбнулся. Я заставил себя улыбнуться. Я постарался, чтобы моя улыбка выглядела максимально спокойной, наглой и вызывающей. Чтобы её увидели все, кто там есть и кто решил подержать меня у частокола, желая унизить и заставить поволноваться. Чтобы улыбка поджарила их, сволочей.
Потом я сел на пенёк и начал насвистывать сквозь зубы.
Наверное, они этого не ожидали. Через какую-то минуту глухо застучало — ага, это засовы снимают… Потом ворота с деревянным скрежетом распахнулись. Я не смотрел туда, но боковым зрением увидел, что выходят человек восемь, все — с оружием. Кажется, их задело, что я не обращаю на них внимания.
Если бы они знали, чего мне это стоило! Нет, у меня не было страха — ни капельки, ни крошки, нисколько. Но была злость — настолько сильная, что тряслись руки, а во рту и горле пересохло.
Если бы речь шла обо мне, я бы боялся. Конечно, боялся бы. Но речь шла не обо мне.
Я не встал, когда прибалты подошли вплотную и окружили меня кольцом. До кончиков их мечей было можно достать вытянутой рукой — и я вдруг подумал, что я дурак, что они сейчас просто проткнут меня… и всё.
Но вместо этого меня подняли — двое, за локти, сильно схватившись. Третий начал обшаривать меня, и я невольно скривился:
— У меня ничего нет. Я всё оставил.
— А это? — рыжеволосый мальчишка — тот самый — сдёрнул у меня с пояса большой нож. Он говорил сейчас с сильным акцентом.
— А это не моё. Вашего человека.
Рыжий передал нож другому парню. Тот осмотрел ножны, подвыдернул и с лязгом вогнал назад лезвие. Сказал своему соседу:
— Нож Яниса.
— Что ж по-русски? — спросил я, одёргивая одежду. — Позабыли свой язык?
Они рассмеялись. Тот, который рассматривал нож, холодно посмотрел на меня:
— Я литовец, а Велло — эстонец.
— Значит, без русского — никуда, — понимающе сказал я.
Похоже, они разозлились. Да не похоже, а так явственно, что я ещё раз решил — убьют. Но вместо этого меня просто толкнули в спину — и расступились.
Оказывается, пока мы беседовали о лингвистике, из ворот вышел ещё один персонаж. И теперь стоял вне круга, разглядывая меня.
Это был мальчишка постарше меня — и повыше, с длинными светлыми волосами, перехваченными кожаной лентой. Одна прядь словно бы специально падала на правую сторону лица до самого подбородка. Из «земной» одежды на нём оставались только шнурованные сапоги. А меч он держал на локте — длинный и узкий клинок без ножен венчала рогатая рукоять.
Видимый синий глаз мальчишки изучал меня пристально и невозмутимо.
— Марюс Гедрайтис, — сказал он. — Я вождь этих людей. Это я хотел, чтобы ты пришёл.
— Я пришёл, — ответил я, — и без оружия. Отпусти девчонку.
— Ты русский? — вместо ответа спросил он.
— Да.
— Откуда?
— Ты не знаешь, это маленький город… Отпусти девчонку.
— Я не люблю русских, — он словно не слышал меня. — Они из моих мест живыми не уходят.
— Послушай, — я внезапно ощутил сильную усталость и захотел спать, — я бы мог придти сюда не один. Я мог бы сжечь вашу хибару. И устроить бойню. Но мы не хотим драться с вами или задерживаться на ваших, — я выделил это слово, — землях. Янис — тот парень, которого я убил — напал на нас первым. Мы вам ничего не делали. Отдай девчонку, и мы уйдём.
За моей спиной засмеялись. Синий глаз обратился туда — смех отрезало, как ножом. Мальчишка вновь неспешно перевёл взгляд на меня.
Неприятный взгляд. Взгляд…
Да, понял я. Он ненормальный. Из тех шизиков, которые способны подчинять себе волю других людей и лепить из неё, что им угодно.
— Ты хочешь меня убить? — прямо спросил я. — Тогда ты получишь войну. Уверен, что сможешь её выиграть? Лучше отпусти девчонку, и мы уйдём.
Марюс улыбнулся. Хорошо так, по-доброму.
Страшно.
— Её отпущу. Как обещал. Но тебя убью.
Краем глаза я увидел, что в воротах стоят несколько девчонок — тоже с оружием. Безоружной среди них была одна Танька — светловолосая девчонка, такая же рослая, как и моя подружка, держала у её бока широкий нож.
Татьяна глядела на меня остановившимися от ужаса глазами. Я ободряюще кивнул ей и вновь повернулся к Марюсу:
— Убить? Мою жизнь в обмен на её? — Марюс кивнул. Я пожал плечами: — Хорошо. Я согласен.
— Олег! — закричала Танюшка. — Не смей! Не смей, слышишь?! — блондинка дёрнула её обратно и быстрым движением приставила нож к горлу. Танюшка закрыла глаза и оскалила зубы в гримасе отчаянья.
У меня перехватило дыхание, и Марюс поймал мой взгляд это было плохо — его глаз коротко сверкнул, и он, не поворачиваясь, скомандовал:
— Райна, убей её. И его — убейте.
Он понял, что меня нельзя оставлять в живых — и Танюшку нельзя отпускать тоже. Прочёл по глазам.
А я подумал, что, даже если меня сейчас ударят в спину несколько клинков, если Марюс выставит навстречу свой (а он успеет!) — я всё равно успею добраться до него. И напружинился, чтобы сделать это — последнее в моей жизни дело…

Будем друг друга любить —
Завтра нас расстреляют.
Не пытайся понять — зачем,
Не пытайся понять — за что.
Поскользнёмся на влаге ночной
И на скользких тенях, что мелькают,
Бросая тревожный свет
На золотое пятно.
Встань, встань в проёме двери —
Как медное изваянье,
Как бронзовое распятье —
Встань, встань в проёме двери…
Когда-то я был королём,
А ты была королевой,
Но тень легла на струну —
И оборвалась струна.
И от святой стороны
Нам ничего не осталось —
Кроме последней любви
И золотого пятна…

Владимир Бутусов

* * *

Сергей даже не пытался никого оставить в лагере — ни раненых Саню и Олега Крыгина, ни девчонок. Только морщился, когда Андрей Альхимович орал на Арниса и Кольку, что они дебилы и что должны оставаться, а до этого не должны были бросать Олега. Логики в этом не было никакой. Поэтому Сергей подошёл и дёрнул Андрея за плечо:
— Хорэ тебе. Спешить надо, а мы тут отношения выясняем.
Андрей опомнился. Никто толком не знал, что за противник им встретился, даже не знали, где располагается вражеский лагерь.
Знали одно — друзей надо выручать, чего бы это не стоило.
— Хоть бы знать, с кем дело имеем, — Санёк проверил двустволку, которую отдал ему Колька. — Патроны давай, сыпь в карман…
— Ты особо не трать, — Колька — с плечом, перевязанным уже по-настоящему, озабоченно следил за его действиями.
— Не бэ. Ни одна картечина даром не пропадёт по махновским гадам…
— Давайте скорее! — бушевал Сморч. — Ну чего ждём, бежать надо, их там, может, уже это…
Девчонки дружно попёрли на Сморча, угрожая физической расправой, снова поднялся гвалт, и Сергей заорал, срывая голос, команду на выступление.
— Вадим-то где у нас? — уже на ходу спросил Игорь Басаргин. — А если тоже в ловушку попал?
— Не ной, Басс, — хмуро сказал Сергей.
И мрачно лязгнул палашом в ножнах.

* * *

Рукой в перчатке я перехватил лезвие нацеленного мне в грудь меча. Глаза хозяина клинка округлились, он дёрнул оружие на себя, но вяло, а остальные вообще не прореагировали — не ожидали! Я швырнул прибалта через себя, пригнувшись и одновременно вырвав у него меч, который полетел в светловолосую Райну, размахнувшуюся для удара в бок Танюшке!
Я не мог убить девчонку. Ну никак не мог! Но меч ударил Райну рукоятью в лоб, и она рухнула наземь, разбросав руки и выронив нож. Танюшка оттолкнула — ногой — ещё одну, подхватила из её ножен длинный нож. Я уже бежал к ней, на ходу уклонившись от брошенного топора. Поднял меч и, ощутив спиной резко ходящие лопатки Танюшки, испытал невероятное облегчение — словно всё уже кончилось.
— Ты цела? — спросил я через плечо.
— Да, — выдохнула Танюшка. — Я знала, что ты придёшь.
— Не бойся, всё будет хорошо.
— Я знаю.
К нам подходили со всех сторон — мальчишки-прибалты, держа в руках оружие. Лица у них были… ну, что там объяснять.
— Дурная шутка у тебя вышла, Марюс, — стараясь говорить ровным голосом, обратился я к их вождю. — Ну что? Приказывай расстрелять нас из арбалетов.
Марюс поднимал на ноги мотающую головой Райну. Особого раскаянья я не ощущал, но был рад, что не убил её.
А ещё — приходило удивление, что у меня всё получилось. И непонимание — ёлки-палки, а как у меня это получилось?! Как в кино.
Только вот счастливого конца, похоже, всё-таки не будет. Если не считать… да, если не считать, что я — с Танюшкой.
Меч был легче моего палаша, короче и шире, а рукоятка — какая-то неудобная. А, неважно… Я ощущал почти нетерпение — скорей бы нападали, что ли…
Они медлили. Скорей всего, мои решительные действия произвели на них впечатление, никто не хотел попасть под меч первым.
И Марюс одним точным движением перекинул свой меч в руку. Раскрутил его. Сделал короткий жест левой рукой. А потом широкими шагами пошёл ко мне сквозь раздавшееся кольцо своих людей.

Верный друг — вот седло!
В путь — так вместе!
Верный друг — вот весло!
В путь — так в путь!

Пуля спела — что ей за дело,
Какой у песенки конец?!
Похоже, друг попал
На тот весёлый бал,
Где пляшет сталь, поёт свинец!
Наши души морям и суше
Возражают в часы разлуки —
Эта детскость — конечно, дерзость,
Но не чаем души друг в друге,
А стало быть,
а стало быть,
а стало быть — вперёд!

Добрый гений от приключений
Когда же молодость сберёг?!
В любые времена
Дуэль всегда одна:
Иль благородство — иль порок!
Мал наш опыт — но конский топот
Отличаем от честной скачки!
Взором свежим — авось отрежем
Грязь от правды, а ложь от сказки,
А стало быть,
а стало быть,
а стало быть —
вперёд!

Верный друг — вот седло!
В путь — так вместе!
Верный друг — вот весло!
В путь — так в путь!

Юрий Ряшенцев

* * *

Из одиннадцати парней и восьми девчонок восемь и шесть соответственно были русскими. Ещё один парень и одна девчонка были сербы, двое других парней — австриец и чех, ещё одна девчонка — датчанка.
Их команды, группы, отряды, племена, компании погибли в схватках с неграми в разное время и в разных местах (австриец кочевал по белу свету одиннадцатый год!), а они сами прибились к Лешке Званцеву. Вадим ещё в пути начал догадываться, что поморский мальчишка тут главный.
Лагерь был разбит на холме — умело, со знанием дела и — как заметил Вадим — с расчётом на оборону. Постовых не наблюдалось, но, попав внутрь, гости поняли, что подходы к холму видны отовсюду.
Собрались все. «Местные» девчонки с интересом посматривали на парней, особенно на невозмутимого Северцева. Мальчишки оценивающе сравнивали оружие. Вадим, кстати, заметил, что на распорках у костровой ямы висят… доспехи. Явно самоделковые, но внушительные — кожаные куртки из сшитых или склёпанных слой на слой толстых полос, деревянные или костяные наручья, шлемы из жёстко выдубленной кожи…
— Помогают? — спросил Сморч у такого же рослого и крепкого, как он сам, парнишки. Тот пожал плечами:
— Да в общем да…
Они тут же отошли в сторону, ведя оживлённый разговор об оружии и доспехах.
Меню оказалось не хуже и не лучше, чем то, к которому успел привыкнуть Вадим. Точно так же пожаловались на отсутствие хлеба, но одна из девчонок добавила, что на Кубани есть поля с дикой пшеницей и рожью. Кто-то добавил, что есть они и в других местах. А кто-то настаивал даже, что есть группы, которые имеют настоящие поля, «культурные».
— Это на одном месте жить надо, — усмехнулся Лешка. — Мы такого не любим, да и мало кто любит.
Потом она рассказал вопреки своим же словам, как два года назад они были в Голландии, где на островах посреди болот живут около сотни человек. В основном — голландцы, но есть и другие; им тоже предлагали остаться. Парнишка-чех — лет тринадцати, очень курносый и черноволосый, но с ярко-синими глазами — рассказал, что он со своими друзьями (они были уроженцами Ческе-Будейовице и попали сюда во время турпохода по Шумаве) тоже пытался устроиться на постоянное место жительства в родных местах, но зимой на них напали негры.
— Они и зимой воюют?! — неприятно поразился Вадим. Чех кивнул:
— Да, и они неплохо одеты…
Потом он добавил, что в то утро все его друзья погибли, а он сам был ранен. Негры сочли его мёртвым, спокойно пояснил чех, нагнул голову и показал чудовищный шрам слева на шее. А потом его — уже обмороженного и почти умершего от потери крови — нашли Йово и Званка, сербские ребята, пробиравшиеся с юга. Они его выходили, а весной присоединились к русским уже втроём.
— Ну что, сегодня заночуете у нас, — предложил Лешка, — а завтра отправимся делегацией к вам.
— От нашего стола — вашему столу, — со смехом добавил кто-то.
Вадим хотел уже было согласиться, но с вершины одного из дубов вдруг раздался режущий разбойничий свист. Все повскидывали головы — гости только теперь заметили, что там среди веток надёжно устроился почти невидимый снизу часовой. Он махал рукой куда-то на север.
— Горит! — крикнул он, свешиваясь вниз и не опуская руки. — Горит!

* * *

— Ты ловкий, — Марюс остановился в трёх шагах от меня. — Но это тебя не спасёт. И девчонку твою не спасёт. Но её мы теперь убьём не сразу. Да и тебя тоже, чтобы ты послушал, как она будет орать.
— А вот за эти слова, — я почувствовал, что улыбаюсь, — я тебя убью, Марюс. Я сказал.
Очевидно, он мне поверил. Да я и сам себе поверил — уж больно увесисто у меня это получилось, на Земле, где я бросался такими обещаниями в шутку, ни за что так не вышло бы.
— Мёртвые не убивают, — сказал Марюс.
Короткий вскрик заставил всех обернуться. Рыжий арбалетчик падал — ничком, из затылка у него струйкой била кровь. Прибалты непонимающе озирались… а из-за кустов у поворота дороги со страшным рыкающим криком «Р-рось!!!» высыпали какие-то вооружённые люди.
Даже я их сперва не узнал, а ещё мне показалось, что их страшно много. Интересно, что я понял, кто это, услышав знакомый мне грохот Колькиной «зброёвки».
Марюс что-то прокричал, и прибалты бросились к воротам. Двое кого-то тащили… На нас с Танькой внимания не обращали даже свои; пробежавший мимо Игорь Мордвинцев метнул топор в чью-то спину… Но к воротам не успели — они уже закрывались, с частокола свистнули несколько стрел, кто-то из наших закричал, и я пришёл в себя уже за кустами. Сергей, тряся меня за локти, орал:
— Живой?! Живой?!
— Где Танюшка?! — я оттолкнул его. Татьяна подошла неуверенно, даже чуть покачиваясь, и я…
И я её обнял. А она вцепилась в меня.
Вокруг запалено дышали наши ребята, но мне казалось, что мы одни на целом свете. Потом где-то рядом кашлянул Санёк и сказал:
— Вот твоё оружие…
…Застреленный Ленкой Рудь из арбалета рыжий и ещё один, которого зацепил картечью Саня, лежали неподвижно. Тот, в которого попал топором Игорь, тоненько плакал и пытался ползти к воротам, но у него не действовали ноги и руки. Зрелище было ужасным. Наши девчонки смотрели на Игоря волчицами, он сам кусал губы и, кажется, еле сдерживал слёзы. Одиноко звучал голос Арниса — держась за перевязанную голову, он пытался «наладить контакт» с соотечественниками.
Стрела угодила в Кольку — сегодня ему не везло. Попала в правое бедро, он, скрывая испуг и боль, старался равнодушно следить за тем, как Олька, сидя на корточках, готовится его оперировать.
— Я с плеча начну, — ласково сказала она, — пулю-то надо вытащить… Ты не бойся, я быстро всё сделаю…
Валька Северцева — с аркебузой на коленях — уже открыто сидела возле Кольки, следя за ним жалобными глазами.
— Упёрлись, — Арнис подошёл ко мне. Глаза он прятал — наверное, всё ещё чувствовал себя виноватым. — Только ругаются.
— Они что, вообще с ума спятили?! — у меня прорвалась наконец злость. — Напали, чуть не убили… Что им нужно?! Мы же из одной страны, чёрт бы…
— Понимаешь, Олег… — он наконец глянул мне в глаза — печальным взглядом. — Ну если честно — у нас не любят русских. Очень многие не любят. В Прибалтике. Я просто не рассказывал.
— Да за что?! — завопил я. Арнис отвернулся. Я махнул рукой. Потом дёрнул его за плечо: — Скажи им, в конце концов, чтобы забрали своего, ну невозможно же слушать!!!
Арнис закричал — сорвано и зло, непохоже на себя взмахивая рукой. Потом быстро присел — в дерево у его щеки вонзился (и даже не задрожал, так глубоко вошёл!) арбалетный болт. Хлопнула аркебуза Танюшки — моя подружка выстрелила в ответ тут же.
— Надо поджечь частокол, — сказал, подходя, Олег Фирсов. — Подпалить на… — он покосился на Танюшку и энергично закончил: — И дело с концом!
— Дуб, — ответил Сергей. Он подошёл неслышно и встал рядом. Фирс немедленно оскорбился:
— Чего?!
— Дуб, — терпеливо повторил Сергей. — Частокол сделан из дуба, чтобы его поджечь, нужно под стеной разводить настоящий костёр. Мне вообще кажется, что нам надо просто уходить.
— Нет, — отрезал я. Сергей удивлённо посмотрел на меня, его глаза потемнели.
— Что так? — медленно спросил он.
— Я кое-что кое-кому обещал, — пояснил я. — Но я никого не тащу с собой.
Сергей промолчал, отошёл, держа руку на оружии. Я вернулся к Арнису.
— Иди отдохни, — сказал я ему. Литовец молча набычился и остался на месте. К нам подбежал Щусь — взволнованный, но докладывавший весьма чётко:
— Это, сюда через лес, Санёк сказал, идут люди. Не негры, много, и наши с ними, Санек сказал, что Сморч — точно.
— Они что, взяли наших в плен? — насторожился я, уже не ожидая от жизни ничего хорошего. Щусь растерянно задумался, потом решительно замотал головой:
— Нет, они просто вместе идут.
— Чёрт… — почти простонал я. — Сергей! Посмотри тут! Щусь, пошли глянем.
Он зарысил впереди меня.
Санек стоял, героически скрестив руки на груди, около опушки. Отсюда отлично было видно, как через пустошь метрах в ста от нас идут люди — много, десятка полтора, все с оружием, Щусь рассказал точно. Я узнал и Вадима, и Сморча, и Севера — и тоже точно, они шагали вместе со всеми, держа оружие наготове, и Вадим нам активно замахал.
— Так, — вбил я гвоздь, ощущая резкую радость. — Кажется, к нам идут союзники.

* * *

Вообще говоря, я — мы — не вправе были ожидать от пришельцев какой-либо помощи — с какой стати им было влезать в совершенно постороннюю распрю? Что с того, что они русские — после конфликта с прибалтами моя вера в соотечественников сильно пошатнулась… Но совершенно неожиданно выяснилось — стоило мне назвать имя Марюса! — что его хорошо знают и новоприбывшие. Более того — у ребят Лёшки Званцева оказались какие-то счёты с прибалтами, историю которых они отказались освещать подробно. Но счёты были, судя по всему, глубокие и серьёзные. Кто-то даже радостно пробормотал: «Вот они где обосновались…» А скуластый Лёшка объяснил мне:
— Эти прибалты — сволочи.
Арнис, кажется, не услышал. Но я спокойно предупредил, глядя прямо в глаза помора:
— Вон тот мой парень — литовец.
— Я сказал — эти прибалты, — тоже не отвёл взгляда Лешка.
Раненый топором мальчишка снова закричал — жалобно, сорвано, уже совсем не по-человечески. Лешка подошёл к кустам, примерился взглядом и вдруг выпустил стрелу — по дуге вверх.
Я видел, как она, набрав скорость в падении, вошла точно между лопаток раненого. Почти до оперения. Руки и ноги мальчишки дёрнулись, и крик оборвался. Лешка хладнокровно достал ещё одну стрелу и выпустил её в частокол — она свистнула между заточенных верхушек двух брёвен. В ответ выстрелили из арбалета. Лешка засмеялся:
— Ну, они наши, — сказал он мне. — Ты давай со своими оставайся тут, а мы пойдём на другую сторону, зажмём кольцо и… — он сделал жест, словно отрывал кому-то голову.
Меня даже немного покоробил этот жест и беспечный тон. Я уже попривык к мысли об убийстве негров, я охотно прикончил бы этого ненормального Марюса… но там же были ещё мальчишки и девчонки, совершенно обычные, живые…
Этот Лешка смотрел понимающе. И я, разозлившись сам на себя, деловито спросил:
— Мы что, их будем измором брать? У них, наверное, запасы…
— Не измором, — возразил Лешка. — Стемнеет — подожжём частокол.
— Ха, — вырвалось у меня. — Спичками? У меня ещё зажигалка есть…
— Работает? — слегка завистливо поинтересовался Лешка. — Нет. У нас есть смола в глиняных горшочках. Как гранаты зажигательные…
…До темноты мы шлялись под стенами. Никто не стрелял, хотя временами за частоколом виднелось движение. Я согнал всех наших раненых — Кольку, Арниса, даже Саню с Олегом Крыгиным — подальше и отдал под свирепый контроль девчонок, которые, дай им волю, и абсолютно здоровых уложили бы на долгий отдых. Кое-кто отправился на охоту, и ещё до темноты горел костёр, а на нём (точнее — под ним, в земляной печке) пеклось мясо. Наши успокоились, стянулись к огню. А я продолжал стоять за кустами, рассматривая частокол.
Меня так увлекло это занятие, что я не заметил, как подошла Танюшка. Обратил внимание только когда оказалось, что она стоит рядом.
— Я не спросил, — вырвалось у меня. Танюшка кивнула. — Тебя не тронули?
— Я даже не успела толком испугаться, — призналась она. Потом добавила: — Я испугалась, когда увидела, что ты пришёл. Один, без оружия…
— Они так сказали, — пояснил я. — Я даже не думал, что буду делать. Просто пришёл, а потом всё само получилось.
— А если бы наши не успели? — Танюшка вздохнула, поправляя перевязь корды за плечами.
— Но ведь успели же…
— Но если бы? — настаивала Танюшка.
— Я бы погиб раньше, чем убили тебя, — я сказал это и, смутившись, уставился на носки своих туфель. Попросил жалобно: — Тань, хватит, ну чего ты какую-то ерунду спрашиваешь…
— Не ерунда это, Олег, — слегка поучительно заметила Танюшка. И замолчала, рассматривая верхушки деревьев.
У меня не нашлось, что сказать. А Танюшка присела на полуповаленный ствол и похлопала возле себя. Я сел тоже, вытянув ноги и положив палаш поперёк колен. Так мы и сидели, молчали и любовались тем, как солнце садится за прибалтийский форт. Дымок в вечернем свете стал лиловато-розовым, очень отчётливо разносились звуки.
— Дождь будет, — сказал подошедший Вадим. Он держал меч на предплечье, без ножен.
— Ты тоже против? — поднял я голову. — В смысле — против штурма?
— Ничего я не против, — флегматично ответил он. — Можем и возьмём.
— Раньше за тобой такой агрессивности не наблюдалось, — заметила Танюшка.
— Ладно, стоп, — попросил я и, встав, оперся ладонью о дерево, возле которого стоял Вадим. Понизил голос: — Раз уж ты с этим Лешкой первым повстречался, то постарайся ещё одну вещь сделать, — Вадим изобразил полное внимание. — Постарайся узнать, что у него и его ребят такого против Марюса.
— Узнать? — уточнил Вадим. Хмыкнул и кивнул: — Ладно, попробую и доложу. Сейчас и начну.
Он ушёл, а мы вновь остались одни. Я больше не садился. Танюшка, глядя в сторону частокола, вздохнула:
— А мы сильно изменились. Сильно-сильно… даже страшно немного.
— Не немного, а очень, — вырвалось у меня, и я на секунду почти решил, что уведу ребят из-под этих стен.
Но только на секунду. Потому что тут было нельзя прощать нанесённых обид. Никому и никогда — а они обидели Танюшку. Даже не меня…
…Вадим с Лешкой подошли через двадцать минут. Вадим остановился подальше, делая вид, что он тут посторонний. А наш неожиданный союзник подошёл вплотную.
— У нас всё готово, — сказал он. И вдруг добавил: — Было время — и не очень давно — когда мы с этим Марюсом пересеклись на берегах Балтики. Прибалты напали на наших девчонок в лесу. Одну убил. А другую сперва изнасиловали. Убили потом. И не сразу… Потом я потерял двух ребят, когда пытался отомстить. Но этот Марюс всё равно вывернулся… Я и не знал, — лицо Лешки ожесточилось, — что мы стоим лагерем буквально рядом с ним!
— Слушай, Леш, — осторожно начал я, — а тебе не кажется… ну, диким, что ли, всё это? Мы воюем с неграми и тут же — сами с собой.
— Я этого не начинал, — отрезал Лешка. — Ну что, вашим раздавать смолу?

* * *

Это было даже красиво — летящие в вечернем небе кометы, рассеивающие свистящие огненные капли. Потом эти кометы падали — некоторые за частоколом, некоторые разбивались о него, и по кольям текло янтарное пламя. Мы услышали крики. Очевидно, внутри если что и загорелось, то это быстро потушили. А вот с кольями они ничего сделать не могли. Кто-то высунулся было над остриём, но в него точно вонзилась стрела, и тело повисло между зубцами. Я видел, как оперенье стрелы вспыхнуло.
— Сейчас займётся, — сказал Лешка. — Дуб не дуб, а всё равно займётся.
В частокол — на этот раз именно в частокол — точно ударилась вторая — последняя — порция горшков, и ещё в полудюжине мест начал расползаться тягучий медленный огонь. Изнутри принялись стрелять из арбалетов вслепую, но неудачно — попробуйте делать это, если находитесь фактически внутри разгорающегося огненного кольца!
— У них там девчонки, — сказал Сергей, стоявший рядом со мной с обнажённым палашом. — У них там девчонки…
— У меня тоже есть девчонка, — сказал я, не думая, услышит Танюшка, или нет.
Частокол занимался. Где-то в стороне ударила Колькина двустволка, кто-то закричал.
— Опять тушить попытались, — заметил Андрюша Соколов.
— Скорее просто бежать, — ответил Лешка. — Ладно, сейчас разгорится — и начнём. Потихонечку… А девчонки, Сергей — ты ведь Сергей? — они тоже будут сражаться. Ведь ваши стали бы? И наши бы стали, и все тут сражаются… Ага, это вот уже дерево горит, — удовлетворённо добавил он. — Мы вот таким манером… не помню уже, когда — у негров на Украине лагерь сожгли. Ох, повеселились тогда…
— Да почти в самом начале, года три назад, — вставил новый знакомец Сморча, крепыш, которого звали Ромкой. Подбежал австриец Клаус и сообщил, что с другой стороны частокола уже полыхает вовсю.
И вот тут меня что-то толкнуло.
— Я пойду туда, — сообщил я и двинулся за кустами, слыша, как Лешка сзади напевает:

— И когда оборвутся все нити,
И я лягу на мраморный стол,
Я прошу вас,
Не уроните — бум! —
Моё сердце на каменный пол…

Песня была знакомая. Тщетно стараясь вспомнить, откуда же я её знаю, я не заметил, что следом увязалась Танюшка…
…Чёртов инстинкт меня не подвёл. То ли там частокол оказался послабее, то ли прибалты его обрушили сами. На горящих обломках и возле них сражались несколько пар и групп, сложно было даже понять, кто где. Возле пламени темнота казалась ещё гуще, но я увидел возле самого пролома Марюса. Сжимая в одной руке меч, он другой тащил Райну.
— Стой! — крикнул я. Марюс повернулся. И увидел меня. Даже в неверном свете огня, даже на расстоянии я увидел в глазах прибалта злое отчаянье. — Стой, Марюс! — я перескочил через горящее бревно. — Мы ещё не договорили.
Марюс оттолкнул Райну. Та остановилась около горящего пролома. Я шагал к нему, доставая дагу.
— Не трогай её, — попросил Марюс, кивнув в сторону Райны, следившей за мной стеклянными глазами. — Тебе я нужен.
— Где-то я это уже слышал, — заметил я в ответ. — Но ты не бойся. Мне она и правда не нужна. Можешь считать, что я играю в рыцарей, но ты прав — мне нужен ты.
— Я вот он, — Марюс достал длинный нож.
— Ты сам виноват в том, что происходит, — сказал я. — Можно было кончить дело миром, если бы не ваша ненависть.
— Да, я ненавижу вас, русских, — Марюс улыбнулся. — Вот за это им ненавижу — за то, что вы даже не понимаете, почему вас ненавидят.
— Понимаю, — жёстко ответил я. — За то, что я не проткнул твою девчонку. Ещё там, около ворот. За это действительно стоит ненавидеть. Особенно если сам поступаешь по-другому… Но я тебе сейчас ещё добавлю причин для ненависти. Если победишь — можешь убираться. С ней.
— Райна, — сказал Марюс, — подожди. Сейчас мы уйдём.

* * *

Прижав тыльную сторону ладони к губам, Танюшка молча смотрела, как под наклонившимся полыхающим частоколом в багряных и чёрных тенях быстро и страшно перемещаются две лязгающих сталью фигуры. В левой руке Марюса — опущенной по телу — алым сверкал длинный и широкий, чуть изогнутый нож. Марюс не бил им, но этот нож был страшным — отблески пламени косо ложились на его перекошенное лицо, на искривлённый рот, выплёвывавший при каждом ударе: «Ыарх!.. Ыарх!.. Ыарх!..»
«Звиаг!.. Звиаг!.. Звиаг!..» — отзывалась, брызжа искрами, сталь. Левую руку Олег держал за спиной. Удары и отбивы были молниеносны. Нет, совсем не так дрался Олег на дорожке — как раньше это видела она. Общим осталась лишь быстрота.
Олег стремился убить. Даже с немцем он дрался не так на том поединке. «А ведь это… из-за меня! — поняла Танюшка и, ощутив странную гордость, выругала себя: — Дура, эгоистка чёртова! Он же жизнью рискует! По-настоящему!»
Отскочили. Марюс вдруг превратился в чёрно-алый волчок, страшно вскрикнула сталь. Танюшка закусила губу — широкий нож мелькнул у живота Олега, но из-за его спины выметнулся кулак в перчатке с зажатым шведским хватом дагой — выбитый нож полетел по воздуху и со стуком вонзился в горящие брёвна. Дага перевернулась по-испански — и пропахала кровавую черту по правому боку литовца, снизу вверх. Марюс отскочил, сгибаясь, прижимая к располосованному боку локоть, меч его опустился.
Олег нанёс страшный удар — отвесный, сверху вниз. Марюс вскрикнул — меч вылетел из его руки, выбитый попаданием выше эфеса. Палаш Олега упёрся в горло Марюса — под челюсть — и поднял литовца на ноги. Несколько шагов назад — Олег напирал, заставляя Марюса пятиться.
— Дай мне поднять меч, — услышала девчонка голос литовца.
— Не нужен он тебе, — Олег довёл Марюса до частокола — брёвна пошатнулись, посыпалась горящая щепа; Олег на миг отстранился, и Марюс, пригнувшись, молнией бросился на него, ударил плечом в живот, свалил. Они вместе покатились по склону. Частокол, с натужным скрежетом выдрав из земли основание, рухнул в облаке легких искр, метнувшихся в небо. Если бы не Марюс — так подумать! — пылающая масса прихлопнула бы обоих, как мух…
Марюс был сильнее, но быстро слабел от раны. Дагу Олег потерял, однако в какой-то момент, действуя ногами, как кот в драке лапами, отшвырнул пытавшегося задавить его весом Марюса, прыгнул сверху — плашмя, как на мягкий матрас, — а в правой руке мелькнул быстро выхваченный метательный нож. И исчез — Танюшка не сразу поняла: Олег ударил ножом с такой быстротой и силой, что рука стала невидимой. Ноги Марюса дёрнулись. Олег оттолкнулся рукой от земли и, тяжело встав, начал замедленными движениями растирать лицо обеими ладонями.
Он не видел того, что видела Танюшка. Как Райна, вырвав из упавшего бревна нож Марюса, вонзила его себе в грудь обеими руками. Постояла и рухнула навзничь.
Олег не обернулся.

Раскинув стынущие руки,
Не видя неба в серой мгле,
Уже на том краю разлуки
Убитый мальчик на земле.

Он, может, сам во всём виновен
И получил, что заслужил —
Но ток живой, горячей крови
Не дрогнет больше в руслах жил.

Пусть оправдают. Пусть осудят.
Ему едино. Он ушёл.
Теперь отгадывайте, люди,
Кому с ним было хорошо…

А он не может оглянуться
Из-за последнего угла
И обмереть, и ужаснуться
Своим чудовищным делам.

Нам словно мало тех напастей,
Что посылают небеса —
С какой неодолимой страстью
Себя двуногий губит сам!

Пока ты жив — ещё не поздно
Начать с начала бренный путь.
Там, наверху, сияют звёзды.
Там, дальше — есть ли что-нибудь?

Дано ли будет нам обратно
Сойти во славе бренных тел,
И смыть всю грязь, и выжечь пятна,
Что в этой жизни не успел?

Иль, может, вправду наше семя
Бессмертным спит в кругу планет
И ждёт, когда наступит время,
И прорастёт… А если — нет?!

А вдруг в последний раз, не в первый
Вершится жизни кутерьма —
И впереди лишь тьма и черви,
А рай и ад — игра ума?!

А вдруг не будет ни возврата,
Ни похвалы, ни укоризн, —
Куда, зачем, на что потратил
Одну-единственную жизнь?!

Игорь Басаргин

* * *

У Лешки погиб один человек. У нас убитых не было, даже серьёзно поцарапан никто не оказался. И в плен никто не попал — из прибалтов. Зря беспокоился о девчонках Сергей. Они не вышли из горящего форта.
Вот и решение проблемы, думал я, сидя на бревне, дымившемся с одного конца. Я устал так, что даже язык не ворочался. Начинало рассветать, а мне больше всего хотелось спать, спать и спать. Я смотрел, как ребята Лешки хоронят своего убитого у тех самых кустов, где мы с Танюшкой стояли перед штурмом. Трупы прибалтов бросали туда, где всё ещё горел хороший огонь, и я подумал, что впервые чувствую, как пахнет горящий человек. Сколько раз читал в книжках… Вот он, этот запах, сопровождающий нередко описания приключений, про которые так интересно было читать… Противный? Да нет, сладковато-удушливый, вот и всё — а горло сжимает, только когда задумаешься, что это горит.
Ни в одной книжке не написано, какое безразличие и какая усталость наваливаются на того, кто остался жив после очередного приключения.

У подошедшей Танюшки в руке был мокрый платок. Я сперва не понял, что она хочет делать, а она, присев рядом, начала стирать с моего лица копоть. Очень аккуратно и… нежно. Да, нежно. Я немного расслабился и почти замурлыкал. Мне очень хотелось сказать Танюшке что-нибудь приятное и значительное — но, встретившись взглядом с глазами Танюшки, я промолчал. Зачем говорить, когда и так всё ясно?
Подошёл Лешка. Я с неудовольствием покосился на него, потому что Танюшка встала. И встал сам.
— Ты его убил, — почти обвиняющим тоном сказал Лешка. — Ты убил Марюса.
— Та девчонка, которую изнасиловали и убили, — я оперся ладонью о дерево, — она была твоя девчонка?
Лешка вскинул голову, и я поразился (и испугался!) тому, как сверкнули его глаза.
Раньше я и про такое читал только в книжках.
— Ты догадливый, — нейтрально сказал он.
— Тогда ты поймёшь, — не обратил я внимания на его реплику, — почему я его убил… Скажи, — продолжал я, — тебе встречались негры, которые говорят по-русски?
Лешка удивился — открыто и несдержанно. Свёл брови, пожал плечами:
— Нет… Они, по-моему, вообще никаких языков не знают. А что?
— Ничего, — задумчиво покачал я головой. — Ну что, Леш, будем обустраиваться на зиму?

РАССКАЗ 6
Калёная соль

А женщина кричала: «Этот путь
На треть завален мёртвыми костями!»
Он отвечал: «Я знаю. Ну и пусть.
Я не хожу окольными путями.»
И.Басаргин

* * *

Холод, забравшийся под одеяло, разбудил меня неласковой рукой. Сентябрьское утро — это не шуточки, не разоспишься, даже если очень устал.
Я сел, всё ещё кутаясь в одеяло. Первое, что мне попалось на глаза, были пологие угловатые вершины, небрежно закинутые зелёным в алых и жёлтых узорах покрывалом леса.
Карпаты. Всю последнюю неделю они росли на горизонте над морем леса — к горам вообще очень трудно идти, они почти не меняются и не поймёшь, когда дойдёшь. Но вот вчера мы всё-таки дошли. Подъём начинался буквально за местом, где мы разбили лагерь.
Дошли до нашей странной, эфемерной цели…
…Мы шли весь последний месяц. Самой тяжёлой была неделя пути по болотам Полесья. И за весь этот месяц мы не встретили ни людей, ни негров — ни-ко-го. А ещё — фигово питались, охота почему-то была редкостно плохая.
«В Москве» мы обосноваться не смогли. Всё случилось в тот же день, когда мы сожгли форт прибалтов. Негры появились так неожиданно, что мы просто рванули в разные стороны — я со своими в одну, Лёшка со своими в другую, и больше мы не виделись. Ни о какой зимовке там и речи быть не могло, мы едва сумели оторваться.
Жаль. Отличное было место. Но, как пошутил Саня, иногородним в Москве закрепиться трудно было во все времена…
…Неподалёку с плоского камня рассеянной завесой падал в овальную выбоину водопад. Я увидел, что кое-кто поднялся раньше меня — кто-то сидел над водопадом, обхватив коленки руками и поставив на них подбородок. Я не сразу узнал Щуся, но мне сразу не понравилась его поза.
Я начал обуваться. Носки от бесконечных вынужденных стирок начали разваливаться, туфли (слава ГДР!) держались непоколебимо; хорошо ещё, мы тут не растём (между прочим, щетина у Вадима и Олега Крыгина, которые уже начали там бриться, расти перестала. Ногти тоже ни у кого не росли, а вот волосы на голове — почему-то да…)
Я сообразил, что нацепил на себя всё снаряжение, только когда уже сделал это. На верх водопада вела какая-то козлиная тропка, начинавшаяся сразу за выбоиной. Чертыхаясь про себя и желая Щусю всего самого нехорошего, я полез вверх — сработал «командирский инстинкт». Вообще-то я хотел разнести Щуся «за упадничество и отделение от коллектива». Но, поднявшись наверх, я обнаружил, что наш младший… плачет. И не скрывает это.
Я так обалдел, что остался довольно надолго стоять с краю обрыва и только через минуту сообразил подойти. И тихо спросил, даже не назвав его «Щусём»:
— Сань, ты чё, а?
Он сердито посмотрел на меня — сердито и беспомощно, потому что я видел, как он плачет, и сделать с этим уже ничего было нельзя. На пушистых ресницах висели слёзы, лицо пересекали мокрые дорожки. И с той отчаянной прямотой, которая появляется у мальчишек (по себе знаю), когда уже дальше некуда, ответил:
— Реву, а чего?
— Да ничего, а чего ревёшь-то? — уточнил я, присев рядом на корточки.
— Я… — он помедлил и закончил решительно: — Я домой хочу.
Я вздохнул. Вздохнул снова. И сказал:
— Не, Сань, домой не получится.
— Да знаю я, что не получится! — сердито отрезал он. — Я просто хочу, и всё.
Мне сегодня ночью дом снился… вот.
— Сань, — попросил я его, — ну ты держись, что ж теперь. Нам ещё тут жить.
Долго, наверное.
— Я ещё тут посижу, ладно? — тихо сказал он.
— Конечно, — кивнул я, поднимаясь, — посиди…
…Дежуривший Игорь Северцев бесшумно встал мне навстречу из-за мшистых камней. Если он и дрых (да нет, не в его характере это было), то внешне это никак на нём не отразилось. И вообще — Север изменился меньше всех нас. По крайней мере — опять-таки внешне.
— Доброе утро, — он махнул мне рукой. Я подумал, что уже давно не пожимал никому руку — какой смысл, если живёшь рядом с людьми и видишь их постоянно?
— Доброе утро, — кивнул я и оперся о камень. — Ну, как дежурство?
— Перед самым рассветом, как заступил, вон там, — он указал подбородком в скалы, — кто-то ревел. Довольно страшно, если честно… Может, пещерный лев, как у Жоржа Рони-старшего?.. Что со Щусём?
— Нервы, — коротко ответил я. — Ладно, сейчас будем подниматься. И сегодня начнём искать хорошую пещеру.
— Продукты надо спешно запасать, — высказался Игорь. — Зелень обязательно, а то…
— Знаем, читали про цингу, — ответил я. — Запасём, осень-то ещё только начинается… И зимняя одежда нужна, шкуры… — я вздохнул. — И до фига всего.
— Тут дальше много этих туманных пятен, — задумчиво вспомнил Игорь. — Интересно было бы узнать, что там, в них…
— Да не валяй дурака, — помотал головой я. Игорь улыбнулся:
— Ты раньше был любопытней.
— Я стал осторожней, — пояснил я, — потому что отвечаю теперь не только за себя.

* * *

Завтрак получился скудным, как и всё последнее время. Соль кончилась ещё в Полесье, приходилось пользоваться пеплом. Дожёвывая свою порцию, я пробурчал:
— Сейчас разойдёмся искать жилище. Давайте, ребята, не балдеть, искать сразу то, что нужно. Пещеру, просторную, с водой, если не внутри, то рядом. Нам там жить. Зимовать.
Я, если честно, сам почти не верил в то, что говорю. В смысле, что придётся тут зимовать. Нет, честное слово, мне до сих пор казалось, что вот-вот всё кончится…
…Мы шли вчетвером — я, Сергей, Танюшка и Ленка Чередниченко. За прошедший месяц Сергей и Ленка начисто перестали скрывать свои отношения, временами приводя меня в тихое бешенство. Да и вообще — межполовые связи стали вырисовываться всё чётче. Вадим, например, с взаимностью окончательно увлёкся Наташкой Крючковой, замкнутый Олег Крыгин — ко всеобщему удивлению, — сошёлся с Ленкой Власенковой, нашим «завхозом»… «Парочка кулаков», — подкалывал Саня, который оставался стоек и «не покобелим», по собственному выражению.
А я… Про себя я называл Танюшку «моя». И никто, собственно, в этом и не сомневался, и она вела себя так, словно это реальность… временами. А временами я и сам не мог понять, что ей нужно от меня и от жизни, и это наводило на печальные размышления. «На Земле» отношения были проще.
Может быть, это потому, что там мы не жили бок о бок, не надо было прятать некоторые черты своего характера? Можно было всегда оставаться хорошими друг для друга… А тут — тут надо было сделать ещё какой-то один последний шаг, чтобы стать совсем родными.
Я — не знал, как этот шаг сделать…
…Ходить по горам — дело нудное и очень тяжёлое, а сентябрьские дни стояли тёплые, и скоро мы все четверо взмокли. Девчонки завязали узлами на животах подолы ковбоек, расстегнули вороты и закатали рукава. Сергей снял свою куртку. Именно он первым добрался до перевала между двух отрогов, где расступались сосны, и мы услышали его голос:
— Ёлки, море!
Сперва мне тоже показалось, что это море — противоположного берега водной глади, раскинувшейся перед нами в конце длинного спуска, видно не было. Но потом я различил берега слева и справа и возразил:
— Озеро.
— Нет тут ни моря, ни озера, — сердито сказала Танюшка. Её, по-моему, нервировало и задевало, что этот мир не полностью совпадал с её познаниями в географии. — Ближайшее озеро — Балатон в Венгрии.
— Ну а тут — вот оно, — кивнула Ленка, поправляя перевязь с ландскеттой. — Озеро или морской залив. Красиво, а? дымка такая розовая…
— Красиво, — согласилась Танюшка и положила голову мне на плечо. Я окаменел и перестал контролировать ситуацию начисто.
— А вон, смотрите, — Сергей вытянул руку немного в сторону. Там небольшой распадок открывал вид в зелёную долину. По ней брело большущее стадо огромных туров. Животные обходили солидное тёмное пятно у ручья, текущего, наверное, в залив. — Тань, дай аркебузу? Завалю одного…
— Пошли вместе, — поспешно предложил я. — Там есть где спуститься?..
… - Сколько всё-таки мы потеряли… — заворожено шептала Танюшка. — Смотри, Олег, смотри! — она засмеялась, наблюдая за телятами. — Понимаешь, тут же всё прямо кишит жизнью…
Я мог бы возразить, что тут людям нет жизни. Но возражать не хотелось, и я только кивал. Тем более, что этот мир и правда поражал обилием живых существ.
— Вот и хорошо, — Сергей под шумок забрал у неё и зарядил аркебузу. Мы держались возле больших камней, а стадо передвигалось наискось по отношению к нам, шло к невидимому выходу из долины. — Олег, держи, ты лучше меня стреляешь.
Я оценил расстояние до буро-коричневых могучих животных. Непредставимо огромный вожак — кажется, я мог улечься у него на лбу и едва достал бы раскинутыми руками до кончиков рогов — весивший на глаз не менее тонны, косился в нашу сторону, но не проявлял агрессии.
Я повёл стволом, прицеливаясь и исключая самок с телятами (ни один охотник в них не станет стрелять, если только не умирает с голоду). Тут под лопатку не ударишь — пуля завязнет в мышцах. Надо бить в ухо, в мозг… Черепа у них, наверное, прочные, как камень…
Туго щёлкнула тетива. Молодой самец удивлённо мыкнул и неожиданно легко завалился набок, между шарахнувшихся от него соседей.
— Пулю, быстро, — сказал я, наблюдая, как одна из самок наклонилась к туше, обнюхивая её. Остальные остановились, и громадный вожак посмотрел в нашу сторону. Танюшкины пальцы вложили мне в ладонь подшипник. Я зарядил его и вскинул аркебузу.
Вожак глухо и протяжно замычал — и двинулся в нашу сторону. Шагом пока.
— На камни, — процедил я. И выстрелил — снова точно, рухнул ещё один самец. Я бросил вверх аркебузу и, протянув руку, оттолкнулся обеими ногами. Сергей и девчонки вдёрнули меня наверх.
Бык остановился, меряя взглядом откос. Глаза у него были умные, надо сказать, и он, постояв, повернул обратно, взрёвывая, словно подавая сигнал отхода. И действительно — стадо пошло за ним, не оглядываясь.
— Готово, — удовлетворённо отметил Сергей. Я кивнул и предложил:
— Сходи с Ленкой в лагерь. Если там кто есть — валите сюда всей компанией, будем мясо таскать. А я пока начну свежевать с одного бока и разделывать.
— Ладно, — кивнул он. — Мы недолго, пошли, Ленок.
Мы с Танюшкой проводили их взглядами. Я зарядил аркебузу, спрыгнул вниз и протянул руки, но Танюшка исполнила отличный соскок и первой пошла к темнеющим в траве тушам.
— Тань, — попросил я, помахав рукой на секунду остановившимся на перевале Сергею и Ленке, — ты мне дай свои кинжал и нож, ими разделывать удобнее.
— А я чем буду? — удивилась она.
— Не надо, я сам, — покачал я головой, — а ты просто по сторонам посматривай. Вон, с аркебузой. А то гляди, — я кивнул на стаю диких собак, появившихся на опушке леса. Они были мельче волков, но, в отличие от них, держались стаями даже летом.
— Ладно, — легко согласилась Танюшка. Мне и самому не очень-то хотелось возиться с разделкой, я её понимал.
С видом часового она присела неподалёку на выступавший из травы камень, положив аркебузу на колени. Предупредила собак:
— Животные, я собак люблю, но, если полезете, буду стрелять. Ждите, вам и так всего много останется.
Они, наверное, поверили и сели на хвосты, следя за нами умными голодными глазами.
Я разделся до пояса и, сложив одежду, пристроил сверху вынутый из кобуры наган. Танюшкин кинжал идеально подходил, чтобы рубить кости, а короткий нож — свежевать и резать. Работа по разделке (тем более — таких туш, какие мне ни разу не приходилось и видеть-то!) была очень тяжёлой, грязной и дурно пахнущей, я полностью в неё погрузился, сдувая с лица волосы и каких-то мошек, налетавших непонятно откуда.
Когда я поднял голову — Танюшки на камне не было. А ещё через миг я увидел её — на берегу ручья.
За серой пеленой страшного тумана.

* * *

Я хорошо видел Танюшку. Серая пелена не мешала смотреть, она только немного размывала очертания предметов. Так близко к этим местам я ещё ни разу не подходил — и сейчас понял, что эти места совсем не для человека. Казалось, что я стою… Нет, никаких сравнений и ассоциаций не возникало в мозгу. Мне было просто страшно. И всё тут.
До Танюшки было шагов десять. Она сидела у самого края, уронив голову на грудь так, что я не видел лица. Зато хорошо различал, что она ровно и спокойно дышит. Видел, как вода обтекает пальцы свесившейся в ручей узкой руки.
Да чёрт побери, разозлился я, что за страх?! Я бы рискнул жизнью даже ради незнакомого белого, попади он в беду, а тут моя девчонка, и нужно всего-то сделать два десятка шагов…
Я вытянул руки перед собой. Они не тряслись, нет — казалось, пальцы сами собой играют на пианино.
— Тань, я иду, — громко сказал я. И страх отпустил. Он не ушёл, но превратился в обычный красный сигнал, предупреждающий об опасности, но не гипнотизирующий ею.
Я обнажил оружие и пересёк черту — одним шагом…
…Странно. Туман внутри не был туманом — вполне прозрачный, словно его и нет вовсе. А вот то, что осталось снаружи…
Я ничего не видел. Вокруг очерченного туманом пространства была чернота. Какая-то смоляная, как гудрон. И ещё. Всё вокруг меня — кроме Танюшки — сделалось плоским, как декорации, вырезанные из фотообоев.
Вроде бы ничего страшного в этом и не было. Но у меня на затылке ощутимо встали дыбом волосы, а кожу покрыл липкий пот.
Я вцепился в плечо Танюшки, как вцепляется утопающий в брошенную ему верёвку. Плечо было мягким и тёплым, но безвольным.
— Тань, Тань, Танюшк! — я откинул с её лица волосы, приподнял голову за подбородок и окаменел. Улыбаясь слабой, но счастливой улыбкой, Танюшка смотрела куда-то сквозь меня стеклянными глазами чучела из краеведческого музея. — Таня… — упавшим голосом сказал я.
— Здесь так хорошо и спокойно, — тихим и расслабленным голосом сказала девчонка, глаза которой оставались по-прежнему стеклянными. — Хорошо, что ты пришёл. Тут не бывает ни боли, ни голода, холода, крови. Тихо… спокойно… тепло… Тихо… спокойно… тепло…
— Танюшка, очнись! — взмолился я. Присел на корточки, взял её за руку, лежавшую на колене — тяжёлую, безвольную — и поднёс к губам. Не поцеловал, хотя была такая мысль. — Сейчас, Тань. Я тебя унесу.
— Не унесёшь.
Это был человеческий голос. Но так мог бы говорить человек с искалеченными губами… или очень замёрзший. Я обернулся…
…Мне редко снились кошмары. И точно знаю, что ни в одном из них я не видел эту тварь. Потому что если бы увидел — не проснулся бы точно. Не знаю, был ли свой облик у этого существа. Я даже не знаю, как оно выглядело. Вернее — знаю, что оно имело сотню обликов, и эти облики воплощали всё самое страшное, что я видел, думал или читал в жизни. Наверное, всё это было взято из моей же головы и не являлось реальностью. По крайней мере, мне так хочется думать.
Реальной была огромная пасть, общая для всех воплощений, отчего они не становились приятней — широкая, с двумя рядами длинных, тонких и очень острых зубов.
Одних клыков, кажется.
Не знаю, что это было. Знаю только — теперь знаю! — что обитает за тонкой плёнкой тумана.
Существо обрело устоявшуюся форму.
И это была форма огромного паука.
Я ощутил тошноту. Да нет, не тошноту — непередаваемые ужас, отвращение сбили меня с ног и, попятившись, я упал возле неподвижной Танюшки на пятую точку.
Ничего на свете я не боялся так, как пауков. Это был даже не страх, а физическое отвращение. Даже читая книги, я старался не смотреть на страницы, где они были изображены, а если пауков показывали по телевизору, я просто отворачивался.
Здесь у меня начисто отсутствовали такие соблазнительные возможности. Впрочем… оставалась ещё одна возможность — сбежать. Один рывок — и… Я почему-то был уверен, что тварь не станет за мной гнаться вне пределов этого плоского мирка.
Но Танюшку мне не утащить. Не успею.
Зато, может быть, успею подрубить этой гадине ноги.
Я вскочил, выхватывая палаш, и паук, заперебиравший было в нашу сторону шустрыми ногами, вдруг шарахнулся прочь длинным прыжком. Опасливо обогнул ручей. Я тоже обошёл Танюшку и снова встал на его пути, почти теряя сознание от омерзения — паук вновь отскочил. Да он же боится, вдруг дошло до меня. Неужели моего палаша?! Я дёрнул в сторону вновь заторопившегося в сторону паука клинком — нет, клинка он не боится… но вроде бы боится моей руки! Да ну — чушь, что мне с ним — кулаком сражаться?!
— Уходи, оставь её, — человеческий голос был невероятно мерзким «в устах», если так можно сказать, этой твари, — это моя добыча, она пришла ко мне…
— А уйдёт со мной, — я продолжал держаться между пауком и спокойно сидящей Танюшкой, прикидывая, смогу ли быстро вскинуть её на плечо и утащить.
Паук присел на задние ноги, и я, инстинктивно пригнувшись тоже, избежал двойного плевка паутины. После этого своего промаха паук замер на одном месте, чуть раскачиваясь и сверля меня взглядом одной пары человеческих глаз.
— Отдай её, — сказал паук.
— Что, не можешь подойти? — я перевёл дух.
— Не могу. Но и ты не сможешь уйти, а пить и есть тебе тут нечего. Отдай и уходи.
Да, он боялся моего правого кулака. Странно… В нём — эфес палаша… В рукояти мечей вкладывали мощи святых, так, может… Нет, ерунда. У меня не полая рукоять. Но ведь боится! Серебра, что ли? Но и серебра там нет — железо, бронза, кожа, дерево…
— Кем ты был? — вдруг спросил я. Паук изучал меня внимательными глазами. — Ведь ты был человеком?
— Был, — подтвердил паук. — Давным-давно. Я не помню, сколько прошло времени. Да это и не важно. Отдай её мне.
Вместо ответа я показал ему кулак с палашом. Паук присел — брюхом к земле.
А я увидел гравировку на навершии моего оружия. Ту самую свастику.
— Боишься свастики?! — я сам себе не поверил. Для меня свастика, что бы там ни было, оставалась символом войны и зла, которое принесли фашисты. — Ты боишься свастики?!
Паук издал странный звук — словно бы хихикнул. Потом сказал:
— Ты русский, это видно даже без разговора… Для тебя существует только ваша собственная история… Да, я боюсь свастики, как боится её любое зло, если она в чистых руках… Но я предлагаю тебе обмен.
— Обмен? — я был не настолько поражён, чтобы опустить оружие, но удивился сильно. — Что у тебя есть и что есть у меня, что менять-то?
— Смотри, — сказал паук и человеческим жестом провёл по воздуху, словно по стеклу, одной из лап.
Вы видели, как стекают по окну капли дождя? А теперь представьте, что вот так же стекает целый ручей — и стекло следом за ним мгновенно высыхает, а изображение там, за стеклом — уже совсем другое… да и стекла-то — нет.
Передо мной был прямоугольник — метр на два, похожий на обычный дверной проём, в котором сняли с петель дверь. А за этим проёмом…
— Это обман, — сказал я, созерцая спокойную воду Пурсовки почти у моих ног, слушая шум машин на мосту над головой. Окурки на грязноватом песчаном берегу…
Проём выводил под мост недалеко от почты. Частое место наших игр. До меня донеслись голоса людей и смех.
— Нет, — голос паука был странно грустным, — это правда.
Преодолев себя, я шагнул от проёма обратно к Танюшке и покачал головой:
— Там — уже не мой мир.
— Подумай, — заметил паук, — он достаточно велик, чтобы вместить двух Олегов.
— А в этом не останется ни одного? — я овладел собой и усмехнулся. — Нет уж. У меня тут дела и друзья.
— Сейчас, — вдруг зло — с человеческой злостью! — сказал паук. — Но не будет ни дел, ни друзей, если ты не отдашь девчонку, дурак!
— Чтобы ты её сожрал? — я показал элементарную фигу.
— Я не собираюсь есть её… — казалось, эта мысль его насмешила и одновременно заставила задуматься. А я против воли — просто из любопытства! — спросил:
— А такие… двери, они есть только тут?
— Они прячутся во всех туманах, — ответил паук. — И в них довольно легко войти. Надо только привести в туман и отдать Охраннику своего лучшего друга.
— Так вот как ты тут оказался! — осенило меня. Паук дёрнулся, словно я ударил его; потом прошипел — уже без человеческих интонаций:
— Да-а-а…
Воздух в «двери» дёрнулся, и я увидел… нет, уже не берег реки, знакомый мне с детства. Это самое место, где я стоял — берег ручья. Только, похоже, была зима. Возле ледяной кромки лежал ничком светловолосый мальчишка в раскинутом полушубке — я видел рукоять какого-то оружия, родинку на виске и угол приоткрытого рта. К нему, проваливаясь в снег по колено, бежал мальчишка помладше меня, тоже светловолосый, на бегу придерживавший на бедре меч.
— Федька! Федька! — он ухнул в снег по бёдра, рывком добрался до лежащего товарища, нагнулся над ним. — Федь, кто тебя?!
— Во-ды-ы… — простонал лежащий. — Пи-ить…
— Сейчас, сейчас! — мальчишка дёрнулся к ручью, ладонью сломал ледяную кромку… и упал бы в воду, не подхвати его мгновенно вскочивший Федька.
— Прости, — тихо сказал он, и меня поразило его лицо — смесь радости и жуткой, виноватой тоски…
… - Это был ты? — спросил я. Паук ответил сразу же:
— Я. И мой друг Федька. Мы были тут вместе три года и несколько раз спасали друг друга. Я бы отдал за него жизнь. И отдал… от меня немного осталось.
— Он оставил тебя Охраннику? — догадался я. — И вернулся… домой? Давно это было?
— Всё так. А давно ли — я не знаю.
— Значит… — я огляделся, — ты тут не один? Где другой Охранник?
— Я тут один, — возразил паук. — В том-то и дело, что Охранник, нашедший себе замену, умирает.
— Умирает? — переспросил я. — И ты…
— И я, — подтвердил паук. — Я только об этом и мечтаю. Уже давно.
Я молчал. Что тут было сказать или спросить? Молчал и паук, которого когда-то звали Федькой.
— Мне тебя жалко, — вырвалось у меня. — Правда жалко. Но Танюшку ты не получишь, — я наклонился и вынул руку Танюшки из ручья. По её телу словно бы проскочила электрическая искра, и я увидел, что она просто спит.
— Догадался, — сказал паук. — Но смотри. Ты, наверное, думаешь, что хорошо знаешь своих друзей. Я тоже так думал — а теперь я здесь. Тебя может ждать та же судьба.
— Мои друзья меня не предадут, — твёрдо сказал я. — Как я не предам их. Тебе просто не повезло.
— Время идёт, — загадочно заметил паук. — Идёт, приносит и уносит. И не всё плохо, что оно уносит. А принесённое — не всегда хорошо.
— Тебе просто не повезло, — повторил я и коснулся плеча девчонки: — Тань, просыпайся. Я пришёл за тобой.

Были тайны тогда неоткрытыми,
Мир земной был широк, неисхожен.
Мастерили фрегат из корыта мы
С парусами из ветхой рогожи.

Мы строгали из дерева кортики,
Гнули луки тугие из веток,
Капитаны в ковбойках и шортиках,
Открыватели белого света.

Белый свет был суров и опасен.
Он грозил нам различными бедами.
Караулил нас двоечник Вася
И лупил — а за что, мы не ведали.

Мир являл свой неласковый норов
И едва выходили за двери мы —
Жгла крапива у старых заборов,
Жгли предательством те, кому верили…

Мы, бывало, сдавались и плакали.
Иногда спотыкались и падали.
Но потом, сплюнув кровь, поднимались мы,
Ощетинясь сосновыми шпагами.

Жизнь была нам порою как мачеха
И немало нам крови испортила.
И тогда вспоминал я, как мальчиком
Помнил честь деревянного кортика.

А когда было вовсе несладко
И казалось, что выхода нет,
Будто в детстве, спасал меня Славка
Десяти с половиною лет.

…Вот он мчится, как рыцарь из сказки,
В тополиной июньской пурге.
И как рыцарский орден Подвязки —
Пыльный бинт на побитой ноге.

Владислав Крапивин

* * *

— Что там тебе понадобилось, ненормальная?!?!?!
— Не смей меня трясти!!!
Я опустил руки, тяжело дыша. Танюшка прожигала меня взглядом, похожим на двойной залп лазерных пушек из фантастической книжки. Глаза у неё сделались густо-зелёными и свирепыми. В таком состоянии она однажды отметелила Сморча, вздумавшего над ней подшучивать и переборщившего ненароком. Я перевёл дух и сказал:
— Тань, я за тебя очень испугался.
— Ну… — она смутилась. — Ничего не случилось. Да там не особо и страшно. Уснула я некстати почему-то…
— Тань, — я посмотрел ей в глаза, где остывала злость, — я тебе сейчас всё расскажу, а ты думай — вру я тебе, или как…
…Дослушивала меня девчонка, прикрыв рот ладонью и не мигая. Потом она оглянулась на туманное пятно и, передёрнув плечами, выдохнула:
— Ой…
Она поверила. Да и то — я же ей никогда не врал. А я — я продолжал, только теперь уже глядя в сторону, и частичкой себя ужасаясь тому, как легко соскальзывают с моих губ слова приговора:
— Тань, если… ты очень хочешь домой?.. То…
— Не смей, — пропадающим голосом шепнула она. — Ты что, Олег, ты не смей!.. Я не хочу… без… — она укусила губу и толкнула меня в грудь: — Не смей, слышишь?!
— Да я же всё равно ничего не могу без твоего согласия! — от облегчения у меня загудело в ушах. Но в то же время с осознавал, что, согласись она, я сам пошёл бы туда с ней. Сам опустил бы руку в воду… И осознавать эту готовность было жутко и… приятно.
— Давай никому не говорить, — предложила Танюшка, и я, оглянувшись, увидел, как через перевал спускаются полдюжины наших. Сергей шагал впереди, махая нам рукой; потом, обернувшись, что-то сказал остальным, они ускорили шаг.
— Давай, — я взглянул на Танюшку. — Ты думаешь?..
— Ничего я не думаю, — отрезала она.
— Сегодня мы понимаем друг друга с полуслова, — заметил я. И выпалил: — Тань, а можно я тебя поцелую?
На секунду её лицо застыло. Потом она улыбнулась и, внезапно щёлкнув меня в нос, объявила:
— Нет, — и добавила непонятно: — Думай, Олег, прежде чем спрашивать.

Ты говоришь, что небо — это стена,
Я говорю, что небо — это окно.
Ты говоришь, что небо — это вода,
Ты говоришь, что ныряла и видела дно.
Но — может быть, это и так,
Может быть, ты права,
Но я видел своими глазами,
Как тянется к небу трава!

Ты говоришь, что нет любви —
Есть только пряник и плеть.
Я говорю, что цветы цветут,
Потому что не верят в смерть.
Ты говоришь, что не хочешь быть
Никому никогда рабой, —
Я говорю, что будет рабом
Тот, кто будет с тобой!

Стоит ли спорить с тобой всю ночь
И не спать до утра?
Может быть, я не прав,
Может быть, ты права…
К чему эти споры — наступит день,
И ты разберёшься сама,
Есть ли у неба дно и зачем
Тянется к небу трава…

В. Бутусов

* * *

«Пещеру с ручьём» отыскал Вадим, а осматривать её мы отправились втроём — Сергей, Вадим и я…
… - Да, хорошая пещера, — Вадим зачем-то нагнулся, вглядываясь в провал. — По-моему, большая. Я внутрь-то не заходил.
— Не воняет. — Сергей потянул воздух раздувшимися ноздрями. — Никого нет. Зверя, я имею в виду… Вон и ручеёк, и тропинка узкая…
— Поглядим внутри? — предложил Вадим, отламывая ветку сухого кустарника, нависшего над тропкой. — Во-от… чёрт, а это что?
— Что? — почему-то насторожился я. Вадим комкал в пальцах что-то, похожее на кусок валенка. Сломанную палку он выпустил, она упала на землю, а Вадим поднял резко покрасневшее лицо.
— Это шерсть, — он протягивал комок мне и Сергею.
Это в самом деле были спутанные чёрные волосы — очень длинные и толстые, похожие на шпагат.
— Пещерный медведь, — сказал Сергей раньше, чем я вспомнил название зверя. Вадим отбросил комок, словно обжёгся.
— Вот тебе и необитаемая пещера, — выдохнул он. — Наверное, эта тварь недавно тут живёт, вот и не провоняло…
— Уходим, быстро, — скомандовал я, кладя руку на эфес палаша. Мне вспомнились описания этого зверя в книжках, и по спине побежали колючие мурашки. Но Сергей, первым двинувшийся к тропинке, уже пятился нам навстречу.
— Поздно, — выдохнул он, вытягивая свой палаш из ножен.
Огромная чёрная туша появилась у начала подъёма. Зверь был гигантом. Он не бежал, а шёл, чуть косолапя, шкура со сбившимся внизу в сосульки волосом гладко ходила на мощных мускулах. Голова медведя по отношению к туловищу была меньше, чем у бурого сородича, но всё равно — разинув пасть, он легко мог раздавить череп любому из нас, как щипцами давят грецкий орех.
Скорее всего, медведь ещё нас не видел — у этих зверей вообще не очень хорошее зрение. Но чуял он нас точно — лобастая башка была опущена к тропинке, и я с леденящим ужасом услышал ровный, мощный звук дыхания, смешанный с хрипловатым пофыркиваньем.
— Вверх, — сипло сказал Вадим. Я оглянулся на отвесный откос:
— Не влезем, он нас снимет, как яблоки с ветки… Лучше внутрь, в пещеру…
— Спятил, — Сергей встал рядом с нами. — В темноте он нас подавит, как мышей, — он повернул бледное лицо со ставшими огромными серыми решительными глазами: — Надо драться.
Медведь поднял голову. Глаз почти не было видно за прядями шерсти, но я ощутил, как хищный, странно-холодный взгляд упёрся в меня, будто тупой нож.
Зверь задрал голову выше и, обнажив длинные жёлтые клыки, хрипло заревел. Мне показалось, что нас толкнуло звуковой волной.
Вадим, не отрывая взгляда от медведя, доставал из ножен бастард. Во мне что-то оборвалось — и я вытащил палаш.
Медведь неспешно встал в рост — на задние лапы, покачиваясь и растопырив передние. «Ух… хух… ух… хух… ух… хух…» — слышалось мощно-размеренное пыхтение. Со всё ещё оскаленных клыков прозрачными струйками цедилась слюна. Короче, следовало бежать — куда угодно, лишь бы подальше…
— Стреляй, — сказал мне Сергей.
— Дурак, — ответил я чужим голосом, — наган ему и шкуру-то…
Медведь стремительно бросился вперёд — выставив лапы и как бы падая, чтобы подмять нас. Его хватило бы на всех троих… Сергей отскочил назад, мы с Вадимом — вправо-влево. Я увидел чёрный бок и, прижатый к откосу, размахнулся и рубанул. Где-то вроде бы очень далеко снова заревел медведь, палаш вырвало из моей руки, подвихивая кисть. Я перекатился по широченной спине и упал наземь — удачно, на левую руку, правой выхватывая дагу. Справа от меня был открытый проход на тропинку, но я отметил это как-то мельком, потому что коротко вскрикнул Вадим, и я увидел возле головы медведя молниеносный высверк стали. Заорав что-то неясное самому, я обеими руками занёс над головой дагу и вогнал лезвие в толстый бок до упора. Меня мотнуло, как бумажную фитюльку, но я не выпустил дагу и, перелетев через медведя, грохнулся у входа в пещеру — уже не так удачно, дух захватило, и я беспомощно смотрел на оскаленную пасть, нависшую надо мной. Но рядом оказался Вадим — он был в крови и, рыча не хуже медведя, начал рубить морду зверя тесаком. Медведь махнул лапой — Вадим отлетел, как пушинка, лапа снова взметнулась, и я вогнал под неё, в складку кожи, дагу, заорав:
— Стой, ссссука! — а Сергей, появившийся где-то сзади, как из-под земли, замолотил палашом — он по-прежнему держал его в руках — по крестцу зверя.
Я распорол медведю лапу — и оказался у откоса. Голова гудела, куртка и майка у меня на груди были располосованы, рваньё быстро заливала яркая кровь.
Я видел, как Вадим выкатился из-под самой пасти медведя и, схватив его за ухо, полоснул тесаком по шее сбоку — брызнула кровь. Медведь взревел — грозно и удивлённо, отбросил Вадима куда-то в темноту пещеры, развернулся к Сергею, который, выставив перед собой палаш, вжался в откос.
— Сссстой! — прохрипел я и, прыгнув на медведя сверху, несколько раз успел ударить его в район позвоночника — лезвие соскальзывало. Медведь завалился на бок — я еле успел откатиться. Сергей, метнувшийся в сторону, вонзил свой палаш в брюхо зверя и молча рухнул — удар лапы пришёлся ему в бедро. Медведь вскочил и заревел — жалобно, он сам вогнал торчащий палаш ещё глубже. Я, поднявшись на колено, раскроил медведю нос сбоку, и он не успел повернуться ко мне — вновь возникший «на сцене» Вадим, подобравший свой меч, всадил его в бок зверя, навалившись на рукоять всей тяжестью тела. Через секунду после этого я загнал свою дагу точно под левую лопатку. Вырвать не успел — зверюга метнула меня головой прямо на пытавшегося подняться Сергея. Тот заорал, мы перепутались всем, чем только можно, но медведь не спешил атаковать. Он повернулся в нашу сторону, оскалился — но его качало, а по языку бежала тёмная кровь. Горло медведя задрожало, но его рык был больше похож на хрип, в котором пробивалось бульканье. Я нашарил наконец свой собственный палаш и поднялся на колено. Медведь, всё ещё рыча, двинулся к нам — я ударил палашом, как копьём, в оскаленную открытую пасть — лезвие скрежетнуло по гортани, медведь, сев на задние лапы, жалобно замычал, передними хватая эфес оружия. Кровь несколькими струйками брызгала в стороны.
Сергей — с дагой в руке — оказался с другой стороны зверя. Я увидел, как мотнулся его белобрысый чуб, услышал короткое «хыах!» Медведь заурчал устало и тяжело завалился на бок…
…Мы смотрели друг на друга через мохнатую тушу. Не знаю, как у меня, а у Сергея и Вадима глаза были бешеные, нездешние. У Вадима вся правая сторона лица была в крови, волосы свисали лохмотьями, в них что-то чернело, и стоял он боком, перекосившись. По левой ноге у Сергея текла кровь, он локтем прижимал правый бок.
— Девчонки нас убьют, — сказал он и засмеялся.
Мы подошли к голове медведя и обнялись — тесным кружком. Левая рука у меня болела, но почти неощутимо на фоне горящей огнём груди — там боль казалась почти нестерпимой, но, тем не менее, странное ликование пересиливало и её. Я почувствовал, как улыбаюсь — и это была не вымученная улыбка.
Сергей, сняв руку с моих плеч, коснулся ладонью своего бедра, а потом положил окровавленные пальцы мне на грудь. Я вздрогнул, но, не спуская с него глаз, мазнул себя по груди и положил руку на глубокую рану в левом плече Сергея; рука Вадима коснулась моей груди и бедра Сергея, а мы поочерёдно дотронулись до его лица…
— Мы теперь братья, — серьёзно сказал Сергей.
— Смотрите, как бы сожителями не назвали, — заметил Вадим. — Помогите сесть, братцы, а то что-то голове неудобно… на плечах.
Я подумал, что сесть — и правда неплохая идея.

* * *

— Ну шей, что ли, — сказал я и, повернув голову, уставился в пламя костра.
У Вадима была рассечена голова — в трёх местах справа под волосами — сломаны два ребра и сильно ушиблены спина и — пардон — копчик, из-за чего он не мог лежать на спине. У Сергея медведь разорвал в двух местах левое бедро, рванул левое плечо; кроме того, у него тоже оказалось сломано ребро справа и треснула левая ключица. У меня через всю грудь тянулись две параллельные — до рёбер! — раны, было вывихнуто левое запястье и сломана ниже локтя лучевая кость.
Медведя как раз сейчас свежевали, с трудом переворачивая, и Ленка Власенкова сказала, что шкуры вполне хватит на три зимних куртки с капюшонами. Пещера оказалась вместительной, хотя и не очень высокий — чуть выше высокого взрослого мужчины — а в её глубине находились ещё два коридора, уводившие куда-то дальше. Их ещё никто толком не исследовал, только глянули, нет ли там зверья.
Но костёр на полу уже горел. Левую руку мне успели заключить в глиняный лубок, и теперь Олька раскладывала на остатках моей футболки аккуратно согнутую иглу, прокипячённую вместе с нитками. Смотреть на это не хотелось. У меня звенело в ушах.
— Олежка, — ласково сказала Ольга, — будет больно. Я это не очень хорошо умею… Может быть, пусть мальчики тебя подержат?
— Не надо, — поморщился я. — Шей давай.
— Я подержу за руку, — вызвалась Танюшка. — Просто подержу, — и опустилась рядом на папоротник. — Хочешь?
Это был нечестный вопрос. Я промолчал, и её тонкие, сильные пальцы охватили мою ладонь. Тогда я поднял глаза и поймал её взгляд…
…Было, наверное, очень больно. Но, когда я невольно вздрогнул и стиснул зубы, в Танюшкиных глазах тоже появилась боль, и я заставил себя улыбнуться, сказав ровным голосом:
— Да всё нормально.
Боль и правда — после нескольких обжигающих вспышек, почти непереносимых — сделалась не то что слабее, но какой-то отстранённой. Мне стало смешно — вот средневековье! Меня шили швейными нитками, промыв раны вересковым настоем — обхохотаться… Потом я, кажется, отключился и выплыл из обморока от того, что Танюшка капала мне на щёку слезами. По рёбрам в обе стороны текла кровь, кто-то убирал её чем-то мягким и влажным.
— Ещё два стежка, — сказала Ольга. — Сергей, ты готов?
— Готов, готов, — отозвался мой друг и… брат. — Слушай, трусы тоже снимать, что ли? Ленка меня убьёт.
— Ленка! Чередниченко, Ленка! — обрадовано заорал кто-то (я не понял — кто). — Олька с твоего Сергея трусы снимает!
— Дураки, — улыбаясь дрожащими губами сказала Танюшка. — Правда, Олег?
— Правда, — кивнул я. — Не плачь, Тань, мне не больно.
— Я не плачу, это дым в глаза лезет, — сердито сказала Танюшка.
— Всё, — объявила Олька. — Сейчас ещё ивовым порошком присыплю.
— Знахарка, — сказал я и не выдержал — застонал. Боль перестала быть огненной, превратилась в дёргающуюся, словно раны жили собственной жизнью.
— Попей настоя на листьях, литр, не меньше, — серьёзно сказала Олька, вытирая иглу и бросая её в кипящий котелок. — И ложись спать. Спи и спи…
Кажется, Олька варварски нашарашила в «настой на листьях» макового отвара. А может быть, я просто так замучился, что уснул раньше, чем Танюшка укрыла меня одеялами. Последнее, что я услышал — слова Ольги:
— Ты не бойся, Тань, у него быстро срастётся. Тут вообще всё быстро заживает…
И ещё я успел подумать две вещи:
а.) тут и правда всё заживает в разы быстрей, чем на Земле;
б.) у меня сегодня день рожденья, но мне по-прежнему четырнадцать.

И глянет мгла — из всех болот, из всех теснин,
И засвистит весёлый кнут над пегой парою…
Ты запоёшь свою тоску, летя во тьму один,
А я одна
заплачу песню старую…

Разлука — вот извечный враг российских грёз,
Разлука — вот полночный тать счастливой полночи…
И лишь земля из-под колёс — и не услышать из-за гроз
Ни ваших шпаг,
ни наших слёз, ни слов о помощи…

Какой судьбе из века в век обречены?
Какой беде мы платим дань, прощаясь с милыми?
И отчего нам эта явь такие дарит сны —
Что дивный свет над песнями унылыми?..

Быть может, нам не размыкать счастливых рук?
Быть может, нам распрячь коней на веки вечные?
Но стонет север, плачет юг,
И вот — колёс прощальный стук,
И вновь судьба разбита вдруг о вёрсты встречные…

Юрий Ряшенцев

* * *

Леса на склонах Карпат оделись в чеканные медь и золото, и только кое-где ещё лежали изумрудные россыпи самой стойкой листвы. Утренники были холодными, но заморозки не наступали, в воздухе серебристо тянулась паутинка, и дни стояли тёплые, как дружеское рукопожатие. Вода в ручье по утрам отливала холодной синевой и лучше любых примет возвещала, что осень пришла на самом деле, надолго, а следом за осенью придёт зима. Но у нас не было свободного времени, чтобы задумываться над этим…
…Группа инструкторов выделилась как-то сама собой, безо всяких голосований и обсуждений. Андрюшка Альхимович продолжил, естественно, нас тренировать в том, что на нашей Земле называлось «туризм», а тут превратилось в вопрос выживания. Сергей, Вадим и Арнис занялись с остальными боксом. Игорёк Басаргин и Олег Фирсов учили метать ножи и топоры. Колька в меру своих знаний тренировал остальных по самбо. Ну и мне досталось, конечно, фехтование…
… - Любимые удары у них — рубящие, — я ходил перед сидящими на траве друзьями, держа в опущенной руке палаш, — это мы все уже заметили; рубящие — в голову и в шею… Север, иди сюда, вспомним пятую защиту с ответной атакой. Смотрите все!..
…Парные поединки требовали моего контроля, и я расхаживал между фехтующими, стараясь поправлять ошибки и показывать, «как надо». В классическом фехтовании на рапирах нет рубящих ударов — мне и самому приходилось многому учиться «по ходу». И странно было ощущать, что я сейчас несу ответственность за то, как будут тренироваться мои друзья, а значит… значит — останутся ли они живы.
Действительно — странное ощущение. Остренько-волнующее.
— Щусь, дубина — локоть не отставляй! — крикнул я, становясь с ним в пару — Олег Фирсов, ухмыляясь, сделал шаг в сторону. — Смотрит — раз, два — оп! И ты без руки. Понял? — Щусь кивнул, и я указал Олегу на его место: — Давай, Фирс…
— Олег! — окликнула меня от пещеры Ленка Власенкова — сегодня она выхлопотала для всех девчонок «выходной», но вместо отдыха они суетились в нашем жилище и вокруг него. — Иди сюда!
— Ма-атриарха-ат, — дурашливо пропел Саня, отбивая своей валлонкой удары сморчёвой ландскетты, — давно пора вернуть назад!
Я показал ему «рога дьявола» и, убрав палаш в ножны, махнул Ленке: иду, мол. Она решительно уцепила меня за рукав и втащила в пещеру. Половина девчонок в бешеном темпе полосовала тут шкуры и кожу — казалось, я попал в закроечный цех нашей кирсановской фабрики «Победа». Танюшка была среди них — она ловко действовала своим коротким ножом и, улыбнувшись, показала мне нечто, отдалённо напоминающее меховые обмотки. Я так понял, что в будущем это превратится в зимние сапоги. Прежде чем Ленка уволокла меня в проход, Танюшка успела показать пальцем: «Это — тебе!»
Ленка как-то подцепила по дороге факел и сейчас уверенно всадила его в расщелину, которой я и не заметил. Потом широким жестом обвела окружающее.
— Ну? — нетерпеливо спросил я. Изо рта у меня вылетел ещё клуб пара.
— Мало соли, — сообщила Ленка. — Копчёного мяса у нас уже достаточно, и рыбы, но соль почти всю потратили, а мы хотели сделать солонину… Ещё: вот тут топлёный жир. Пусть мальчишки принесут ещё лозы на корзины, а то мы его уже на камень просто кладём… Дальше: у нас мало растительной пищи. Сыграем на цингу.
— Лен, — я вздохнул, — ну тут-то я что могу сделать? Начнётся осень по-настоящему, пойдут грибы там… ягоды, всё прочее. Только опять сморчками нас не отравите.
— К прошлому возврата нет, — улыбнулась Ленка. — Да, ещё нужно больше шкур. Мы же экспериментируем, много в отходы идёт. И иголки из кости нужны; лучше всего получаются из оленьих лопаток…
— Напиши реестр на глиняной табличке, — почти серьёзно предложил я, — и дадим заказ… Соль, иголки, шкуры, лоза — что там ещё нужно?
— Да всё, — вздохнула Ленка. — Лишним ничего не будет… Дров нужно ещё пять раз по столько. Я, — призналась мне мой «завхоз», — если честно, не знаю, как мы зимовать будем. Боюсь я чего-то, — она подняла руку и коснулась густо висящих под сводом пещеры пучков сушёных вереска, бадана и каких-то лекарственных трав.
— Странно было бы по-другому, — тихо ответил я. — Перезимуем, ничего. Запасёмся и пересидим… Ты посмотри там, что ещё нужно, и сразу скажи.
— Мы ещё хотели попробовать ягодный леваш сделать, — оживилась Ленка. — Валюшка рецепт от бабки знает. Только ягоды много нужно. Хорошо, что тут полно всего — прямо удивительно, всё живое так и кишит! Даже не верится…
…Снаружи уже занялись боксом. Арнис спарринговался с Вадимом, показывая бой в клинче. Я пошёл ко всем, снимая снаряжение и раздеваясь до пояса — мне приходилось превратиться в ученика.
— Хватит, — Арнис оборвал спарринг и скомандовал: — Становись!
Мы послушно выстроились в линию и приняли боксёрскую стойку для «боя с тенью». Но, как и всё последнее время, Арнис для меня закончил тренировку раньше остальных, заметив, что мне надо беречь руку. Я лично считал, что перелом у меня давно зажил полностью, но не спорил, как не спорил со мной Арнис, когда я поправлял его на фехтовании.
Последние две недели мы суетились по хозяйству с бешенством и энергией спятивших землероек. До меня дошло, что мы опоздали с началом заготовок на полтора месяца (шагали!), а значит, всё нужно было навёрстывать. Больше всего меня беспокоила мысль, что могут появиться негры — если придётся уходить, то это смерть, не иначе…
То, что мы имеем, сковывает нас, как кандалы. И это касается даже приятных вещей. Чем она — вещь — дороже тебе, тем тяжелее её груз, тем больше страх её потерять…
Майка моя погибла от лап медведя, и я уже довольно долго носил сделанную Танюшкой рубашку-куртку из оленей кожи, с капюшоном и костяными пуговицами (спортивную куртку я отложил на будущее). Кожаными были и новые носки — точнее, скорей чулки с завязками. Девчонки замачивали шкуры в настое дуба, и получалось неплохо, хотя первое время одежда казалась странной, а вид товарищей вызывал смех. Кстати, оказалось, что у нас — в сумме — довольно много теоретических и практических знаний для вот такой жизни — а если чего не знали и не умели, то добирались путём проб и ошибок. Главное — не опускать рук… Хотя временами (хоть и мысленно) — опускались, честно признаю. И руки, и ноги от хождений по лесу и горам, от охоты, рыбалки, чёртова собирательства — наломаешься, а Ленка Власенкова преспокойно объявляет: «Мало.» Олег Фирсов как-то на полном серьёзе заявил, что она не умеет распорядиться тем, что мы приносим. Ленка заплакала. Олег Крыгин набил моему второму тёзке физиономию раньше, чем их растащили. Но в целом мы жили без особых скандалов — я про себя временами удивлялся, в наших «земных» походах мы ссорились больше, а тут вели себя даже с некоторой церемонной предусмотрительностью. Может быть, потому что все ясно понимали — мы зависим друг от друга. Без шуток.
Я вернулся в пещеру с деловитым видом — «зашёл на минутку, сейчас ухожу». В главном помещении — в центре — сложили из камней очаг. Слева и справа у стен шли деревянные настилы «для девочек» и «для мальчиков», на которых постепенно росли груды шкур; в головах оставлено место для одежды и оружия. Над очагом растопырилась самодельная четырёхногая конструкция «полевой кухни» — с крючьями, вертелами, каменными сковородками и прочим. Один проход уводил всё в тот же ледник с продуктами. Другой — в сортир, где обнаружена была очень удобная трещина. Там, конечно, было холодно, но всё лучше, чем бегать по сугробам, отгоняя волков. Вход в сортир плотно закрывала обтянутая шкурой плетёнка. Такую же собирались сделать для главного входа, но пока обходились всё теми же шкурами.
Тренировка, судя по всему, закончилась. Во всяком случае, я оказался тут не первым парнем. Игорь Басаргин, задавшийся целью сделать себе то, что обтекаемо называл «музыкальный инструмент», возился с деревянной заготовкой корпуса. Сморч сшивал толстые полосы дублёной кожи — он мастерил себе этакий жилет, вроде ламеллярного доспеха, какие видел у ребят Лёшки. Игорёк Мордвинцев вырезал из кости крючки — лицо у нашего рыбака было мечтательным.
«Племя, — печально и весело в одно и то же время подумал я. — Честное слово — племя!» И представил себя со стороны — четырнадцатилетний мальчишка с коричневым от загара лицом, длиннющие волосы надо лбом перехвачены полоской кожи, грубо сшитую куртку перечёркивают ремни стального оружия, синие спортивные брюки, очень потрёпанные — и серые от въевшихся пыли и грязи белые туфли.
Сзади неслышно подошёл Вадим, положил мне руку на плечо. Предложил серьёзно:
— Давай я возьму пару человек и сходим за солью? Мы же почти в Чехословакии, а тут есть где-то соляные месторождения… Без соли мы мясом не запасёмся.
— Сам пойду, — ответил я. — С этой рукой вообще тут засиделся.
— Я лично до сих пор на животе сплю, — поделился проблемой Вадим. Шрамы справа на голове у него прикрывались волосами, но часть их всё равно была видна. — Идею у меня отбираешь, да?
— Да ладно тебе, — подмигнул я ему. — Князь я, или не князь?
— Князь, князь, — согласился он. — Князь, и должен быть впереди. На лихом коне. Только верхом ты ездить не умеешь… Слушай, давай я схожу. Очень хочется. Сашку возьму, Олега Крыгина, Соколова Андрюшку. Мордву ещё. И хватит. Через недельку вернёмся. Честное слово, очень хочется. Устал на месте…
— Погоди, — у меня забрезжила смутная мысль, — постой, Вадим… Вечером поговорим. Вечером.

* * *

Вообще-то можно было жечь костёр и снаружи — на площадке перед входом, ограждённой скалами — заметно не было. Но мы, наверное, успели здорово соскучиться по дому, по месте, где можно просто отдохнуть под крышей, отгородившись от ночи дверью — поэтому мы жгли костёр и собирались только внутри.
Кстати — тропинку Андрюшка Альхимович перекрыл ловушкой, которую настораживал только на ночь. На задевшего верёвку (а не задеть её было просто невозможно) неотвратимо, страшно и точно падал заточенный кол. Шуму при этом было полно.
Смешно, но всё происходящее сильно напоминало… разные там пионерско-комсомольские собрания. Честное слово — сильно. «Пункт первый — заслушали отчёт завхоза Е. Власенковой… Пункт второй — заслушали отчёт санинструктора О. Жаворонковой…» И далее — по пунктам. Описаться можно. Наконец — слово взял я.
— Тут Вадим предложил экспедицию за солью, — я позволил себе почесать грудь, икнул и сделал вид, что вытер ладонь (я только что доел кусок жареной рыбы) о штаны. Кто-то зафыркал. Ещё кто-то несколько раз жизнеутверждающе ухнул и побарабанил ладонями по камню. — Ладно, ладно, мы цивилизованные славяне, а не питекантропы… Так вот, думаю — пусть идёт. Но заодно мне хотелось бы предложить вот что, — я расстелил на колене карту Йенса. — Тут обозначена одна крупная стоянка, живут чехи. Есть ли тут в округе ещё кто — мы не знаем, а желательно знать. Так вот.
— Я! — Андрюшка Альхимович вскинул обе руки. — Я пойду!
— Здесь читают мои мысли, — вздохнул я. — Я именно это и хотел предложить.
— Возьму пару человек и пойду, — воодушевлённо объявил он. — Это ты хорошо придумал, Олег. Хорошо-то хорошо, а лагерь останется почти без защиты, — возразил Колька Самодуров.
— Это, конечно, проблема, — согласился я. — Но соль нам нужна. И нужно знать, какие тут соседи, сколько их и чем они заняты. Поэтому я своей княжеской волей назначаю выход отрядов на завтра. Вадим, возьмёшь с собой?..
— Как говорил, — он лениво поигрывал складным ножом. — Санёк, Олег Крыгин, Андрюшка Соколов, Мордвинцев Игорёк. Если они согласны… Ещё девчонок попрошу в качестве рабсилы, надо же кому-то соль нести.
Возмущённый вой «слабого пола», к счастью, не вызвал обвала. Тем более, что Вадим пошутил. Санёк с серьёзным лицом развил его мысль:
— А что, у многих народов женщины играют роль носильщиков…
— А парни — козлов, — высказалась его собственная сестра. — И не роль играют, а правда козлы.
Разговор грозил соскользнул в сторону трёпа. Кто-то уже начал выдвигать свою кандидатуру в помощь Вадиму, но я пресёк шум резким хлопком в ладоши и в установившейся тишине обратился к Андрею Альхимовичу:
— А ты кого возьмёшь?
— Арниса, — он кивнул литовцу. — Пойдёшь? — тот наклонил голову, а потом ободряюще посмотрел на Ленку Рудь. — И Кольку.
— Пусть ружьё оставит, — заметила Ленка Власенкова, — нам охотиться надо. И одеял пусть побольше возьмут. Мы бы спальники дали, но на всех пока не готовы.
— Сроку даю неделю, — возобновил я раздачу ценных указаний. — То есть, дальше трёх дней пешего хода не забирайтесь. И очень постарайтесь, чтобы никто вас не видел. Очень постарайтесь.

* * *

Я провожал группу Вадима дольше девчонок, пройдя километра три, не меньше. С собой у меня, кроме своего оружия, была аркебуза Танюшки — я собирался сразу отправиться на охоту.
Мы шли молча, только время от времени ни зачем пинали осенние листья. Остальные ребята шли сзади, переговаривались. Все несли кожаные мешки для соли (притащить должны были килограмм двадцать пять) и с припасами, скатки из одеял и оружие.
— Ладно, — сказал я, когда мы спустились к берегу озера, — я пойду. Счастливого пути! — я переждал разноголосые отклики, улыбаясь. А потом добавил — для Вадима, задержавшегося возле меня: — И всё-таки тут всё не просто так, Вадим. Будь поосторожнее.
— Пройдём, как тени, — улыбнулся он в ответ, пожимая мне руку. — Через неделю — жди!
И побежал, догоняя своих, идущих по галечному берегу.
Я не стал задерживаться. И оглядываться тоже не стал…
…Около полудня — после трёхчасовой засидки — мне удалось подстрелить самца косули. Было это километрах в пятнадцати от «дома», и я уже мрачно предвкушал удовольствие тащить тушу — даже обезглавленная, без копыт и выпотрошенная, она весила килограммов тридцать. Три месяца назад я бы не поднял такое на плечи, а если бы кто-то взвалил — переломился бы. Сейчас вполне мог унести, но мысль о пятнадцатикилометровом походе таким грузом не воодушевляла. Тем более, что тушка продолжала вяло кровоточить, и дело не в том, что я боялся испачкаться. Тут не лесопарк, и на кровавую тропинку может встать любая зараза. В окрестностях имелся по крайней мере один пещерный лев — мы его слышали, и этого было достаточно, ещё и видеть его никому не хотелось.
Во мне — странная штука жизнь! — наверное, сохранились отголоски жизней предков. Кто-то из них стопроцентно был охотником. А может — и не один. Я замечал за собой, что даже с грузом хожу быстро и бесшумно — не как Андрюшка Альхимович, конечно, но всё равно. Правда, вспотел я сразу, и кровь подтекала на левое плечо, да ещё липла разная мошкара.
Я возвращался коротким путём, ориентируясь при подъёмах на похожую на трезубец седловину перевала — там, левее левого зубца, располагалась наша пещера. Но подъёмы я старался проскакивать быстро, рысью — просто на всякий случай.
И всё-таки именно на одном из подъёмов — отмахав уже полпути — я остановился. Мне послышались справа внизу, из леса, звуки — стук и шум, отдалённые и плохо различимые.
Я присел, сбрасывая косулю. Положил на неё один из метательных ножей. И двинулся на спуск. Мной двигало осторожное любопытство. Шум в лесу производят только люди — и аллес. Наши шумят? А с чего бы?
Такое ощущение — по слуху, конечно, — что там рубят дерево. Дровами мы уже начали запасаться, но рубить старались сухостой и при этом так не орали…
А ещё через минуту я понял, что орут негры. Так вопить, лаять, скрежетать могли только они.
Я остановился, расстегнув кобуру, отступая за дерево. Прислушался снова и всмотрелся. Сталь не лязгает. Но они явно развлекаются рубкой деревьев — ещё раз, с чего бы это? И кто им дал такое право — рубить деревья в черте моего княжества?
Я заскользил от дерева к дереву, осторожно раздвигая ладонью папоротник, порыжевший к осени. И, сделав десяток шагов, обнаружил четверых человекообразных.
Они и правда были заняты порубкой. Двое работали своими топорами, срубая молодой дуб — твердая древесина упруго звенела под чёрными лезвиями. Ещё двое отдыхали на траве, задрав головы, и каркали, что-то обсуждая.
Я проследил за их взглядами и мысленно сочно сплюнул. В развилке двух толстых ветвей — метрах в шести над землёй — виднелся человек. Всё, что я мог понять — вроде бы в джинсах, ни возраст, ни пол понять было невозможно. Ещё я видел торчащие в ветвях три толлы — метательных ножа. Кидали снизу вверх, попасть не могли.
Один из негров продолжал рубить. Второй несколько раз пнул дерево босой лапой и зашёлся мерзким смехом. Наверху послышался истошный вскрик, листья затряслись, мелькнула рука, вцепившаяся в ветку… Кажется, прячущийся там человек окончательно обалдел от страха и думал только об одном — не сорваться. Но было предельно ясно, что ещё через полчаса дуб завалят, и неграм этого древолаза даже не придётся убивать — расшибётся о землю сам.
— Да что ж вам всем дома-то не сидится? — вздохнул я, взводя наган. — Что ж вы жить-то мешаете?
Я ощущал что-то вроде тяжёлой, надоедливой усталости при виде этих негров — так, словно это были тараканы или клопы: жить мешают, надоели, под сковородками путаются, дело делать не дают… Наверное, подобное ощущение вызывали у моих предков какие-нибудь печенеги или монголы. Даже не ненависть, а именно вот так…
…Не люблю топоров. Именно поэтому я влепил тем, что рубили дерево, по пуле в голову. Вообще-то, если по уму, надо было (и можно было) застрелить всех четверых. Но патронов у меня совсем почти не оставалось, поэтому я вымахнул вперёд. Успевший повернуться чернокожий товарищ что-то жизнеутверждающе хрюкнул, когда я раскроил ему голову, а потом завалился вбок, смешно дёргая ногами.
Только вот палаш у меня завяз подлейшим образом, а последний негр отскочил на корточках, словно большая жаба, распрямился и…
И бросился бежать.
Ещё недавно я не умел метать ножи. Да и сейчас мне было ещё весьма далеко до Басса или Фирса. Вот только негру это не помогло — нож воткнулся ему в основание черепа.
Я неспешно подошёл к трупу, высвободил нож, вытер его и убрал. Потом перезарядил опустевшие гнёзда револьвера. Почистил палаш. И, подойдя к дубу, предложил, не поднимая головы:
— Спускайся, поговорим.

* * *

Мальчишку звали Богуш Скалон. Насколько я сумел понять из сбивчивой всхлипывающей речи, ему было тринадцать лет, и до недавнего времени (до вчера) он жил в южно-польском городке Паронин. Если мы считали, что не повезло нам, то, слушая постоянно вытирающего нос рукавом ветровки поляка, я начал менять мнение. Богуш и ещё двое мальчишек — его друзей — вчера вечером пошли погулять на окраину. Понимать его речь мне было довольно легко, хотя приходилось вслушиваться в быстрые, пришепётывающие и цокающие звуки. В отличие от, например, нас с Танюшкой, польские мальчишки оказались лишены внешних ориентиров и забеспокоились только когда стали возвращаться — а вернуться всё никак не получалось. Сперва они решили, что попросту заблудились. А больше ничего решить не успели, потому что ввалились в лапы неграм.
Богуш не сошёл с ума только из-за пластичности психики у нашего брата-подростка. Его друзей изнасиловали, убили и съели (я стиснул зубы, вспомнив румынского мальчишку, с которым был в своём коротком, но страшном плену) Сам Богуш каким-то чудом сумел освободиться и всю ночь бродил по окрестностям, окончательно заклинив от страха и непонимания. Утром он заснул, проснулся уже после полудня — и, не успев сделать и десятка шагов, буквально воткнулся в негров, от которых спасся на дереве. Лазить по ним негры не умели и после недолгого совещания начали рубить дуб. Тут и появился я, в корне изменив ситуацию.
Впрочем — меня Богуш, кажется, боялся тоже. Не сбежал, судя по всему, только потому, что лес и негры казались всё-таки страшнее. Он послушно шагал рядом со мной, лишь иногда дико озирался и начинал что-то бормотать — наверное, узнавал места. Я ему ничего не объяснял — пусть Кристина старается, она у нас полька, сама говорила.
Тащить косулю было тяжело. Очевидно, Богуш это заметил и что-то спросил — я различил слово «важко», «тяжело». Потом знаками показал: давай понесу.
— Ты не унесёшь, — покачал я головой. — Давай лучше по сторонам смотри и слушай, как следует. И гляди веселей — тебе и правда повезло, только ещё не понимаешь — как.

* * *

Выяснилось, что Кристина знает польский немногим лучше меня, изучавшего его по воспоминаниям деда и многосерийному фильму «Четыре танкиста и собака». Но Богуш успокоился, увидев лагерь и девчонок в нём, а пока ел, то и дело повторял «бардзо дзенкуе». Потом как-то сразу осоловел и свалился спать там, где ему указали место. С вопросами девчонки, конечно, навалились на меня и достали так, что я сбежал на верх пещеры. Туда ко мне влезла Танюшка с целым свёртком одежды. Не обращая внимания на мой сердитый взгляд, она хладнокровно расположилась рядом и предложила:
— Померяй сапоги и прочее. Если всё впору — то считай, что я тебя обшила на весь год. Даже куртку из медвежьего меха сделала, с капюшоном.
Я разулся и примерил новую обувь — с костяными пряжками и ремнями на щиколотке и по верхнему краю, ниже колена. Ощущение было странное — несмотря на прочную подошву, казалось, что стоишь босиком. Нога чувствовала почву и в то же время была надёжно защищена от камней, сучьев и прочего.
Опыт удался. Я невольно улыбнулся:
— Хорошая вещь, — вырвалось у меня. Танюшка вздохнула:
— Ещё штаны заменить — и полностью первобытный человек… Ладно, меряй зимнее. Во мне пропал подпольный мастер-швейник, тебе не кажется? И отвернись, я тоже куртку примерю.
Танюшка расстаралась изо всех сил. Я, конечно, не ценитель, но мне одёжка понравилась — у неё подворачивались и подстёгивались к поясу длинные полы, и настоящая медвежья шуба превращалась в удобную куртку. Капюшон на затяжке оторачивал волчий мех. Я вообще-то не барахольщик, но одеждой залюбовался, а когда повернулся к Танюшке, то залюбовался вдвойне.
Эта нахалка здраво рассудила, что парням лишние украшательства ни к чему, поэтому всю силу творческой фантазии, отпущенную ей природой, бросила в прорыв на свой зимний гардероб, выглядевший в сравнении с моим, как парадная форма английского гвардейца рядом с застиранной гимнастёркой нашего солдата. Но тем не менее Танюшка смотрела на меня с не меньшим восхищением, чем я на неё.
— Какой ты ста-а-ал… — протянула она.
— Какой? — не понял я.
— Ну… такой, — она показала что-то в воздухе. — Настоящий мужчина.
— Солидный? — невольно усмехнулся я.
— Нет, — Танюшка склонила голову вбок. — Солидный это вот… — она обрисовала обеими руками живот, — спецраспределитель, пайки и «волга». А ты не солидный стал, а… — и она нашла слово: — Надёжный. Я, когда гляжу на тебя, не верю, что может быть плохой конец… — она вздохнула и добавила: — Но ведь всё наоборот — не может не быть плохого конца… Да, Олег?
У неё горестно блеснули глаза.
Я в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и, взяв Танюшку за неожиданно холодные запястья — тонкие и сильные — опустился на камень, увлекая её за собой. Танюшка послушно села.
Я дунул ей в нос. И заговорил:

— Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь во влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про статную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

У Танюшки на глазах были слёзы. Но она улыбалась.

* * *

— Слушай, — Олег Крыгин, стоя на коленях, резал изогнутой на конце финкой копчёную утку, — а с чего ты вообще решил, что тут есть соль?
— Потому что есть Карловы Вары, географию надо было учить, — категорично ответил Вадим, тесаком умело подрубая ветки для заслона.
— Я как раз учил, — Олег вытер финку и убрал оружие. — Карловы Вары — там лечебную соль добывают. Слабительную. Для поноса.
— Найдём и обычную, — отрезал Вадим. — И потом, я же не собираюсь вас в Карловы Вары вести. По берегу идём и будем идти. Тут и соль найдём.
— Силь е? — спросил Санек. На него обернулись сразу все, причём сам Саня по-прежнему спокойно вытряхивал из своих китайских кед набившийся мусор.
— Чего? — не понял Олег Крыгин.
— Силь е? — повторил Саня.
— Чего ты говоришь-то?! — уже рассердился Олег, и Игорь Мордвинцев, очевидно знавший этот анекдот, вмешался:
— Сол, сол, чорт нэрусскый!
— Это анекдот такой, — объяснил Саня. — Неужели не знал?
— Иди ты… — безнадёжно ответил Олег, протягивая Сане утятину. — На. Не подавись… Ты вообще можешь быть серьёзным?
— А зачем? — изумился и почти ужаснулся Санек. — У нас и так серьёзных перебор. Один князь чего стоит.
— Уймись, — буркнул Вадим, жуя.
Саня действительно умолк и принялся добросовестно лопать.
С гор дул ветер — сильный и холодный, но костёр за надёжно сплетённой стенкой из веток горел вполне спокойно. В небе, видневшемся между ветвей, остро мерцали звёзды — к холоду. Неподалёку воды залива мерно шуршали о галечный пляж берега.
— А вон та не мерцает, — вдруг сказал Игорек Мордвинцев, глядя в небо. — Большая, красная… Во-он та.
Он указал рукой, и все головы повернулись в ту сторону. Красный цвет указанной звезды разглядеть мог один Игорь, но звёзда в самом деле не мерцала.
— Всё, что мерцает — звёзды. А не мерцают — планеты, — Саня потянулся. — Это, наверное, Марс… Кстати, если кто заметил, тут небо точно такое же, как и в нашем варианте Земли.
Снова наступило молчание — тему никто не стал развивать. Где-то в темноте густо, басом, начал реветь-завывать лось, уже начавший сходить с ума по осени. Подальше — уже совсем в горах — мягко и страшно простонал «бауумм, бауумм» кто-то из кошачьих. Может быть, даже пещерный лев.
— Тут всё-таки до фига разной жизни, — заметил до сих пор молчавший Андрюшка Соколов. В его серых больших глазах покачивалось пламя костра.
— Да, в таких местах не человек звучит гордо, а зверь, — подтвердил Саня.
— Надеюсь, эти гордо звучащие не решат на нас напасть… Шаруки в этих местах, кажется, не водятся, — Вадим вспомнил зубастых «лошадей», допекавших отряд на равнинах России. — Тут вообще-то странная какая-то смесь животных — и наши современные и ископаемые…
— Так даже интереснее, — хмыкнул Олег Крыгин.
— Да дело не в том, что так интереснее, — негромко, но значительно оспорил Вадим, — а в том, откуда это взялось… точнее — почему сохранилось. Сколько мы видели разных вымерших у нас существ? То-то…
…Олег Крыгин отошёл от костра подальше. Сделал свои дела, постоял, прислонившись плечом к дереву и прислушиваясь. Неподалёку сквозь кусты с лёгким шорохом проскользнули несколько теней каких-то довольно крупных животных. Олег притих, но, когда ночные путешественники проскочили дальше, он прошёл ещё метров пятьдесят, держа ладонь на обухе метательного топора.
Отсюда хорошо видно было море.
И был виден — дальше по берегу — дрожащий, неяркий огонь костра.

* * *

Ветер скатывался по горным тропкам, как десятки упругих, толкающих в грудь потоков. Андрею вспомнилось старое кино про чешских пограничников — «Король Шумавы». Как раз почти про эти места.
Андрей, Арнис и Колька засели в небольшом гроте в глубине горной рощицы, почти угрожающе гудевшей под ветром. Судя по то и дело возникавшему шуму, в горах срывались обвалы, вне круга света, отбрасываемого костром, было неуютно, да и просто — холодно! Все трое мальчишек никогда не отличались особой разговорчивостью, Арнис и Колька не обладали развитой фантазией (вполне практичный ум их не подводил, и ничего другого они не хотели), так что вечерней беседы не началось. Полулёжа, они жевали ужин, наслаждаясь теплом, отражённым на них наспех сооружённым, но надёжным экраном.
— У тебя с Ленкой, похоже, серьёзно? — Колька толкнул Арниса. Тот неспешно обдумал ответ и тоже поинтересовался:
— А у тебя с Валентиной?
— Я не знаю, — признался Колька. Вздохнул, пожал плечами и продолжал: — Ну, ты же знаешь, она отличница и всё такое… Я понимаю, что это тут вроде как значения не имеет. Она мне нравится, правда, очень. Я ей вроде тоже. Вон, видел, она тогда меня одного на охоту отпускать не захотела! — Арнис кивнул. — А всё-таки у меня какое-то… опасение, что ли.
— Это по какому же поводу? — с лёгким скабрёзным намёком спросил литовец.
— Не надо, — спокойно ответил Колька. — Не надо, Арнис, я ведь серьёзно… Тут видишь как: если вместе — то навсегда, до смерти. Она так сможет. А я? Не знаю…
— А ты вообще думал, как это — умереть? — с прорезавшимся акцентом спросил Арнис.
На этот раз задумался Колька. Прочно и надолго. Андрюшка, которого такие проблемы, очевидно, вообще не волновали, успел уснуть — или, во всяком случае, не подавал признаков жизни.
— Раньше — не думал, — сказал Колька наконец. — А сейчас… иногда думаю, но всё равно не верю, что могу умереть. Умом понимаю, что не просто могу, а обязательно умру, причём — как это? — насильственной смертью. А всё равно не верю… Помнишь, когда мы сражались с при… ну, под Москвой — меня ранили в плечо и в бедро? Я так испугался тогда…
— А я вот не верю, что после смерти ничего нет, — Арнис закинул руки под голову. — Я и там… дома не очень верил, что там — ничего. А тут — в бога хочется поверить.
— В какого бога? — удивился Колька.
— Не в Христа. Хотя я ведь крещёный. И мать у меня верующая — не знал?.. Не в Христа, а в кого-то, кто больше… соответствует. Может быть, ещё и поверю, если тут подольше проживу…
— А из Олега получился хороший командир, — сменил тему Колька. — Я даже не ожидал…
— А я ожидал, — Арнис улёгся поудобнее и, закутываясь в одеяла, повернулся к Кольке. — Понимаешь, Коль, я вот думаю… Что бы с нами не произошло… Но понимаешь, тут есть кое-что хорошее.
— Хорошее? — удивился Колька.
— Хорошее, — убеждённо кивнул Арнис. — Понимаешь, тут страшно бывает, а в то же время — тут все словно бы показывают то, на что способны. Нас цивилизация вообще-то сильно давит. Человек так всю жизнь и проживает, не зная, что может. А тут… — Арнис замялся, не находя слов, но потом продолжал уверенно: — Тут можно показать то, что в нас глубоко спрятано. Ну — от предков досталось, что ли?
— Что, у Олега в предках были князья? — не понял Колька. Арнис вздохнул:
— Да при чём тут это…
…Ветер вновь сорвал где-то в горах камнепад. А в небольшом гроте на склоне горы посреди рощи спали за угасающим огнём трое завернувшихся в одеяла мальчишек.

К стенам, где кладку серых камней
Плавит тепло лучей,
Мы направляем своих коней
И острия мечей.
Шёлк моего плаща — белый саван
Проклятой Богом орде…
Ave Mater Dei!

Есть два пути — либо славить свет,
Либо сражаться с тьмой.
Смертью венчается мой обет,
Как и противник мой.
Крест на груди моей ярко-ал,
Как кровь на червлёном щите…
Ave Mater Dei!

Лица — в темницах стальных забрал,
Сердце — в тисках молитв.
Время любви — это лишь вассал
Времени смертных битв.
Взгляд Девы Пречистой вижу я
В наступающем дне…
Ave Mater Dei!

Если я буду копьём пронзён
И упаду с коня,
Ветром мой прах будет занесён
С павшими до меня.
Нет, это не смерть, а только
Ангельских крыльев сень…
Ave Mater Dei!

Время смешает наш общий тлен,
Пылью забьёт уста.
Буду лежать я в Святой Земле
Так же, как гроб Христа.
И время обмануто —
Hajls Вифлеемской звезде!
Ave Mater Dei!
Ave Mater Dei!

Бертран де Борн

* * *

Было ещё совсем темно, когда я поднялся. Мне казалось, что первым. Но я сильно ошибся — во-первых, этот наш новенький — поляк Богуш, завернувшись в одеяло, сидел на своём месте, о чём-то явно размышляя. Около костра на корточках разместился Игорь Басаргин. А в районе склада слышался сдержанный шум — там явно хозяйничал кто-то из девчонок.
Зевая и потирая лицо, я выбрался из-под одеял и, ёжась спросонья, подсел к огню. Мы с Игорем обменялись кивками.
— Ну что, пойдём? — после довольно долгого молчания спросил он. Я взглянул на часы. Они шли исправно, но я не был уверен в точности того, что они показывают — мы перемещались, и я подводил их на глазок, по солнцу. Было пять.
— Пойдём, буди ребят и кого-нибудь из девчонок, — кивнул я, — пусть приготовят поесть.
— Никого будить не надо, — Ленка Власенкова вышла из складского помещения, — я всё приготовлю… Мальчишек вот поднимайте.
— Доброе утро, Лен, — поздоровался я…
…Поднимались мальчишки как обычно неохотно, переругиваясь (впрочем, тоже очень вяло), натыкаясь друг на друга и спотыкаясь. Что интересно — в такие моменты меня охватывало острое и очень приятное чувство какой-то особенной близости со всеми этими «паразитами». Подобное я переживал и там, на той Земле, в походах — но тут это сделалось абсолютным. Не знаю, испытывали ли это остальные. По-моему — да.
Девчонки непобедимо спали. Принимая из рук Ленки довольно-таки скудный завтрак, я дружелюбно ей сказал:
— Нас проводишь и ложись спать. Сколько можно глаза таращить?
— Лягу, — согласилась она. — Олег, вы бы ещё дров принесли. Скажешь, а?
— Скажу, — пообещал я.
— Угу, спасибо, — кивнула она, направляясь к лежаку.
— Значит так, — перешёл я прямиком к делу. — Ты, Сморч, Андрюшка и ты, Басс — оставайтесь на охране. Север, Щусь, Фирс — пойдёте за дровами и таскайте, пока не опухнете. Или пока Ленка не скажет: «Хватит.»
Фирс присвистнул:
— Да уж. Мы как раз скорей опухнем…
— Лучше опухнуть, чем замёрзнуть, — вскользь заметил я. — А мы с Сергеем пойдём охотиться… Богуш, — окликнул я поляка, — пойдёшь с нами. Сергей, подбери ему оружие… И вообще — кончаем жевать и переодеваемся в парадную форму.
Снаружи вошла Наташка Крючкова, развязывая ремень с оружием.
— Там холодно, — сообщила она, — и туч нет… Мальчишки, вы уже встали?
— Уже встали, уже уходим, — конспективно ответил я, затягиваясь в куртку. Мы поразительно быстро привыкали к новой одежде и, хотя у всех сохранились какие-то детали (а то и полные комплекты!) «старого туалета», их уже почти никто не носил.
— Не задерживайтесь, — предупредил я и обратился к Сморчу: — Если кто будет тут крутиться — гони на работы. Пинками.
— Будь спок, — Сморч похлопал по рукояти топора. — Первым, кстати, выгоню тебя.
— Я и сам уйду, — пообещал я, поднимая Танюшкину аркебузу и мешочек с пулями.
Танюшка спала. Мне почему-то очень-очень захотелось, чтобы она проснулась и что-нибудь сказала мне напоследок… и, может быть, поцеловала… Я даже задержался над Танькой — но она продолжала спать, как сурок (или сурчиха), даже дыхание не изменилось, и я, удержав печальный вздох, пошёл к ребятам.
Мне почему-то было очень обидно…
… — Ты зачем его взял? — напрямую, хотя и тихо, поинтересовался Сергей, останавливаясь, чтобы поправить ремни. — Он же никогда не охотился, сразу видно.
— Вот и пусть учится, — так же тихо ответил я. — В конце концов — ему теперь с нами жить.
Поляк подошёл, нагнав нас. он вооружился палашом, метательным топором, охотничьим ножом и кистенём. Мне, если честно, хотелось бы знать, умеет ли он хоть чем-то из этого арсенала пользоваться. А вот Сергей напрямую поинтересовался:
— Слушай, без обид, Богуш — ты хоть чем-нибудь из своего арсенала умеешь пользоваться?
Ему пришлось повторить это несколько раз и медленно, помогая себе такими бурными жестами, что я не выдержал — засмеялся. Сергей обиделся:
— Между прочим — твою работу делаю, ты князь и о своих людях всё должен знать…
Так или иначе, но польский мальчишка его понял и почти так же пояснил, жестикулируя, что (он покраснел так, что даже в неверном полусвете это было видно) танцевал в ансамбле народных танцев карпатских горцев с почти таким же топором-чупагой. И умеет обращаться с пастушьим кнутом — дед научил, — поэтому и взял кистень.
— И то хлеб, — посмотрел я на Сергея. — Ладно, пошли…
…Совсем рассвело, когда мы добрались до говорливой горной речушки, весело прыгавшей с камня на камень куда-то в долину. Впрочем, сейчас, в утренние глухие часы, её беззаботный плеск звучал одиноко и как-то настораживающе. У подножья Карпат эта речушка уходила в болото, на котором гнездилось чудовищное количество уток и диких гусей — девчонки ловили их петлями и без конца коптили, причём половину копчёного мы вместе сжирали, «не отходя от кассы», и лишь вторую половину Ленка с трудом отвоёвывала на хранение. Копчёная дичь в Союзе считалась страшным дефицитом, но мы все ели её в походах и любили.
Правда сейчас нас сюда привели не утки и гуси, а мысли о более солидной добыче. Я уселся в густой, хотя уже сплошь жёлтой листве дуба над речкой. Сергей с Богушем залегли среди камней ниже по течению. Напротив нас — примерно на равном от них и от меня расстоянии — был небольшой песчаный пляж, тут и там расчёрканный самыми разными следами.
Зарядив аркебузу (не подшипником — их мы берегли — а подходящей галькой), я улёгся-уселся в очень удобном сплетении ветвей, положив оружие перед собой. Ажурная золотая занавеска листвы скрывала меня полностью; сверху я видел ребят за камнями, но с земли их едва ли мог бы заметить даже самый острый глаз.
Теперь надо было ждать.
По характеру я очень нетерпелив. Но, как и многие целеустремлённые люди (а даже недоброжелатели признавали, что я именно такой человек), я сумел приучить себя ждать, если нужно, подолгу и спокойно. Особенно это касается ожидания в дикой природе, которой плевать на проблемы человека и его устремления. Не обладая технической мощью, под природу можно только подстраиваться, подлаживаться, чтобы в конечном счёте взять своё.
Обязательно.
Первым на водопой, мягко ставя лапы, прошествовал наш заочный знакомый — гордый тигролев. Он наклонился над водой совсем рядом со мной — я видел загривок с мощным валиком мышц, слышал звук лакающего языка. Самка, но здоровее, чем амурский тигр, самое крупное кошачье на той Земле. Когда самка ушла, фыркнув напоследок, я обнаружил, что до белизны сжал пальцы на ложе аркебузы.
Выше по течению — и на другом берегу — неподвижно висело над камнями знакомое облачко серого тумана — отсюда абсолютно безобидное, но я передёрнул плечами, вспомнив, что в нём скрывается. На миг подумал: неужели и из нас кто-то может оказаться на это способным?! А ещё потом пришло воспоминание: что же всё-таки такого в фашистском значке на рукояти моего палаша?! Какая такая светлая сила в нём может быть заключена?!.
…Кабанье стадо явилось на водопой примерно через сорок минут. Вместе со здоровенным секачом шли три матки и целая толпа подросших поросят. Вся эта кодла, повизгивая и похрюкивая, воткнулась в воду — только секач остался на берегу и, поворачиваясь всем телом, шнырял по сторонам маленькими глазками. Вообще говоря, кабанье мясо (особенно с диким чесноком) было очень вкусным. Но пуля из аркебузы могла не сразу свалить даже подсвинка, а иметь дело с осатаневшим выводком мне, например, не хотелось, даже сидя на дереве. Я увидел, как Сергей. Лежавший за камнями помотал головой отрицательно, глядя в мою сторону — и сам кивнул, хотя и не знал, видит он меня, или нет.
Кабаны форсировали речушку над перекатом и растаяли где-то в лесу. Я уже забеспокоился, что днём никто не придёт — вполне возможно такое, — когда между деревьев появились несколько оленей.
Это были не уже привычные нам животные, а мегацеросы, которых мы раньше видели лишь несколько раз, да и то издалека. Здоровенные красно-бурые животные с длинными метёлками шерсти под брюхом и чудовищным размахом почти лосиных по структуре рогов вышли к речушке всей семьёй, или чем там — восемь штук.
Я прицелился сзади в основание шеи самого крупного самца.

* * *

Люди, сидевшие у костра, повернулись в сторону подходящих Вадима и Олега, но с места не двинулись. Их было четверо — крепкие, рослые мальчишки лет по 13–16, одетые в кожу, они сидели на меховых плащах, чем-то неуловимо похожие, и длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Они спокойно наблюдали за тем, как подходят Вадим и Олег, но под правой рукой у каждого лежало оружие, а неподалёку, прислоненные к каким-то мешкам, стояли луки. Правда, в чехлах — длинные, рядом с колчанами, над которыми щетинились перья.
— Привет, — Вадим, ощущая себя немного смешным, показал руки. То же сделал и Крыгин. Все четверо кивнули, один повторил то же, но по-английски.
— Я умею говорить на вашем языке, — предупредил Вадим.
— Мы тоже знаем русский, — сообщил тот, который здоровался. На плохом, но всё же понятном русском сообщил. — Но мы не знали, что тут есть русские. Мы думали — только Борислав.
— Мы не знаем Борислава, — Вадим кивком поблагодарил давших ему место мальчишек, сел, но Крыгин остался стоять, — мы тут недавно.
— Борислав Шверда… словак… — мальчишка скупым жестом показал в горы. — Он живёт там…
— Это те, к кому пошёл Андрей, — вполголоса сказал Олег. Вадим кивнул и, полуобернувшись к нему, предложил:
— Зови наших, чего они там сидят.
Олег свистнул, и незнакомцы вновь напряжённо зашевелились при виде появившихся со скал трёх человек. Санек широко улыбался, словно увидел своих лучших друзей. Андрей и Игорь выглядели настороженными, держали руки на оружии.
— Здрассссь… — Саня поклонился, и Вадим про себя обматерил его за шутовство. Санек уселся без приглашения и признался: — Замёрз в скалах валяться. Ну что, драться не будем?.. Вы откуда, ребята?
— Мы со Скалы, — ответил всё тот же парень.
— Из Гибралтара?! — ахнул Игорь Мордвинцев.
— Со Скалы, — кивнул англичанин.
— Пешком, что ли? — хмыкнул Олег.
— На корабле, — покачал головой англичанин. — Он недалеко, все наши там. А мы собирали соль.
— Соль? — Вадим посмотрел на мешки. — Мы тоже пришли за солью. Может, покажете нам, где она тут?
Он не заметил — точнее, сделал вид, что не заметил — как англичанин вскользь намекнул: наши недалеко. И тем самым Вадим тоже показал: нам это не интересно, не бойтесь и нас не пугайте, всё о'кэй.

* * *

— Негры прошли тут ночью, — Андрей просеевал меж пальцев холодную пыль и озирался, стоя на колене. — Много. Сотня… больше, не знаю, в пределах от ста до полутораста.
— Многовато для нас троих, — заметил Арнис, положив ладонь на рукоять топора.
Тропинка вилась между скал прихотливым серпантином и была хоженой. Не неграми, а вообще — хоженой, поднимавшейся всё выше и выше в скалы.
— Похоже, что они идут в гости к этим чехам, — вслух подумал Колька. — Жаль, я двустволку оставил.
— Поднимемся чуть вверх, — решил Андрей, — и пойдём вдоль тропинки по камням. Труднее, зато и безопаснее.
Мальчишки без слов вскарабкались на карниз, удачно проходивший над тропой и, стараясь держаться поближе к скале, зашагали дальше. Точнее уже — поползли.
Потеплело — очень потеплело, даже жарко стало. Лес оживился, поддавшись на приманку вернувшегося лета. Впрочем, мальчишка было не до красот — идти оказалось тяжело.
А потом их глазам открылась узкая долина. Тропа спускалась в неё, терялась среди медно-золотых лесных волн — и вновь выныривала километрах в шести, идя прямо по отвесному с обеих сторон гребню и круто поднимаясь к щели между двух отвесных скал.
— Негры, — Арнис, обладавший неплохим зрением, вскинул руку. Приглядевшись, и остальные увидели толкотню фигурок у начала крутого подъёма — большего на таком расстоянии было просто не разглядеть. Мальчишки напряжённо всматривались — и вновь Арнис первым понял, что там происходит: — Слушайте, а ведь они кого-то осаждают…
Два чёрных облака вспухли в самом низу спуска, а через миг до разведчиков донесло сдвоенное «бум!» взрыва. Все трое обалдело переглянулись.
— Рискнём подойти поближе, — решил Андрей…
…Это и в самом деле был риск, и немаленький — в лесу и опомниться не успеешь, как выскочат на тебя враги. Андрей шёл первым. Колька и Арнис держались позади и чуть по сторонам. Все трое старались контролировать происходящее вокруг.
Сначала — и довольно быстро — попались пять трупов негров. Они были свалены в кучу у корней раскидистого мрачного граба. Чуть дальше лежал обнажённый труп белого мальчишки. Отрубленные — судя по всему, уже у мёртвого — руки, ноги и голова лежали рядом. Палые листья пятнала кровь, её длинные полосы сохли тут и там.
Метрах в полуста от этого места, пробив кусты своими телами, лежали ещё четыре чернокожих трупа. В одном торчало копьё с массивным наконечником, прошедшее почти насквозь.
— Тут живой! — забыв об осторожности, крикнул Колька, дальше других сунувшийся в кусты. Арнис и Андрей метнулись к нему.
Мальчишка лет четырнадцати лежал ничком, весь прикрытый разметавшимся в стороны серым шерстяным плащом, на котором умело был нарисован белый стоящий лев, как на форме у чехословацких хоккеистов. Длинные тёмные волосы перехватывала широкая повязка. Мальчишка царапал пальцами выкинутой над головой левой руки листву.
Арнис осторожно перевернул его, Колька придержал голову. Мальчишка был одет в жёсткую кирасу — вроде бы из просоленной ткани, — пробитую справа на груди страшным ударом топора. В жуткой ране виднелись раскромсанные рёбра и пузырящееся кровью скомканное лёгкое. Тут же, под плащом, обнаружился окровавленный палаш.
Найденный умер буквально в тот момент, когда Арнис его приподнял. А через миг до разведчиков докатился ещё один сдвоенный взрыв.

* * *

Корабль показался Вадиму похожим на драккары викингов с картинок из любимых им книг. Но, может быть, именно поэтому-то он так и напрягся, когда этот корабль выскользнул из-за мыса — и заскользил, ритмично взмахивая длинными вёслами, к берегу. С высокого носа скалился резной дракон.
Вадим поймал взгляд Сани. Завороженный и завистливый. Саня смотрел на корабль. Без опаски или страха, хотя с корабля поспрыгивали в воду человек двадцать, не меньше, и все при оружии. Они ловко помогли кораблю причалить и, обмениваясь приветственными жестами с ребятами у костра, подошли ближе.
Англичанами командовал не англичанин, а плечистый блондин с увязанными в «хвост» волосами, по английски говоривший с акцентом. Он назвался Свеном Раудссоном и оказался норвежцем, что и стало ясно окончательно из завязавшегося разговора.
Шесть лет назад группа мальчишек из английского исторического клуба гостила у своих собратьев в Норвегии. Оттуда они и попали сюда. В обеих группах подобрались непоседы. Под руководством Свена мальчишки смастерили драккар и отправились в путешествие. А в Гибралтаре обосновались почти три года назад, успев побывать в Америке и на африканском побережье. Правда, не стал скрывать Свен, в Гибралтаре до них жили испанцы, но с ними не вышло мирно… Девчонки побеждённых — кто не захотел умереть от своей руки — достались победителям. С тех пор колония окрепла, там жило почти сто человек, имелся второй драккар, и «люди Скалы» часто ходили походами, в основном тревожа негров в их собственных землях. Но заплывали они и в Чёрное море, где в прошлом году у них случилась крепкая заваруха с казачатами на «чайках» — еле отбились и ушли…
…Свен вполне дружелюбно предложил доставить новых знакомых вместе с солью, которую они наберут, до места на побережье напротив перевала, откуда можно добраться до пещеры. Вадим подумал.
И согласился.

* * *

Глину нашли Ленка Рудь и Наташка Бубнёнкова — настоящий пласт в полукилометре от пещеры. Под лозунгом: «Даёшь народную посуду!» — нам, мальчишкам, пришлось таскать глину и песок (последний — аж с берега моря и тщательно просеянный!!!) в природную яму за пещерой, а потом ещё заливать всё это водой и месить. И, если вы думаете, что княжеский титул вас спасает от унылого топтанья в ледяной воде — то вы ошибаетесь. А месить глину никогда не относилось к числу моих любимых занятий. Правильней сказать — я этим вообще никогда не занимался.
Ну да мало чего я не делал…
Олька Жаворонкова, сидя на краю ямы, на редкость гнусным голосом зачитывала по памяти список запасов лекарственных трав, докладывая о нехватке того или другого. Месиво под ногами было холодным, и у меня в душе гнездилось нехорошее предчувствие, что топчущийся напротив Фирс филонит. Хорошо ещё — солнце неплохо грело плечи и спину.
— Оле-ег! — заорал Сморч где-то за пределами моего зрения. — Олег!!!
— Я тут, — буркнул я, — заживо похоронен…
— Он здесь! — махнула рукой Олька, и через минуту возбуждённое лицо Игоря появилось над краем ямы:
— Хватит в г… лине возиться! — он ткнул пальцем за спину. — Там Вадим со своими шпарит, мешки несут!
— Рановато они, — заметил я и, бросив саркастически-извиняющийся взгляд на Олега Фирсова, выбрался из глиняной трясины. А вот ноги помыть я уже не успел — Сморч предупредил меня в последний момент. Ко мне уже приближался Вадим — без указанного мешка, но с каким-то белобрысым здоровяком при оружии и в тёплом плаще.
— Знакомься, Олег, — вместо приветствия сделал он широкий жест, — это Свен Раудссон, ярл Скалы.

* * *

Если я что-то понимал, то драккар был построен очень хорошо. Другое дело, что я ничего не понимал в кораблестроении и кораблях вообще, хотя и увлекался Крапивиным.
Но англо-норвежский коллектив своим кораблём явно гордился. Пока перетаскивали соль, Свен и его «стурман» Лаури Филлинг таскали меня и Сергея от носа до кормы, сыпали какими-то звучными и непонятными терминами… Нет, корабль действительно был красивым, как красива всякая вещь, которую делают с любовью.
— Послушай, князь, — это слово в моём отношении звучало всё чаще и уже почти всегда без иронии, и Свен его произнёс именно так, — мы были бы не против поменять у вас мясо, если есть лишнее. Можем дать солёную морскую рыбу.
— Ничего не выйдет, — покачал я головой. — Мы тут недавно, нам самим не хватает припасов.
— Жа-аль… Мы хотели поменяться со Швердой, но вот не знаю, если потратим на это хотя бы пару дней, то попадём в осенние ветры, выгребать будет трудно…
— А что за человек этот Шверда? — я облокотился на борт. Свен двинул плечом:
— Он князь там, в горах. У него есть свои люди, и он за них стоит. Честный и смелый.
И никогда никому не отказывал в помощи от негров.
Мы помолчали, глядя, как Лаури показывает Сергею кормовое правило. Свен поинтересовался:
— Ты собираешься обосноваться тут надолго?
— Нет, весной мы пойдём на юг, — ответил я. Свен внимательно посмотрел на меня:
— На юг? А нет ли у тебя карты? — я молча вынул листок. — Знакомая рука, — заметил Свен. — Это не Йенс ли Круммер рисовал?
— Йенс, — кивнул я.
— А Гунар конунг жив? — Свен произнёс имя «Гюнтер» на скандинавский лад.
— Жив, — сообщил я и добавил: — У нас с ним был поединок. Я победил тогда…
— Победил? — Свеня взял у меня листок. — Вот, посмотри… Это острова Северные Спорады. Йенс не знает, но вот тут, — он отчеркнул один из островов ногтем, — обосновался итальянец Нори Пирелли со своей шайкой. Это настоящий сброд, а самого Нори зовут «Мясник» и за дело. Эти выродки держат рабов и нападают на всех, кого могут одолеть легко, а чуть что — прячутся на своём острове, а его берега неприступны… Четыре года назад, когда мы ещё не жили на Скале, я и ещё трое морских вождей пробовали выкурить этого ублюдка оттуда, но только зря месили воду вёслами — он посмеялся над нами со своих утёсов…
— Мало негров, — пробормотал я, — ещё и свои какие-то дегенераты…
— Не говори… — вздохнул Свен. — Ты будь осторожней, у него много людей.
— Спасибо, — кивнул я. И поинтересовался: — А скажи, многие плавают — вот как вы?
— Многие, — он кивнул. — В основном — наши, северяне. Не меньше двух десятков… Но есть и ваши, русские — тоже с севера, а в Чёрном и, говорят, Каспийском морях — казачата. И по Средиземному тоже кое-кто из местных плавает… — Свен вдруг предложил: — Послушай, князь, если ты одолел Гунара конунга, то ты, должно быть, хороший боец. Так, может, ты не откажешься поразвлечься со мной на берегу с клинками в руках?..
…У Свена оказался длинный тяжёлый палаш с массивной гардой. А в левой он держал шпринг-клинге — дагу, от основания которой со щелчком отделились два «пера». Сам по себе норвежец был здоровей меня. На левом плече бугрился шрам. Но он, в свою очередь, с интересом рассматривал меня и, кивнув на мою грудь, спросил:
— Кто тебя так?
— Пещерный медведь, — объяснил я, — недавно. У меня и рука была сломана, ну да ничего… Начали, ярл?
Он отдал мне салют, и я, ответив ему тем же, принял стойку. Было тепло, но с залива тянул прохладный ветер, и я подумал вдруг, что в тех местах, из которых мы пришли, чего доброго, уже настоящие заморозки…
…Первые мгновения схватки оказались чисто фехтовальными. Мы оба стояли в четвёртой позиции — кисть правой руки ладонью вправо, большой палец сверху на рукояти. Палаш Свена был подлиннее, чем мой, он и начал: нанёс укол с переводом мне в грудь. Я взял четвёртую защиту, отшвыривая палаш Свена влево и с выпадом атаковал уколом вниз — в живот. Свен первой защитой отбил мой палаш влево и красиво уколол с кругом в грудь. Я молниеносно ответил третьей круговой, и мы отскочили друг от друга.
— Красивая фраза, — оценил Свен, покачивая палашом. — Сколько занимался?
— Меньше полугода, — признался я.
— Вот как… — двинул бровью Свен. И его палаш сверкнул молнией, обрушиваясь на меня сверху чуть наискось. «Плащ Одина» — таким ударом не просто убивают, таким ударом рассаживают противника от плеча до бедра, «делают из одного двух», как шутили предки Свена. Конечно, меня сейчас он бы не стал рубить, но грохни вот так плашмя — и дух вон на полминуты, не меньше…
Но я ждал чего-то подобного! И увернулся, выскочил. Из-под удара, завертевшись волчком, кругом рубанул Свена по ногам — он подскочил, едва не поймав мой палаш дагой, а через мгновение от столкновения длинных клинков белёсым веером брызнули искры. Ещё раз! Ещё! Удары отдавались даже в локоть. Я обалдел — спасаясь от моего выпада в бедро, Свен сделал фляк — кувырок с места назад, а в следующую секунду на мой палаш сверху обрушился такой удар, что оружие вышибло у меня из руки!
Не знаю, почему я не растерялся. Может быть — из-за долгих недель тренировок. А может быть — ещё и потому, что на берегу собралась чуть ли не половина моего «племени».
Я «заклинил» палаш своей дагой. Выбить его у Свена у меня просто не хватило бы сил, но, крутнувшись, я отбросил — отвёл — его руку в сторону, помешав действовать «шпрингом» и одновременно оказавшись спиной к норвежцу. Сгибом правой руки я захватил оказавшуюся над моим плечом сильную шею Свена — и, швырнув его вперёд через бедро, подхватил свой палаш. Как раз вовремя, чтобы успеть отбить его удар — он приземлился на ноги! Раздались аплодисменты — хлопали все и, кажется, нам обоим.
Свен улыбался.
— Вар со гуд, — одобрил он.
— Так со мюкет, — кивнул я. Свен весело расширил глаза:
— Ты знаешь норвежский?!
— Нет, — огорчил его я, — просто читал одну книжку и нахватался.
— Про викингов, конечно, книжку? — уточнил Свен.
— Ты знаешь — не про викингов, — вполне дружелюбно ответил я. — Про Вторую мировую. Ну что, ярл — мяса на обмен у нас нет, но обедом мы накормим всех, — краем глаза я поймал выражение лица Ленки Власенковой и не смог не усмехнуться.

* * *

— Зеленоглазая — твоя девчонка? — спросил Свен, когда мы после обеда сидели возле ручья. Я довольно долго молчал, потом вздохнул:
— Вообще-то… ну вообще-то, мне кажется — да. А как ты догадался?
— Это видно, — уверенно сказал Свен. — Ты не видел, как она смотрит тебе в спину. Ей нужен только ты. Она тебе об этом ещё не говорила?
— Нет, — слегка ошарашено ответил я.
— Скажет, — уверенно заявил Свен. — Это вопрос времени.
— Хорошо бы… — еле слышно прошептал я в сторону, а Свен спросил: — А у тебя есть девчонка?
— Есть, — кивнул Свен, — но мой опыт тебе не пригодится. Она испанка, и я убил её парня, а её саму изнасиловал возле его трупа, — он говорил об этом очень просто, а меня покоробило. — Тогда убили моего друга, и я очень мало думал о джентельменстве… Но получилось так, что она привыкла ко мне. И даже ждёт, когда я должен вернуться… Им ведь чаще всего всё равно, с кем жить, лишь бы чувствовать себя защищёнными.
— Танюшка не такая, — возразил я. — Она сама кого хочешь защитит.
— Да, по ней это видно… У вас вообще хорошие девчонки, но твоя зеленоглазая похожа на валькирию. Ты знаешь, кто такие валькирии?
— Я читал ваши легенды…
На скале над пещерой появился Саня. Он огляделся с гордостью взобравшегося на конёк крыши первого петуха микрорайона и, словно муэдзин, заунывно и громко заорал:
— Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!..
На восьмой или девятый вопль из пещеры высунулась его собственная сестра и воинственно спросила:
— Ты чего воешь, дундук?!
— Я так и знал, что откликнешься только ты, — печально сказал Саня. — Спасибо Сморчу… Эй, Олег! Или я ослеп — или сюда идут Андрей со своими… и ещё с кем-то!

* * *

Саня не упомянул одного — Андрей, Колька и Арнис очень спешили. А «ещё кто-то» оказался знаком норвежцу — Свен, медленно поднявшись, вгляделся в приближающихся от леса мальчишек и сказал:
— Это Ян…
— Какой Ян? — я взмахом ответил на взмах руки Андрея, который начал сигнализировать от самой опушки.
— Ян Гловач, помощник князя Борислава. Очень умный парень, он. Между прочим, делает порох…
Вопрос с порохом я прояснить не успел — все четверо добрались до нас. пожимая руки своим ребятам, я внимательно рассмотрел Яна — вполне обычного русоволосого мальчишку со светло-карими, почти жёлтыми глазами, одетого в жёсткую кирасу поверх кожаной куртки, с двумя длинными мечами, рукояти которых резко торчали вперёд перед бёдрами.
— Хорошо, что ты тоже здесь, Свен ярл, — сказал он по-английски, а потом повернулся ко мне и отвесил церемонный поклон. — Твои люди рассказали мне о тебе, князь Олег. Я прошу разрешения поговорить с тобой, со Свеном ярлом и с вашими людьми. Мой князь Борислав просит о помощи. Я и не ждал такой удачи!

* * *

Мы сидели на тренировочной площадке широким полукругом — вперемешку «мои люди» и три десятка людей Свена Раудссона. Все внимательно слушали Яна, устроившегося на камне — лицом сразу ко всем.
Чешскую крепость негры осаждали несколько раз, всегда — безуспешно. Но в этот раз им удалось каким-то образом перекрыть реку, которая, протекая через пещеры, снабжала водой не только обитателей-людей, но и одомашненный скот, который был у чехов. Осада продолжалась уже шесть дней, запасов воды оставалось максимум на три дня. Князь Борислав посылал гонцов в нескольких направлениях, хотя ближайшие соседи — австрийцы — жили аж в четырёх днях пути в одной конец.
Месяц назад Ян — он в чешском племени был кем-то вроде начальника штаба — во время охотничьей экспедиции издалека видел нашу пещеру и людей возле неё. Тогда он очень спешил. Но теперь вспомнил об этих людях и предложил Бориславу позвать их на помощь, вызвавшись пробраться к ним сам.
Недалеко от своих мест он столкнулся с Андреем.
— Много ли негров? — спросил Свен, когда Ян заканчивал рассказ.
— Не меньше четырёхсот, — ответил чех.
— Ну что ж, — буркнул Свен, поднимаясь. — Мы пойдём на драккар. Вдоль берега, а потом — напрямую, полсуток сэкономим и завтра к вечеру доберёмся.
Прикусив губу, я посмотрел на своих — обвёл их взглядом поочерёдно. Они выглядели растерянными. Им предлагали открытым текстом идти драться с четырьмя сотнями чёрных за совершенно незнакомых парней и девчонок — вот так сюрприз! Я их понимал. Но…
Но Лёшка Званцев пришёл к нам на помощь, не раздумывая. Да, у него были к Марюсу личные счёты.
Но разве у нас к неграм — нет?
В общем — надо было вставать. И решать.
И я встал.
— Я никому не приказываю, — сказал я. — Я просто хочу спросить Свена — есть ли у него на драккаре место для меня? Остальные — пусть решают сами. Каждый — за себя.

Помиритесь, кто ссорился,
Позабудьте про мелочи,
Рюкзаки бросьте в сторону —
Нам они не нужны.
Доскажите про главное,
Кто сказать не успел ещё.
Нам дорогой оставлено
Полчаса тишины.

От грозы тёмно-синие,
Злыми ливнями полные,
Над утихшими травами
Поднялись облака.
Кровеносными жилами
Набухают в них молнии.
Но гроза не придвинулась
К нам вплотную пока…

Дали дымом завешены —
Их багровый пожар настиг,
Но раскаты и выстрелы
Здесь ещё не слышны.
До грозы, до нашествия,
До атаки, до ярости
Нам дорогой оставлено
Пять минут тишины.

До атаки, до ярости,
До пронзительной ясности,
И, быть может, до выстрела,
До удара в висок —
Пять минут на прощание,
Пять минут на отчаянье,
Пять минут на решение,
Пять секунд — на бросок.

Раскатилось и грохнуло
Над лесами горящими,
Только это, товарищи,
Не стрельба и не гром —
Над высокими травами
Встали в рост барабанщики.
Это значит — не всё ещё.
Это значит — пройдём.

Владислав Крапивин

* * *

Со стороны девчонок ответом на моё решение оставить их в лагере был водопад грубой, неконструктивной критики, направленной на мои личные физические и моральные недостатки, потрясание оружием и воинственный писк. Мне почему-то всё это было страшно… смешно, и вспоминался мышонок из мультфильма «Бибигон» — как он, собираясь идти воевать со злым индюком, крикнул: «Долой Бриндюляка!» — и от собственной храбрости упал. Так или иначе, но я не поддался на их прессинг, и они как-то сразу притихли — помогали нам собираться и испуганно-жалобно на нас посматривали. А мальчишки… что ж, мальчишки восприняли моё решение как нечто само собой разумеющееся.
— Продуктов много не берите, — сказал Свен, — накормим из своих. И назад доставим.
— А как же осенние ветры? — поинтересовался Саня, проверявший своё оружие. Свен усмехнулся одной стороной лица:
— Догребём…
И больше ничего не объяснял.
…Я заткнул за пояс свою перчатку, рывком затянул завязку горловины новенького «сидора» и, забросив его за плечо, повернулся к выходу.
Передо мной стояла Танюшка. Скрестив на груди руки.
— Тань, не возьму, — отрезал я. У неё на щеках появился тёмный румянец. Девчонка потянулась ко мне движением атакующей гадюки и прошипела прямо в лицо:
— Ненавижу тебя!!!
И, крутнувшись так, что волосы взлетели вихрем, Танюшка пулей вылетела из пещеры.
— Поговорили, — вздохнул я. И со злым лязгом вогнал в ножны палаш.

* * *

Драккар шёл вдоль берегов в вечерней осенней полутьме. Было промозгло, холодно и сыро, но хоть ветер пока что дул в парус. Факела на носу и корме освещали палубу, на которой — на широких лавках и между ними — спали мальчишки. Около кормового правила Лаури о чём-то беседовал с саней, возле их ног сидел неугомонный Щусь.
Свен, Ян и я сидели на носу вокруг расстеленной между нами вычерченной на тонкой коже карты, кутаясь в плащи.
— У нас сорок пять человек, — Свен посматривал на нас. я вслушивался, не без удивления отмечая, что понимаю английский всё лучше. — Сколько человек в горной крепости, Ян?
— Пятьдесят два с девчонками, — ответил тот, — но драться будут все.
— Значит, всего девяносто семь человек, — заключил Свен. — Примерно по пять негров на каждого из наших. Не так уж страшно — бывало и хуже.
— Даже поменьше, чем по пять, — подтвердил Ян. — Они немало потеряли в стычках. Думаю, если ударить решительно — то можно прорваться к нашим.
— Не имеет смысла, — возразил я. — Если только мы не хотим просто увеличить число голодных ртов в вашей крепости.
— Да, — согласился Свен, — мы должны думать о том, чтобы уничтожить или, по крайней мере, отбросить врага… — он рассматривал карту. — А что — та река, которая давала вам воду — её русло высохло?
— Да, — кивнул Ян. — Мы вынуждены были обрушить свод взрывом. Чтобы не прошли негры.
— Жаль… Они перекрыли дорогу? — Ян снова кивнул. — А как ты выбрался?
— Я был один и мне повезло. Очень.
— А если отвлечь их? — предложил я. — Мои ребята сказали, что можно скрытно подойти почти к самому их лагерю… Предположим, группа из пяти-шести человек появится в их виду… неужели они не бросятся в погоню?
— Бросятся, — согласился Свен. — Полсотни. Не больше.
— А если появится отряд сразу из двух десятков? — я ещё сам не очень понимал, что же имею в виду, но мысль какая-то брезжила. Свен пожал плечами:
— Сорвётся сотни полторы… Подожди! — он наклонился к карте. — Если я правильно помню, то вот здесь, — он указал на ней точку, — есть ущелье с резким спуском, а потом — такой же резкий подъём. Если удастся заманить погоню сюда и напасть на них с двух сторон…
— Мы их раздавим, — заключил Ян. — Рискованно, но может сработать.
— Сделаем так, — Свен поддёрнул плащ. — Олег, возьмёшь на себя роль приманки?
— Да, — твёрдо сказал я.
— А сможешь выйти вот на это ущелье? До него километров пять от крепости.
Несколько секунд я разглядывал карту, потом кивнул:
— Да, тут хорошие приметы…
— Я со своими засяду у входа в ущелье… Ян, как только Олег уведёт часть негров — ты должен пробраться к своим. Любой ценой. Предупреди Борислава — как только он увидит три дыма в лесу — пусть атакует врага всеми силами. Мы ударим с тыла, — кулаки Свена столкнулись над картой, — и раздавим и вторую половину негров… — он встал и потянулся. — Давайте спать теперь. Завтра нам ещё весь день плыть, и кто знает — не придётся ли грести… Лаури! — окликнул он своего стурмана. — Буди смену и ложись, руки сотрёшь!
Я расстелил плащ прямо тут же, на носу и, улёгшись на одну его половину, укрылся другой, подсунув под голову вещмешок. Звёздное небо медленно двигалось надо мной.
И я думал, что усну нескоро. А уснул сразу.

Отчего не ходить в походы,
И на подвиги не пускаться,
И не странствовать год за годом,
Если есть, куда возвращаться?

Отчего не поставить парус,
Отправляясь в путь к дальним странам,
Если есть великая малость —
Берег Родины за туманом?

Отчего не звенеть оружьем,
Выясняя вопросы чести,
Если знаешь: кому-то ты нужен,
Кто-то ждёт о тебе известий?

А когда заросла тропинка,
И не будет конца разлуке —
Вдруг потянет холодом в спину:
«ДЛЯ ЧЕГО?!.»
И опустишь руки.

Игорь Басаргин

* * *

Опасения Свена, к счастью, оказались беспочвенными — ветер дул и на следующий день, и ветер попутный. Но было невероятно скучно. Берег — однообразный пляж, за которым поднимались поросшие лесом скалы — тянулся без конца.
Драккар качало. Меня качка на воде никогда не волновала, но многие из ребят определённо «заскучали». Вадима вообще развезло — он стоял у борта и явно боролся с тошнотой.
— Около полудня причалим, — перешагивая через скамьи, ко мне подошёл Свен. — А там часов восемь через лес — и мы на месте.
— Никогда не думал, что плавать так скучно, — признался я. Свен отмахнулся:
— Скучно было, когда мы ходили в Америку. Почти два месяца на драккаре!
— Как там, в Америке? — поинтересовался я. Свен неопределённо повёл рукой:
— Да то же, что и здесь…
Тем временем Север, которому, очевидно, в корень надоело скучать, вдруг затянул нарочито грубым голосом протяжную песню:

— Эй, варяги,
Эгей, бродяги!
Где вы только были,
Хорошо ль гуляли?!

Несколько мальчишек откликнулись — те, кто знал эту песню:

— Мы гуляли за три моря,
Рыбку там ловили!

— Эй, варяги,

— снова начал Игорь: —

Эгей, бродяги!
А что скажет Харальд,
Наш король могучий?!.

— Пару-ус! — заорал с носа один из англичан…
…Корабль вынырнул из-за мыса километрах в полутора от нас — мы только что прошли мимо. Широкий серый парус держал ветер, а сам корабль очень походил на драккар Свена. Все, повскакав с мест, разглядывали неожиданного попутчика, когда Лаури крикнул с кормы со смехом:
— Эй, Свен! Это, клянусь честью, Тиль ван дер Бок из Терсхеллинга!
— Каким ветром его сюда надуло?! — рявкнул Свен, но не особо сердито.
— Знакомый? — спросил Сергей. Свен покривился:
— Сложный вопрос… В смысле — знакомый, но в позапрошлом году мы схватились с ним на Канарах из-за стоянки с пресной водой. Он не прочь пограбить своих же белых. Но драккар у него хороший.
— А он не пойдёт с нами? — спросил Ян, подошедший к нам. Свен покусал губу:
— Посмотрим, — наконец сказал он решительно. — Эй, рифы на парус! Пусть они нас догонят! И вооружитесь на всякий случай, — уже тише добавил он.
Драккар ван дер Бока и в самом деле начал быстро нас нагонять. Его нос украшала улыбающаяся морда акулы, вдоль ближнего к нам борта цепочкой стояли с десяток лучников. У носа — ногами наружу — сидел, не держась ни за борт, ни за нос, затянутый в чёрную кожу и казавшийся из-за этого очень высоким и худощавым мальчишка лет шестнадцати, державший на колене обнажённую длинную шпагу. Он улыбался во весь рот.
— А, да это старый негодяй ван дер Бок! — рявкнул Свен. — Всё за чужим добром гоняешься?!
Акулоголовый драккар шёл теперь борт в борт с нами. Тиль — а это, очевидно, и был он — спросил в ответ:
— А ты что, подрядился возить пассажиров, Свен ярл? Кто эти сухопутные крысята?
— Мои русские друзья, — отозвался Свен. «Крысят» поняли все наши и завозились враждебно.
— Русски?! — удивился Тиль и перешёл на ломаный, но в целом неплохой русский: — Это здорово! Я восемь месяцев ходил с вашими по Сибири — ещё до того, как обосновался на Терсхеллинге! Вы не знаете Йенса Круммера?
— А ты не из тех голландцев, которые живут в большом посёлке на островах? — я вспомнил рассказ немца.
— Я не голландец, а фризон! — поправил Тиль. — Нет, я не из них, но тот посёлок я знаю — он на побережье прямо напротив моего острова! Так куда вы плывёте с этим белобрысым тугодумом?!.
… — Что ж, бить негров — это всегда хорошо, — убеждённо заключил Тиль, выслушав наш рассказ. — У меня двадцать пять человек, и я пойду с вами.
Лёгким движением, небрежным и красивым, он перемахнул обратно на свой корабль. Повернувшись на пятках, вскинул руку:
— Я иду за вами!

* * *

Со Свеном и Тилем мы разошлись почти сразу, а Ян повёл нас к крепости тропинками через горные леса. Сам он шёл с передовым дозором, и царило у нас полное молчание. Не потому, что идти по горным стёжкам-дорожкам было тяжело, а просто на всех внезапно снизошло очень серьёзное настроение.
Не знаю, как остальные, а я вновь и вновь обдумывал свой поступок. В смысле — то, что я сам пошёл на помощь незнакомым людям и веду в сражение своих друзей. И не есть ли это признак сумасшествия?
Если честно, я так ни до чего определённого и не додумался. Может, и успел бы, но шагать в самом деле было трудно, и я скоро отключился от отвлечённых мыслей, сосредоточившись на дороге. Как это часто бывает, в мозгах засела одна строчка: «На палубу вышел, а палубы нет — её кочегары пропили!» Она и крутилась там, как магнитофонная лента, склеенная в кольцо.
Начало резко смеркаться — как раз когда мы выбрались на какой-то перевал. И в сумерках увидели впереди цепочку огней — частую и широкую, дугой охватывающую подножье скал.
— Мы здесь были, — тихо сказал Альхимович, догоняя меня, — только выходили с другой стороны.
А через секунду и Ян сказал:
— Это наша крепость.
Определить расстояние до ночных огней было трудно. Они казались близкими, но что уж я знал точно — так это насколько обманчивы ночные расстояния на свет. Однако Ян расстояние знал:
— Тут восемь километров, — пояснил он, сбрасывая наземь плащ. — Сейчас, наверное, надо отдохнуть, князь. А действовать перед рассветом. Тут негры не появятся, они не знают тропы на перевал.
— Хорошо, — кивнул я, снимая вещмешок. — Огня не разводим.
— Замёрзнем, — подал голос Олег Фирсов.
— Ничего с нами не сделается, — возразил Саня, — сплошная романтика… Ужинать будем?
— Непременно, — отозвался я, — и как можно плотнее. А в следующий раз поедим у чехов… Ян, ваши нас накормят?
— Конечно, — серьёзно сказал чех. — Вы же идёте сражаться вместе с нами…
…Мы пожевали запасы, взятые с собой, буквально запихивая в себя еду — есть никому не хотелось — и начали укладываться. Часовых я решил не выставлять — зачем? Лучше пусть отдохнут до утра. Завтра будет интересный день.
Я поймал себя на этой ироничной, нехарактерной для меня мысли, уже когда завернулся в одеяла и улегся рядом с остальными. Возились недолго — за последние шесть часов все очень устали, да и настроение не было говорить, тем более — шутить.
Я думал, что не усну. Или, во всяком случае, засыпать буду долго… но самом деле я просто выключился, едва натянул верхний край второе одеяла на лицо на манер капюшона.
Мне снилось, что я стою на кирсановской автобусной станции, одетый совершенно так же, как сейчас, с оружием… Вокруг — пусто, и улица пустынна, только ветер кружит на подъездной дороге клочки бумаги и тёплую пыль. Вроде бы лето. А потом подходит пустой автобус без водителя, двери открываются бесшумно, и машина замирает этим проёмом прямо передо мной.
Внутри по-прежнему пусто. Солнечно.
И — страшно.

Заплутал — не знаю где,
Чудо чудное глядел…
По холодной по воде,
В жалком рубище,
Через реку — через миг —
Брёл, как посуху, старик —
То ли в прошлом его лик,
То ли в будущем.

А старик всё шёл — Как сон.
По пороше босиком,
То ли вдаль за горизонт,
А то ли вглубь земли…
И чернела высота,
И снежинки, петь устав,
На его ложились стан,
Да не таяли.
Полем, полем, полем,
Белым-белым полем дым…
Волос был чернее смоли —
Стал седым…
Вдруг — в звенящей тишине —
Повернулся он ко мне,
И мурашки по спине —
Ледяной волной!
На меня глядел — и спал!
«Старче, кто ты?!» — закричал,
А старик захохотал,
Сгинув с глаз долой…

Не поверил бы глазам.
Отписал бы всё слезам.
Может, всё, что было там —
Померещилось…
…Но вот в зеркале, друзья,
Вдруг его увидел я.
Видно, песня та моя —
Всё же вещая…

Александр Розенбаум

* * *

Я проснулся от холода, беспощадно забиравшегося под одеяло. Было ещё совсем темно, только светили звёзды. Многие уже поднялись и жевали завтрак.
— Проснулся? Доброе утро, — Сергей протянул мне длинную полоску копчёного мяса. Меня трясло от пронизывающей свежести, но, когда я сбросил одеяла, дрожь постепенно стала проходить.
— Может, мы что-то не то делаем, а? — тихо спросил я Сергея, принимая мясо.
— Ты думаешь о том, что мы можем погибнуть? — проницательно поинтересовался он, жуя свою порцию.
— Я думаю о том, что мы можем погибнуть, — согласился я и передёрнулся.
— Здесь или где-то ещё, сейчас или потом… — Сергей пожал плечами и вытер руку о шуршащую палую листву. — Что же теперь — спрятаться в какие-нибудь болота и сидеть там?
— Ты уверен, что это не лучший выход? — напрямик спросил я.
Сергей ответил не сразу. Он потянул из ножен свой палаш и положил его на ладонь, любуясь сумрачным блеском лезвия.
— Никто не скажет, что я струсил, — тихо проговорил он наконец. — Я не знаю, сколько мне придётся тут прожить, но я хочу жить, а не прозябать. Если бы ты позавчера решил не идти, я бы ушёл сам.
— Скажи, — спросил я, — Ленка хотела пойти с тобой?
— Конечно, — он удивлённо взглянул на меня…
…Уходя, мы бросили одеяла и вещмешки в одну кучу у корней дерева. Я оглянулся через плечо.
И подумал, что, может быть, эти вещи так и останутся лежать тут, пока не засыплет их снег уже близкой зимы.

* * *

— Ну ты-то всегда хорошо бегал, — Вадим подтянул на груди перевязь меча. — А я терпеть не могу.
— Я тоже ещё не бегал на пять километров, — заметил я. — Тем более — за такие призы.
Подошёл Ян, пожал мне руку:
— Удачи вам.
— Тебе — тоже. Доберись, — я помедлил и хлопнул его по плечу: — Доберись, слышишь?
Он кивнул и бесшумно канул в подлесок.
Я медлил, словно время, оттягиваемое мной, могло что-то изменить — и боя не будет. Потом оглянулся на своих.
Они все были уже на ногах — переминались, переглядывались, но молчали, и оружие у всех было взять удобней под руки. И во взглядах, брошенных на меня, было понимание.
— Ну что, — я улыбнулся, — это уже не турпоход, кажется, а?
— Мало похоже, — согласился Олег Крыгин. А Вадим, всё это время глядевший в сторону, тихо, но внятно сказал:

— И можно жизнь свою прожить иначе,
Можно ниточку оборвать…
Только вырастет новый мальчик —
За меня, гада, воевать…

— Пошли, что ли? Чего тянуть?..
…Не знаю, какие там мыслишки копошились в негритосских черепушках, но купились они так же легко, как ребёнок — на конфетку. Полтора десятка явно случайно вышедших к осадному лагерю и открыто растерявшихся белых мальчишек — желанная добыча, развлечение и добавка к меню, поэтому в погоню дёрнула чуть ли не половина осаждающих. При виде такой толпы даже не пришлось особо изображать страх…
Мне в какой-то момент показалось, что я не рассчитал наших сил. Да и то сказать — полгода назад я (а я всегда был очень неплохим бегуном!) не смог бы пробежать пять километров без перерыва даже по ровненькому стадиону, не то что по горному лесу. К счастью, за эти полгода многое изменилось, и нам удавалось удерживать негров метрах в двухстах за нашими спинами.
Ещё я боялся заблудиться и не выйти к ущелью. Но приметы на местности совпадали даже с первого взгляда.
На бегу я сдувал с носа солёные капли. Длинные волосы мотались над плечами и липли ко лбу — очень противно и надоедливо. Шпагу приходилось нести подхватом в левой руке, она здорово мешала. Негры позади орали на разные голоса, они бы давно попытались рассыпаться и охватить нас кольцом, но узости, через которые мы то и дело шли, мешали.
Я держался в хвосте — вперёд мы пустили тех, кто помладше или похуже бегает. И я с тревогой замечал, что «голова» начинает сбиваться в «хвост».
Рядом со мной бежал Север — он был великолепным бегуном, много раз выигрывал соревнования города и сейчас лихо держал темп.
— Можем не добежать, — не сбивая дыхания, заметил он. — Смотри, как медленно впереди бегут… И негры ближе стали…
Я оглянулся и резко ослабел — лучше бы этого не делал! Негры и в самом деле съели не меньше трети расстояния, а мы пробежали-то всего полдороги!
Я догнал Кольку Самодурова и бросил ему коротко, чтобы не задохнуться:
— Стой.
Он глянул недоумённо, но остановился — даже с удовольствием, пропуская мимо себя колону. Я достал и взвёл наган. Увидев это, Колька, ни слова не говоря, сдёрнул со спины свою вертикалку.
— Картечь? — спросил я. Он кивнул. — По команде. Шесть выстрелов, не больше.
— Мало не покажется, — заметил Колька, — у меня тут волчья, по девять в патроне…
Негры тут же сбавили темп, и голосить стали поменьше. Всё-таки они были очень трусливы, и меня неприятно поразила эта мысль: что нам приходится погибать в схватках с таким шакальём. Всё равно что волку воевать с крысами…
Они перешли на шаг, но всё равно приближались. У меня мерзко и неожиданно скрутило живот. Полсотни метров.
— Чё-то страшно, — со смешком сказал Колька.
— Страшно, — меня дёрнуло нервным спазмом.
Сорок метров. Они шли, переглядываясь и каркая, скрипя, щёлкая опасливыми и злыми голосами.
Тридцать метров.

Зёрна упали в землю, зёрна просят дождя —
Им нужен дождь.
Взрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,
Ты увидишь: там всё
горит огнём!
Через день будет поздно,
Через час будет поздно,
Через миг будет
уже не встать!
Если к дверям не подходят ключи —
Вышиби двери плечом!
Мама, мы все тяжело больны,
Мама, я знаю — мы все сошли с ума,
Мама, мы все сошли с ума!
Сталь между пальцев.
Сжатый кулак.
Удар выше кисти, терзающий плоть —
Но вместо крови в жилах застыл яд —
медленный яд.
И вот кто-то плачет, а кто-то молчит,
А кто-то так рад,
кто-то так рад…
Ты должен быть сильным,
Ты должен уметь сказать: «Руки прочь,
Прочь от меня!»
Ты должен быть сильным —
Иначе зачем тебе быть?!
Что будут стоить тысячи слов,
Когда важна будет крепость руки?
И вот ты стоишь на берегу
И думаешь: плыть — или не плыть?..
Мама, мы все тяжело больны!
Мама, я знаю —
мы все сошли с ума!!!

Виктор Цой

…Дымящиеся гильзы вылетели мне под ноги. Я вскинул руку с револьвером, стреляя в упор — раз, два, три!.. Ещё дважды огненной метлой ахнула картечь… Я вновь стрелял — уже в спины — раз, два! — и схватил Кольку за руку:
— Хватит, не стреляй!.. Беги!
— А ты? — он медлил. Я, выбивая шомполом гильзы, загонял в барабан новые патроны, натыкаясь в поясе на пустые гнёзда:
— Беги, говорю!
Колька побежал, не оглядываясь, но ружьё неся в руке. Я начал пятиться спиной, угрожая револьвером; негры стояли на месте, и я побежал тоже, сразу взяв разбег. Через несколько секунд позади вновь завыла погоня…
…Наверное, наша с Колькой стрельба всё-таки помогла, потому что мы с ним нагнали наших лишь у входа в ущелье. Я бросил взгляд вправо-влево — никого видно не было, и на миг меня посетила абсурдная, но страшная мысль: а что если никого тут нет?! Что тогда?! Но через секунду я заметил Свена — он из-за камней коротко взмахнул рукой и опять исчез, как в воду канул.
Ущелье ахнуло эхом. Мы пробежали низину, и я заорал, с трудом тормозя:
— Сто-о-ой!!!
Остановились все с видимым удовольствием, с железным присвистом обнажая оружие. Негры вваливались в ущелье радостной толпой, но вой и визг резко стихли — очевидно, наша решимость поколебала то, что у них по недоразумению именовалось «боевым духом». Тем более, что сейчас они находились ниже нас метра на четыре и явно не желали одолевать подъём навстречу клинкам.
А эта заминка решила всё. Слева и справа на скалах выросли лучники Свена и Тиля, а остальные их мальчишки законопатили вход в ущелье.
Наступила тишина. Лишь эхо дыхания пульсировало в ущелье. Потом раздался голос Свена — он сказал по-английски:
— Вот и всё! Лучники!..
…Негры, разделившись надвое, отчаянно бросились на прорыв, расстреливаемые из луков (я пожалел, что мы оставили девчонкам аркебузы). Стрелы с хрустом вонзались в спины, пробивали черепа, рассекали грязную кожаную одежду, пронзали щиты, доставая тех, кто пытался скрыться за ними…
Но и добравшихся-таки до нас оказалось предостаточно.
Кончик палаша в моей руке разрубил череп между глаз здоровенного «лба» под пернатым головным убором, достав мозг. Другого я пометил в горло над щитом. Слева мне в пояс ткнулся ассегай, но нанести удар у негра не получилось — Сморч, хэкнув, молодецким ударом своего топора практически располовинил негра и, захохотав, рявкнул:
— Чего стоим?! Вперёд надо идти!
И мы — пошли…
…Подобной мясорубки я себе и представить не мог. Приторный, удушливый запах крови повис в ущелье плотным густым пологом, мешая дышать. Мы не потеряли ни одного человека — негры были растеряны и не сражались даже, а так — наугад отмахивались клинками, десятками погибая в давке от наших ударов.
Переступая через трупы (и не ощущая вообще ничего, кроме лёгкой усталости), я подошёл к Свену и Тилю, пожал им руки. Фризон был ранен — брошенная тола рассекла ему левый висок, и он, весело скалясь, вытирал всё ещё текущую кровь ладонью, размазывая её по щеке небрежным движением. Я так и пожал окровавленную сильную ладонь…
— Полдела сделано, — подытожил Свен. — Теперь надо завершать, а это может оказаться посложнее…
Я отошёл к своим. У нас тоже кое-кто получил царапины, на каковые постепенно переставали обращать внимание, и среди мальчишек царило веселье. Похоже, даже излишнее, отдающее головотяпством.
— Быстро мы их! — размахивал руками Щусь. — Раз, два, три — и капец, а?!
— Хватит болтать, — оборвал я хвастливый трёп. — Собираемся, и идём обратно.
— Главное, чтобы не пришлось бежать, — отметил Вадим. — Это будет уже лишнее.
Нам пришлось всё равно задержаться ещё на какое-то время — лучники методично собирали стрелы, стараясь не пропустить ни одной. Я первый раз видел так близко здоровенные английские луки, о которых столько читал — они были одинаковые у англичан, норвежцев и фризонов.

* * *

Каждый из отрядов сложил по костру. Мы сделали это на трёх соседних полянах и навалили верхним слоем зелёные ветки. У меня ещё работала зажигалка, но последнее, на что её хватило — как раз подпалить растопку.
Странно, но почему-то это меня огорчило. И очень. Словно бы лопнула ещё одна ниточка, связывавшая меня… с чем?
Я подкинул зажигалку на ладони. И бросил её в разгоравшееся пламя…
…Плотный белёсый дым клубами повалил в небо. Частично он растекался и по поляне, оттесняя нас к её краям. Из этой пелены вынырнул Тиль.
— Пора! — крикнул он, извлекая из ножен шпагу и салютуя ею. — Дым в крепости наверняка виден! Если Ян дошёл — сейчас будет вылазка!
— Ну что ж, — я натянул перчатку и, обнажив оба клинка, махнул палашом своим: — Пошли, ребята! Закончим начатое!..
…Мы вышли на опушку метрах в трёхстах от лагеря негров как раз когда впереди прокричал рог, и на узкую тропку-перемычку начали высыпать из крепости вооружённые люди. Рог вновь подал сигнал; над людьми возникло знамя — цвета запёкшейся крови, с белым львом.
— Вперёд! — вновь прокричал я. И откуда-то всплыло ещё одно слово, которое я выплюнул с прилязгом — боевой клич: — Р-рось! — и не удивился этому крику, подхваченному за моей спиной:
— Ро-о-ось!!!

Не всему ещё жизнь научила,
Больно стукая носом об дверь:
Если что-то тебе посулили —
Ты посулам не очень-то верь.

Пусть ты сам никогда не забудешь,
Если слово кому-то даёшь,
Но тебя — вот уж истинно — люди
Подведут просто так, ни за грош.

Это очень жестокая мудрость,
Но у жизни таких — хоть коси:
Никого, как бы ни было худо,
Никогда ни о чём не проси.

Те же люди, кого не однажды
Из дерьма доводилось тянуть,
Или прямо и просто откажут,
Или всяко потом попрекнут.

Что бы ни было завтра с тобою,
Ты завета держись одного:
Никогда не сдавайся без боя
И не бойся — нигде, никого.

Передряги бывают — не сахар,
Станет видно, насколько ты крут:
Никому не показывай страха,
А не то — налетят и сожрут.

Жизнь — не очень красивая штука…
Все мы чаем тепла и любви,
А она нам — за кукишем кукиш…
Так восславь её, брат. И — живи…

Игорь Басаргин

…Негров было всё ещё примерно вдвое больше, чем всех нас вместе взятых. И они просто не могли поверить, что окружены.
А я почему-то думал о сгоревшей зажигалке. Только о ней.
Дагой — вверх ассегай, пригнуться, по ногам круговым — ххахх!
Ногой в щит, ногой по руке с ятаганом, палашом — остриём — сверху вниз — ххахх!
Палашом по древку ассегая, поворот, сбоку по шее дагой — ххахх!
Поворот, ятаган палашом вниз, поворот, дагой между глаз — ххахх!
Пригнуться, ятаган дагой вверх, палашом удар в бок — ххахх!
— Ро-ось!
Негры — те, кто, ещё оставался в живых — бросая оружие и беспорядочно отбиваясь, разбегались вдоль опушки, сшибали и топтали друг друга, пытаясь вырваться из засады. Их догоняли и беспощадно, наотмашь, рубили. Я толком пришёл в себя, стоя по колено в ручье. Возле моих ног лежал разрубленный от плеча до пояса негр, а Тиль, хлопая меня по спине, говорил:
— А ты бешеный, русский! Хороший удар, отличный удар, князь!
Я слегка обалдело огляделся и чихнул. Два раза подряд, как у меня обычно бывает.
Негров доканчивали. Многие из них уже стояли на коленях, скрестив на голове руки, побросав оружие и согнувшись. Я видел не всех своих, но почему-то не мог беспокоиться.
Переступая через трупы, ко мне шёл темноволосый парень — рослый, плечистый, в кожаной кирасе с металлическими накладками и кожаном шлеме с красивой серебряной полумаской. Сапоги и лосины мальчишки были забрызганы кровью, над плечом качалась широкая крестовина меча-бастарда. Не доходя до нас нескольких шагов, темноволосый снял шлем и, надев его на рукоять, наклонил голову; глаза на суровом, красивом лице были широко посаженные, серые, на лбу — шрам.
— Борислав Шверда, — протянул он мне руку, с которой ловким движением сдёрнул высокую крагу с зубчатым раструбом. — Я рад помощи, — он говорил по-русски без акцента, но откусывая фразы. — Я рад тебе, князь Олег. И тебе, вождь Тиль. Хотя вижу вас обоих впервые. Но где Свен ярл, мой друг?
— А правда, где Свен? — Тиль обернулся, словно ожидал его увидеть за своей спиной…
…Свен ярл умирал. Лаури подложил ему под голову негритянский щит, чтобы тот лежал повыше, но кровь всё равно шла из горла норвежца. Две толлы торчали в его груди выше сердца, брошенные буквально в упор. Они пробили кожный панцирь.
Постепенно к Свену собирались всё новые и новые люди. Оставались стоять — молча и опустив головы, потому что ничем помочь тут уже было нельзя. Люди Шверды, Тиля, самого Свена, мои друзья… Многие были ранены, но никто даже не пытался заняться собой.
— Лаури, — глаза Свена стали осмысленными. Его стурман нагнулся к нему, и Свен точным движением вложил ему в ладонь рукоять палаша. — Твоё… — с трудом, но ясно сказал он. — А моя удача… кончилась сегодня… — он заговорил по-норвежски; двое ребят-норвежцев тоже опустились на колени, да и англичане, похоже, понимали. Но вдруг Свен снова перешёл на английский: — Где русский князь?
И я понял, что он уже не видит.
— Я здесь, — я встал на колено. Чужой мальчишка умирал передо мною. Шесть лет проживший на этой земле… — Я слушаю тебя, ярл.
— Это… ловушка, Хельги, — сказал он, назвав меня их, северным именем. И глаза его застыли, как схваченная морозом вода в родниках.
А я вспомнил надпись, которую Танюшка прочла на полу башни, где мы нашли оружие. TRAP. ЛОВУШКА.
— Свен, Свен… — Лаури тронул его за плечи. — Свен ярл, мой побратим… Как две руки были мы с тобой, как два зорких глаза… Как жить мне теперь, когда половина моя осталась в этих скалах мёртвой? Как сражаться, если отрублена моя правая рука? О Свен, что я скажу Изабель?!
Он закрыл глаза мёртвому. Меня передёрнуло. Не от страха, не от отвращения. От тошнотного осознания ужасного факта: Свен — умер. Его больше нет.
— Приведите сюда тех негров, что взяли, — сказал Лаури, поднимаясь и доставая широкий нож. — Я порадую тебя, брат, — тихо произнёс он, обращаясь к мертвецу. — Порадую…
К нему подтащили негра, бросили на колени. Лаури схватил его за волосы, уперся коленом в спину…
Я отвернулся.

Отслужи по мне, отслужи…
Я не тот, что умер вчера.
Тот, конечно, здорово жил
Под палящим солнцем двора!
Тот, конечно, жил не тужил,
Не жалел того, что имел…
Отслужи по мне, отслужи —
Я им быть вчера
расхотел!

С места он коня пускал вскачь,
Не щадил своих кулаков…
Пусть теперь столетний твой плач
Смоет тяжесть ваших грехов…
Пусть теперь твой герб родовой
На знамёнах траурных шьют!..
…А он бы был сейчас, конечно, живой,
Если б верил в честность
твою!

Но его свалили с коня,
Разорвав подпругу седла…
Тетива вскричала, звеня —
И стрела под сердце легла…
Тронный зал убрать прикажи!
Вспомни, что сирень он любил…
Отслужи по мне, отслужи —
Я его вчера
позабыл!

Я вчера погиб не за грош —
За большие тыщи погиб!
А он наружу лез из всех своих кож —
А я теперь не двину ноги…
В его ложе спать не ложись —
Холод там теперь ледяной…
Отслужи по мне. Отслужи.
Умер он. Я нынче —
другой…

Александр Розенбаум

* * *

На равнине между скалами и лесом полыхал громадный костёр. Сжигали Свена ярла, а с ним — двух его павших людей и одного человека Тиля, возле огненной могилы которых Лаури лично зарезал девятнадцать схваченных негров. Трёх своих погибших людей Борислав похоронил на кладбище в одной из горных долин.
У меня потерь не было, хотя Сергею сильно разрубили ятаганом спину, сломав ребро, а Игорька Мордвинцева ранили толлой в правое плечо, повредив сухожилия. Мы отдыхали в горных пещерах Борислава…
Чехи жили очень хорошо. У них был скот, они сеяли зерно и разводили огороды в нескольких удобных долинах. Пещеры отапливал пар (впрочем, из-за этого тут было сыровато). Они ткали льняные и шерстяные полотна и даже работали с серебром, месторождения которого имелись в горах. Действовали несколько водных двигателей.
А ещё они отбивали нападения — снова и снова.
Борислав сам показывал мне своё владение. Явно по-мальчишески гордясь им. И я его понимал.
— А это — наш тронный зал, — сказал он без усмешки, пропуская меня вперёд в сводчатый проём.
Внутри, в овальном зале, горели факелы. Навстречу мне с двойного… ну, трона, что ли… покрытого шкурами, над которым висело знамя со львом, поднялась задрапированная в плащ девушка. Борислав обошёл меня и, встав возле неё, весело представил:
— А это княгиня Юлия…

Борислав и Юлия  

«Ута», — подумал я удивлённо. Это мне вспомнился рисунок из учебника истории за 7-й класс, статуи на каком-то соборе: герцог Эккерхед и его жена Ута. Тонкое, красивое лицо, немного печальные глаза, щека естественным жестом прижата к высоко поднятому вороту плаща… Мальчишески стройный Борислав ничуть не напоминал широколицего, кряжистого, вовсе не дворянски-утончённого Эккерхеда… да и Юлия с крепкой спортивной фигуркой не была похожа сложением на хрупкую Уту… но вот лицо, его выражение, этот жест… Странно — я был просто очарован. Ничем другим и объяснить было нельзя то, что я встал на колено перед троном и, взяв руку Юли, наклонился к ней губами. А потом, распрямившись, тихо сказал:
— Я рад встрече, княгиня Юлия. Здравствуй.

* * *

— Пусть ваши раненые лежат у нас, — Борислав бросил мне на руку тёплый плащ на меху. — Выправятся — мы проводим их к вам… И вот ещё что, — чех посмотрел мне в глаза. — Может быть, вы переберётесь сюда совсем? Нам нужны люди.
Я посмотрел вниз, в долину, где ещё дымил костёр, а над горами, над лесом, вставало бледное солнце.
— Нет, Борислав, — покачал я головой, — мы уже договорились: не сидеть на месте.
— Как знаешь, — он не стал больше уговаривать, словно знал, что это бесполезно. — А раненых всё-таки оставь.
— Оставлю, — согласился я. — Но сами не задержимся, уж прости — нас ждут наши девчонки.
— Я понимаю, — кивнул он.

* * *

Я проснулся от того, что в мой спальник тянуло холодом. Не открывая глаз, я забурчал что-то, самому себе не совсем понятное, вытащил левую руку и закрылся откинувшимся клапаном. Дуть перестало, я снова пригрелся, но — вот скотство! — уснуть не мог. В голову дружным строем полезли разные мысли и заботы, еле слышно шуршал костёр…
А снаружи стояла странная тишина. Какая-то даже тревожная, я различал плеск ручья на склоне, и этот плеск звучал странно одиноко и громко.
«Что-то случилось,» — тревожно подумал я и сел в мешке, высвободив руки.
Мы заспались. В угол откинутой занавеси — как раз туда дуло — лился дневной — точнее, утренний — полусвет, чёткой полоской лежавший на полу. В пещере было холодно, костёр почти догорел.
Спросонья мечтая о тапочках, я нехотя вылез наружу. На меня немедленно напал колотун, и я, поправив плавки, рванулся подбросить дровишек на угли — и стоял, сунув руки под мышки и потирая одну ступню о другую, пока костёр не разгорелся вновь. По пещере поплыли волны тепла, и я, удовлетворённо вздохнув, направился по шкурам к выходу. Приподняв край занавеси повыше, шагнул наружу — и окаменел.
Меня резануло холодом, но это дошло до моего сознания только через миг. А первое, что я увидел — побелевший мир.
Нет, это был не снег. Просто ночью ахнул мороз, и всё вокруг — чёрные ветви деревьев, жухлую траву, камни, землю — покрыл иней. Ровным густым слоем. Дыхание взрывалось в воздухе белыми тугими облачками и растекалось струйками в стороны. Мир, казалось, онемел, и только ручей звенел одиноко — вот почему мне показался таким странным его голос.
«Так наступила зима. — подумал я, озираясь. — Наша первая зима пришла. Вот она, я её вижу, и она холодная, как дома. И небо прозрачное-прозрачное… а солнце сейчас встанет…»
— Неплохо, а? — с камня возле входа соскочил Колька. Он был одет уже по-зимнему. — Это недавно так легло, я уже стоял… Ты давай отсюда, оденься, простынешь ведь.
— Доброе утро, — сказал я, улыбнулся и не без удовольствия нырнул обратно.
— Доброе утро! — крикнул мне вслед Колька и зашуршал по инею куда-то в сторону…
…Постепенно просыпавшиеся ребята и девчонки в обязательном порядке выбирались наружу, чтобы посмотреть вокруг. Даже Сергей вышел, хотя вообще-то старался поменьше вставать — неожиданно плохо заживала рана от ятагана. Выходила и Танюшка.
Ко мне — не подошла…
…Иней скоро стаял, выглянуло и даже пригрело солнце, но с северо-запада медленно, почти незаметно, подбиралась серо-сизая снеговая туча во весь горизонт. Я объявил день свободным от тренировок — ни почему, просто так; а что, нельзя, в конце-то концов?! — и мы, раскочегарив на тренировочной площадке костёр побольше, уселись возле него кружком и просто жарили свежее мясо, посматривая на тучу, заливающую небо расплавленным гудроном.
Игорь Басаргин взял свой «инструмент» (его, кстати, на общем совещании решили называть «гуслями» — и амбец, мы так хотим!). Тронул струны…

— Когда-нибудь, страшно подумать — когда,
Сбудется день иной,
Тогда мы, дружище, вернёмся туда,
Откуда ушли давно…

Север подумал и присоединился — два грубоватых, но красивых мальчишеских голоса пели вместе:

— …Тогда мы пробьёмся сквозь полчища туч
И через все ветра,
И вот старый дом открывает наш ключ,
Бывавший в других мирах…

Я и не заметил, как голоса Танюшки и Ленки Рудь тоже вплелись в песню:

— …Обнимем мы наших любимых подруг,
Снимем рюкзак с плеча.
В забытую жизнь, в замечательный круг
Бросимся сгоряча.
Там август, как вилы, вонзает лучи
Тёплым стогам в бока,
Там тянут речные буксиры в ночи
На длинных тросах закат…

Танюшка сидела по другую сторону огня от меня. И от этого был в песне горький привкус, похожий на запах полыни…

— …Другие ребята за нами пойдут
Дальше, чем мы с тобой,
А нам оставаться по-прежнему тут,
Что ж, отгремел наш бой.
Но если покажется путь невезуч
И что на покой пора,
Не даст нам покоя ни память, ни ключ,
Бывавший в иных мирах…

Я видел, что многие девчонки прилегли на плечи своих парней. И мне очень-очень захотелось, чтобы и Танька… ведь было же такое! Что я сделал не так, почему она в последнее время словно стенкой от меня отгородилась?!.

— …Костёр у подножья зелёной горы,
Тропа наугад и на ощупь.
Кому эта радость — ночные костры,
И разве остаться не проще?
И ради чего ты оставил свой дом —
Отчаянья, ссадин и пота?
Что могут увидеть глаза за горбом
Последнего дальнего взлёта?
Пусть новые годы взойдут за хребтом —
Движенье дороже итога,
И дело не в том, что отыщешь потом,
А в том, что подарит дорога…

Я подтолкнул в огонь несколько полешек, выпрямился, удобней привалился к камню.

— …Огонь костерка и вода родника,
Скупое нещадное время
И то, что не названо словом пока,
Но властно над каждым и всеми…
Костёр у подножья зелёной горы,
Тропа наугад и на ощупь.
Кому эта радость — ночные костры,
И разве остаться не проще?..

… - Ребята, — вдруг сказала Кристина, — я вот что подумала… — стало тихо, хотя и без этого разговоров почти не было. — Вот мы сидим тут вместе все. По-моему, нам хорошо… — это звучало немного смешно, но никто не засмеялся. — Я вот что хочу сказать… — обычно Кристина за словами в карман не лезла, так что её неожиданное косноязычие само по себе удивляло. — Я хочу сказать, что я, Кристина Ралеска, клянусь, — она протянула руку над огнём, — я всегда останусь со своими друзьями — плечом к плечу в радости и горе, до самой смерти, какой бы она ни была.
Вновь повисло молчание. Кристина села.
А я — встал. И, протягивая руку над огнём, обвёл всех взглядом…

Сколько б ни стёрлось лет
С тех незабытых пор —
Молча мне смотрит вслед
Школьный пустынный двор.
Ждёт он шагов твоих,
Чтоб их легко узнать.
Разве он может их
Взять и под дождь прогнать?

Нам не дано пустить
Жизнь-киноплёнку вспять —
Вовремя что-то простить,
Вовремя что-то понять,
Не упустить тот миг,
Что нам дарила жизнь…
Что ты раскис, старик?!
Мы ведь с тобой — держись!

Будет снова листва кружить,
Будет слово стихи рождать —
Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать!

Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать!

Игорь Шевчук

РАССКАЗ 7
Люди крови

Ты должен быть сильным.
Ты должен уметь сказать: «Руки прочь,
Прочь от меня!»
Ты должен быть сильным —
Иначе зачем тебе быть?!
Группа «Кино»

Минотавр топчет звёзды…
Геи молоко разлито.
Ночь темна. Наверно, поздно
Ощущать себя разбитым,
Если и хрусталь небесный
Уступает грубой силе.
Мне сегодня стало тесно
В этом доме. Или — или?
Или мы совсем не звёзды
И умрём не так красиво…
Может, тихо. Может, грозно,
Может, даже агрессивно.
Или — звёзды?! Это значит,
С неба падая упрямо,
Мы летим туда, где плачут
Дети, брошенные мамой.
Загадайте пожеланье —
Мы замедлим ритм паденья,
До последнего свиданья
Будет целое мгновенье.
Всё исполнится, поверьте…
…Только нам, судьбой забытым, —
Тихий хруст зеркальной смерти
Под раздвоенным копытом.

Игорь Басаргин

* * *

Я проснулся около семи — по ощущению, потому что не особо смотрел на часы, а свернулся удобнее в спальнике и остался лежать, с наслаждением переживая минутки приятного безделья. Судя по всему, никто не вставал ещё, кроме дежурных.
Наверное, я бы опять уснул, но послышались шаги, голос Андрюшки Соколова что-то спросил, и я понял, что ошибся — не семь, а восемь, смена часового. Начал подниматься кто-то — я вспомнил, что сейчас идёт Мордва и, со вздохом откинув клапан спальника, сел, кивнув всем, кто не спал.
Андрей, стоя у огня, стягивал куртку. Игорь, сидя на лежаке, шнуровал сапоги. По другую сторону костра сидела Ленка Власенкова с блокнотом на колене, а Наташка Бубнёнкова, пристроившись рядом с ней на корточках, мешала в побулькивающем котелке. В нашем жилище было достаточно тепло, хотя по полу, как всегда, поддувало. Я влез в штаны и отправился в угол умываться.
— Всё тихо? — плескаясь водой из котелка, я искоса посмотрел на Андрея. Тот помотал растрепавшимися волосами, потом зевнул:
— Холодно… А так всё тихо. Волки опять подходили к низу тропинки, дальше не пошли.
— Поел?
— Поел час назад… Я ложусь.
— Я пошёл, — сказал Игорь, затягивая капюшон. — Когда чай скипятят — вынесите мне.
— Вынесут, иди, — я проводил его до выхода, постоял, ёжась, пока Игорь не занял место и вернулся к огню. — Правда холодно… Чем кормите?
— Гуляш, — Наташка куском кожи прихватила ручку котелка, переставила на камень. — Немного… Ещё вон там чай брусничный заваривается… Олег, я тоже пойду спать, ладно? Всем ведь уже вставать пора.
— Иди, конечно, — я окликнул Андрея, который ещё не лёг: — Кинь сапоги… Оп. Спасибо.
Лен, — обратился я к Власенковой, — ложилась бы ты спасть тоже. Что я тебя, как маленькую, загоняю? Ведь каждый вечер почти!
— Да, Олег, — вместо нормального ответа спохватилась она, — там часа в три от Шверды двое прибежали.
— Ночью? Что случилось?! — встревожился я. Ленка успокаивающе махнула рукой:
— Нет, ничего… Они нас всех зовут Новый Год встречать. Прислали муки. Килограмм пятнадцать. Я как встала, их с твоей Танюшкой накормили, так и не ложилась.
— Они что, ушли?
— Нет, вон там спят… Я, Олег, думаю — надо отказаться, — она помахала блокнотом. — Это морально важно. Наш первый Новый Год тут, мы все живы, вот и надо встречать самим… Я тут посмотрела, — она вновь раскрыла книжку, — что мы можем соорудить на праздник… Вот, смотри.
Вместо того, чтобы смотреть, я с улыбкой тронул её висок:
— Что бы мы без тебя делали?
— Питались бы одним мясом, — уверенно ответила она. — Ладно, хватит меня в нос тыкать. Смотри, говорю! — она толкнула меня локтем в бок. — Если теперь есть мука — можно соорудить тортик, печенье… Кстати, остальное я предполагаю замутить на сухари. А то сожрут за полмесяца в виде свежего хлеба — и всё, а весной фигу.
— Откуда у них зерно? — немного не в тему спросил я.
— Пшеница дикая в нескольких ущельях растёт, я узнавала, — пояснила Ленка. — Они вообще неплохо живут.
— Неплохо, — кивнул я, — только вон едва отбились… Ладно, что там у тебя ещё?
— Кисель, — она подчеркнула в блокноте ногтем строчку какой-то кабалистики. — И компот. Из сухофруктов. Леваш ягодный. Свежего мяса на леднике горы — сделаем шашлык с луком, жаль, помидорков и перчика нет…
— Помидоров, — педантично поправил я. — До Америки доберёмся — будут и помидоры, и перец, и картошка. И кукуруза.
— Кукурузу я не люблю, — категорично отрезала Ленка и карандашом почесала нос.
— Не ешь, — согласился я. — Что там у тебя ещё?.. Э, погоди, а уксус для шашлыка?
— Сделали мы уксус, — буркнула Ленка. — Думала, ты не спросишь… Яблочный, правда…
— Спросил, и что тако… — я внимательно посмотрел на неё. — И бухло забодяжили?
— Какие слова… — вздохнула она. — Тоже надеялась — не сообразишь… Яблочную наливку поставили. Не очень много, так, по глотку… Ну Олег, Новый Год же!
— Ладно, ладно, — отмахнулся я. — Что там ещё у тебя?
— Копчения — рыбка-птичка… Мёд — в чистом виде подадим, и в пряники… Ты не знаешь, как там, в древние времена, напиток тот, мёд, делали?
— Не знаю, — признался я. — Читал много, а как делали — не в курсе.
— Ладно… Тесто сделаем на закваске, уже поставили… Салатик — рыбка солёная, капуста квашеная, свёкла, солёные огурцы. И всё, наверное?.. А, нет, грибов ещё нажарим! Вот теперь всё.
— Ну что, получится вполне приличный праздничный вечер, — одобрил я. Помолчал. Ленка тоже молчала, закрыв блокнот. Я спросил: — Лен, а как ты Новый Год встречала?
— Дома, — тихо ответила она и, резко встав, сказала: — Я правда, наверное, пойду спать. Скажи Олегу… нет, я потом сама.
Она как-то очень быстро легла, а я взялся за гуляш — если честно, не ощущая его вкуса, хотя он был с жареным луком и каким-то очень вкусным соусом. Потом лениво потянулся к котелку с чаем — тот настоялся и был в меру горячим, но мне и пить-то как-то расхотелось, я заставил себя сделать несколько глотков и, поднявшись, накинул на плечи один из меховых плащей. Потом взял котелок и вышел наружу.
Ещё не рассвело толком. Голубой свет лежал на сугробах, призрачно синели снежные шапки, устроившиеся на ветках. Особая зимняя тишина замерла над замороженным миром. Через проход в скалах я видел волка — он сидел в снегу на хвосте, подняв лобастую морду и хмуро рассматривал меня янтарно-жёлтыми глазами. К волку подошёл, низко опустив голову, второй — зевнул, нервно дёрнув головой и, быстро повернув голову в мою сторону, замер.
Игорь подошёл сбоку, похрустывая снегом. Я подал ему котелок.
— Мне ночью сон снился, — Игорь отпил брусничного настоя, помолчал и продолжал: — Тараканы взобрались на кухонную подставку и хором поют. Да ведь на три голоса! — он дёрнул плечами и добавил: — Приснится же такое…
— Что пели? — спросил я. Игорь удивлённо поднял подбородок: — Что пели? — повторил я.
— А чёрт его знает, — пожал плечами Игорь, снова отпив чаю. — Помню, что — пели, и всё… Ты, как Иришка встанет, скажи, чтоб пришла, скучно же стоять.
— Скажу, — пообещал я, направляясь обратно к пещере и плотнее запахивая плащ. Но навстречу мне вышли двое парней — позёвывая и потягиваясь. Одного я узнал с ходу — это был Ян. Второй — смуглый синеглазый парнишка с золотистыми кудрями — нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и начал вытирать лицо, пофыркивая и сплёвывая.
— Доброе утро, — Ян пожал мне руку. — С наступающим — так у вас говорят?
— Рождество-то отметили? — осведомился я.
— А то… Ну, пойдёте к нам на Новый Год?
— Вы что, сейчас обратно? — уточнил я. — Подождите, пока солнце взойдёт… Князю и Юлии передай привет и наилучшие пожелания с благодарностью, но мы в своём кругу как-нибудь… И вообще, — я понизил голос и, опершись ладонью о камень, слегка прижал чеха корпусом, — не надо меня убеждать, что вы отмахали сорок километров, чтобы довезти нам милое приглашение и муку.
— Ладно, — охотно пожал плечами Ян. — Но сорок километров — это плевок… Люди и больше проходят… Георгий, иди сюда.
Золотоволосый подошёл. Пожал мне руку и на очень плохом английском — как раз достаточно плохом, чтобы я понял — заговорил:
— Мы живём на Скадаре, это озеро. Десять дней назад я был там.
Начало мне показалось очень интересным. Если я правильно помнил — до Скадарского озера на албанско-югославской границе было около восьмисот километров.
— Мы живём там третий год — двадцать пять человек, в основном — греки. Две недели назад с юга к нам прибыли ребята, тоже греки — они живут на островах. Они предупредили нас, что идут негры — много, около полутысячи. Одеты по-зимнему, идут медленно, специально ни на кого не нападают. Когда негры пришли на наши земли, мы отступили, но взяли двух пленных. Одного — не из простых… из этих, странных, которые знают языки… — я кивнул, вспомнив свой плен и допрос с невольной дрожью. — Он рассказал перед смертью, что его отряд идёт специально на князя Шверду. Один из наших раньше жил на севере, он венгр — он знал, где живёт Шверда. Мы пошли на север, чтобы предупредить. На берегу залива, километрах в ста отсюда, на нас напал отряд негров — другой отряд. Ференци убили толлой. Я был ранен, но легко, сумел оторваться и найти их… — он кивнул на чеха.
— Через неделю после Нового Года они будут здесь, — Ян вздохнул. — Поможете? Австрийцы с запада ещё обещали подойти…
— Мы с тыла резанём, — добавил Георгий.
— Конечно, — кивнул я. — Через денёк после праздника я подскочу к вам, всё как следует обговорим.
— Тогда мы пойдём, — Ян оглянулся. — Борислав нас ещё ночью ждал, но ваши девчонки тебя разбудить не дали.
— Вы собирайтесь, а я кое-что сделаю, — с этими словами я вошёл внутрь.

* * *

— Вообще-то я очень люблю Новый Год, но ради общего дела готов рискнуть, — Саня потянулся и зевнул.
Мальчишек я поднял и выгнал по насущным делам — большинство на тренировку, но Андрей Альхимович с Колькой и Валькой ушли на охоту, пообещав вернуться засветло. Большинство девчонок спали, только Ирка ушла к Игорю, да Ленка Рудь и Наташка Крючкова поднялись и занимались делами по хозяйству.
— Ничем не надо рисковать, — отмахнулся я. — Отпразднуем. Бери Сморча. Бери Щуся. Бери Севера. Пойдёшь искать негров, про которых грек рассказывал. Не воевать с ними, а искать и контролировать передвижения. Помнишь, как тогда с бугровскими пацанами? — Саня кивнул, его лицо, обычно насмешливое и живое, построжало, глаза были внимательны. — Когда войдут в предгорья — пошлёшь кого-нибудь ко мне.
— Похоже, ты всерьёз собираешься воевать со Злом, — заметил Саня.
— Тебя это не устраивает? — осведомился я. Саня пожал плечами:
— Ты — князь…
… - Иди, разомнёмся! — окликнул меня Сергей. Голый по пояс, он пританцовывал на снегу. Я махнул ему и, скидывая куртку, в которой вышел из пещеры, направился к поджидающему в боевой стойке другу. Через несколько минут от нас повалил пар, и Сергей теснил меня ко входу. В какой-то момент я подался в сторону, захватил его запястье и швырнул Земцова через себя, но он не упал, а встал на ноги и, засмеявшись, обнял меня за плечи мокрой от пота рукой:
— Отлично!
— Неплохо, — я нагнулся за курткой. — Слушай… Когда разберёмся с неграми, пойдёшь на юг?
— Пойду, — пожал он плечами. — Зачем?
Я засмеялся — ответ был вполне в его духе.
— Понимаешь, я весной хочу идти в Грецию. Надо бы заранее разузнать, что там к чему. Возьми Баса, Олега Крыгина — и посмотри. Йенс на карте ничего не показал, они там не были.
— Сделаю, — кивнул Сергей. — Давай-ка ещё!
— Позже, — я поймал брошенные Щусём клинки. — Ну, есть желающие?..
…Санёк, как и все остальные, многому научился. Пожалуй, он даже ловчей меня владел двумя руками. Я замахнулся для рубящего удара сверху в голову палашом — Саня мгновенно вскинул дагу, но я не ударил, в самый последний миг дёрнув палаш назад и вниз — так, что он образовал с моей же дагой букву Х. В её развилку попала выброшенная мне в грудь валлонка сани, и я, сделав дагой такое движение, словно что-то соскребал со своего палаша, отбросил её в сторону. Одновременно моя рука с палашом дёрнулась назад, вперёд — и кончик клинка замер в сантиметре от груди сани, который даже не успел опустить вскинутую над головой дагу.
— Если сделать это быстро, — я отвёл клинки в стороны, — то такой удар неотразим… Коль, займись со всеми самбо, — я вонзил клинки в снег и, достав из перевязи два метательных ножа, отошёл к мишени. Тут же через куртку пробрался холод.
Последнее время я усиленно тренировался в метании и делал успехи. С кистенём — что-то не получалось, а вот ножи слушались меня всё лучше и лучше. Но сейчас, бросив все три (и попав в цель!), я оставил тренировку и, подобрав оружие, пошёл в пещеру, успокоительно махнув рукой в ответ на полетевшие в спину вопросы.
Девчонки поднялись, но вели себя достаточно вяло, как-то неактивно готовили завтрак и вообще больше делали вид, что занимаются делами по хозяйству. Лично Танюшка вообще ничего не делала — если не считать того, что с вдумчивым видом играла с Ленкой Чередниченко в самодельные шахматы, недавно сделанные Колькой.
— Кто выигрывает? — спросил я, подходя и присаживаясь рядом.
— Первую играем, — ответила Ленка. Танюшка мельком посмотрела на меня и, зевнув, уставилась в доску, расчерченную на плоском камне.
— Тань, я вот думаю, — вновь попытался я затеять разговор, — у нас где-нибудь толстая кожа есть?
— Есть, — отрезала он, — у тебя. Своя собственная.
Я убито вздохнул. Последнюю неделю Танюшка была какая-то взвинченная и всем недовольная. Когда я попросил её постирать плавки — она их тщательно намочила в холодной воде и этот тяжёлый, мокрый, ледяной комок бухнула мне на живот. На голый, между прочим. Не знаю, что на этот счёт подумали другие, а я почему-то даже обидеться не смог.
— Олег, — уже в спину окликнула меня Танюшка. Я обернулся. — Нет, ничего, иди.
Я ушёл не сразу. Какое-то время глядел на неё — и она отвела глаза.

Королева моя… Напротив
Не дышу, как перед святыней.
Вы владычица душ и плоти
Всех, кто в дом ваш заходит ныне.
Вам ни в чём не найдётся равных:
Ни в уме, ни в любви, ни в танце.
Что же я на доспехах рваных
Не навёл, так как должно, глянца?!
Вы, картинно вздымая руку,
Поднимаете кубок алый…
Мои песни наводят скуку,
Что кривит ваших губ кораллы.
Но о том, кто меня достойней,
Упоённо щебечут гости.
На земле прекратились войны,
Залегли по могилам кости.
Я смешон в старомодной драме,
И мой меч не достоин чести —
Рисоваться в старинной раме
Со своим господином вместе.
Но, всегда оставаясь другом,
Вы велите: «Идите, рыцарь,
К моим верным и честным слугам.
Вам туда подадут умыться.»
Я пройду сквозь любые двери,
Я уеду навек отсюда,
Отрекаясь от суеверий,
Как надежд на слепое чудо.
Вы коснётесь оконной рамы
И вздохнёте притворно-тяжко:
«Он всегда был немного странный,
Но он любит меня, бедняжка…»

Игорь Басаргин

* * *

Вадим догнал меня метрах в двухстах от нашего лагеря. Это было не особо трудно — я и на настоящих-то лыжах ходил так себе, а уж на самоделках… А вот он лыжником всегда был неплохим, что и доказал сейчас, легко меня настигнув и двинувшись рядом. Просто — молча, ровным спортивным накатом. Я тоже помалкивал, отмахивая руками, только уныло.
В молчании Вадима было сочувственное понимание. Это меня бесило. Потом он сказал:
— Смотри, как вытерло.
Я глянул, куда он указывал — на своё бедро. Чтоб удобней было идти на лыжах, я подвернул полы сделанной Танюшкой зимней куртки, и Вадим показывал на то место, где ножны палаша стёрли кожу штанов до белёсого цвета.
— Да, — равнодушно ответил я.
— Пусть Танька заплату поставит, — сказал он. Я усмехнулся:
— Танька… Кто она мне, чтобы штаны латать? Сам сделаю…
— Олег, — очень серьёзно сказал Вадим, — я вот понять не могу. Ты такой умный парень. И такой дебил в некоторых вопросах.
— Да? — не обиделся я. Мне было как-то всё равно. — Ну например?
— Сергей на год почти младше тебя, — продолжал развивать свою мысль Вадим, — а они с Ленкой ещё осенью подо всеми кустами в округе траву поукатали.
— Знаю, — лениво ответил я, — какой бы я был князь, если б не знал… И, между прочим, знаю и про вас с Наташкой. Только молчу, потому что не моё дело.
Вадим намёк, кажется, понял, но не унялся:
— Да я не об этом… Ты что, не понимаешь, за что она на тебя взъелась?
— Нет, — честно отрезал я. Вадим сделал большие глаза и постучал по лбу (своему) кулаком:
— Ну ты и ку-ку.
— Хороший звук, — заметил я, — постучи ещё.
Он не преминул стукнуть меня в лоб и заявить:
— Звук ещё лучше. Чистый дуб. Морёный. Она за тебя боится, а ты мало того, что лезешь на рожон — вспомни, что ты отмочил, когда мы отбивали негров?! — так ещё и ведёшь себя как нерешительный кретин. Ты её целовал?
— Не пользуйся тем, что я хуже хожу на лыжах, — попросил я.
— Не могу видеть, как на корню засыхает мой лучший друг. Не лопух, чай… И вообще — поехали-ка обратно, — предложил он, — завтрак сейчас. Или ты к братьям-славянам завтракать намылился? Так это мы только к следующему завтраку поспеем, не раньше…
Я остановился, откидывая капюшон.
— Нравится она мне, Вадим, — признался я. Он смотрел серьёзно и понимающе. — Люблю я её. Давно. Оттуда ещё. Она косо глянет — и мне плохо. Улыбнётся — в душе всё поёт. Понимаешь? Ведь у тебя есть Наташка…
— У нас с ней всё не так… — возразил Вадим. Ни зачем стряхнул снег с большой разлапистой ветки. — Романтик ты, Олег. Ну, может, и она — тоже… Всё. Не буду тебе больше ничего советовать. Но правда — идём обратно. Скоро Новый Год, Олег. Глядишь, что-то у вас наладится…

Для графини травили волка.
Его поступь была легка…
Полированная двустволка —
Как пропетая в гневе строка.
Он был вольный и одинокий —
На виду или на слуху…
Стрекотали про смерть сороки
Суетливую чепуху…
Упоённо рычала свора,
Егеря поднимали плеть —
Все искали, где тот, который
Должен выйти и умереть?..
…Нет, любимая. Даже в мыслях
Я не буду ничей холоп.
Я уже не подам под выстрел
Свой упрямый звериный лоб.
И моя негустая шкура
Не украсит ничей камин…
Пуля — дура. Конечно — дура.
Только в поле и я — один…
Всё бело — и борзые стелют
Над равниной беззвучный бег…
Эх — дожить бы хоть до апреля,
Поглядеть, как растает снег!
Как по небу бегут беспечно
Облака до краёв земли…
И влюбиться в тебя — навечно.
За секунду до крика:
«ПЛИ!!!»

Игорь Басаргин

Танюшка нашла меня, когда я устраивал в импровизированной стойке свои лыжи. Подошла, тихо спросила:
— Зачем тебе кожа, Олег?
Я повернулся к ней. В зелёных глазах была чуточка виноватости, скрытая за деловитостью, как за дырявым плетнём.
— Куртку себе хочу сделать, — пояснил я, — доспех такой, как у ребят Лёшки. Вон, Сморч делает такой.
— Есть толстая кожа, — Танюшка кивнула на закрывающую вход на склад плетёнку, обтянутую шкурой, — там. Я принесу.
— Спасибо, Тань — потом, — я покачал лыжи, удостоверившись, что они стоят прочно.

* * *

Из всех Новых Годов в своей жизни я только один — в третьем классе — встретил не дома, лежал в больнице на операции. Помню, что мне было мало того, что плохо после анестезии, но ещё и обидно, что Новый Год встретят без меня. Этот праздник для меня всегда был «домашним». Я и подумать не мог, что когда-нибудь придётся встречать Новый Год — так.
Я понимал, что эти ребята и девчонки вокруг — они теперь и есть моя семья. Они на самом деле были моими друзьями. Но мне вдруг стало почему-то почти физически тошно от предпраздничной искренней суеты, от радостных лиц — а самое тяжёлое — некуда было уйти от всего этого. Просто уйти в комнату и закрыть за собой дверь.
Всё общее. Казарма…
Ох, как же плохо мне было в последний день старого, уходящего, 87-го года… Вдвойне плохо от того, что я должен был делать вид: мне тоже весело, мне хорошо, всё просто здорово…
…Девчонки нас отпихнули от «стола» окончательно и бесповоротно. Сами они при этом носились, как электрополотёры, производя немногим меньше шума. Все повседневные дела у нас валились из рук — такое состояние в праздники, конечно, знакомо всем — и только Север с Арнисом хладнокровно простёгивали (по Сморчовскому и моему примеру) себе бригантины из полос толстой кожи, изо всех сил делая вид, что ничего необычного не происходит.
Я полулежал на своём спальном месте — затылком в стену, подбородок в грудь. Танюшка мотнулась наружу, что-то с хихиканьем протащила на ледник, следом за ней вихрем пролетели ещё несколько девчонок… Они явно готовили какой-то сюрприз, но меня это почему-то совершенно не колебало.
— Олег, сколько времени? — пихнул меня локтем Санек. Я поднёс к глазам свою испытанную «ракету»:
— Полчаса осталось.
— Так-так! — оживился и весело озаботился Саня, вскакивая. — Пора шашлык мастерить… Щусь — за мной!
Сергей, верная душа, перебрался ко мне — почувствовал моё настроение. Толкнул меня в колено, тихо спросил:
— Ты чего?
— Ничего, — я сел, скрестив ноги. — Так, раскис немного… Пройдёт.
Сергей посмотрел с сомнением, но больше ничего не сказал. И не ушёл.
Стол у нас был настоящий — собранный на козлах из подогнанных одна к одной жердей, но низкий — чтобы можно было сидеть прямо на шкурах, устилающих пол. По пещере уже вовсю плыл запах шашлыка, а девчонки аккуратно и быстро таскали на стол всё новые и новые грубые глиняные блюда. Как всегда чудовищно медленно ползли последние полчаса. Да ещё и при совершенно неновогоднем настроении.
Игорек Басаргин достал гусли — этот самый «официально утверждённый» гибрид арфы, гуслей, лиры и гитары с натянутыми вместо струн кусками конфискованной у Игорька Мордвинцева лески. Эта штука звучала, как ни странно, вполне приемлемо, и все, даже я, учились на ней играть. У меня получалось настолько отвратно, что у Игоря руки опускались.
Игорь сбацал про то, что «вокруг растут берёзы и прочие дрова» — подпел хором. Потом рванул совершенно нам незнакомую — очевидно, сочинил как раз к Новому Году, очень смешную:

— …Дед Мороза долго били,
Оторвали бороду,
А Снегурочку водили
Голую по городу!
Мы все вместе целовались —
Женский пол и пол мужской, —
А потом в снежки играли
И трезвые пошли домой!..

— Как там шашлыки?! — крикнул Вадим. Санек поднял, не глядя, большой палец: они со Щусём ворочали над углями с краёв костра длинные ветки шампуров. По пещере плыли, странно не смешиваясь, как спиртные слои в коктейле из иностранных фильмов, запахи шашлыка, печева, компота и ещё чёрт-те-чего.
Вернулся выбиравшийся наружу Олег Фирсов. Размахивая руками, он почти заорал:
— Там такой кайф!!! Луна! Всё вокруг серебряное! Искры по деревьям! Как лампочки — настоящий Новый Год, пошли смотреть!
Мальчишки повалили к выходу. Я остался в инертном состоянии и положении. По-моему, этого даже и не заметил никто, что меня обидело до конца и последнего края. До такой степени, что я почти решил: сейчас лягу спать. Было без пяти минут полночь. Конечно, реально могло быть и больше, и меньше — часы-то я подводил приблизительно. Но с другой стороны — вся наша жизнь сплошная приблизительность, философски подумал я. Почему-то от этой мысли расхотелось спать. К вопросу о воплях Фирса «кайф!» вспомнился похабный анекдот — записи из дневника онаниста. «Среда. Дрочил левой рукой. Кайф! Четверг. Дрочил правой рукой. Высший кайф! Пятница. Имел женщину. Сла-абое подобие левой руки.» Я не выдержал — засмеялся негромко, хорошо ещё, мой смех перекрыл вопль Ленки Власенковой:
— Мальчишки-и-и-и!!! за сто-ол!!!
Подниматься не хотелось, но не подняться — значило весьма бессовестно испоганить всем настроение. Нет, не «всем». Друзьям. А это немножко совсем другое. поэтому я, поднявшись, переместился за стол и подставил котелок под разливаемую девчонками из кожаного бурдюка золотистую струю с отчётливым запахом спиртного. Мне этот запах никогда не нравился, да и вообще — спиртное у нас в компании в особом почёте не было. Возле стола быстро и с шумом рассаживались все, несколько девчонок в страшной спешке зажигали самодельные жировые светильники, расставленные по центру стола. Слева от меня приземлился Сергей, а справа…
Справа — Танюшка.
Не успел я радостно осмыслить этот факт, как Ленка Черникова, перегнувшись через стол, бесцеремонно вывернула мне руку и завопила:
— Полночь! Новый Год!
— Ур-р-р-р-ра-а-а!!! — от души, не сговариваясь и очень слаженно грянули все за столом, вразнобой, но радостно потянувшись друг к другу котелками. Санек переорал радостный гам:
— Поздравляю всех, что вы живы — и желаю встретить будущий год в том же составе!
— Ур-р-р-р-ра-а-а!!! — взревело застолье вторично и снова полезло друг к другу чокаться котелками, как в фильмах о Великой Отечественной. Я собрался было, перечокавшись, поставить котелок — но внезапно увидел глаза Танюшки и её губы. Она шепнула:
— С Новым Годом, Олег.
— С Новым Годом, Тань, — я тронул её котелок краем своего, отпил кисловато-сладко-горькую жидкость и только после этого поставил посудину на стол. — Тебе что положить?
— Клади всего понемногу, — попросила она. — Салатика побольше положи.
— Потолстеть боишься? — подковырнул я.
— Тут особо не потолстеешь, — возразила Танюшка, — при такой-то жизни… Веришь, нет — там я Новый Год всегда ждала, потому что просто… ну, ощущение радостное! А тут наполовину — чтобы налопаться по самое горло… Смешно.
«Смешно» она сказала как-то сердито и обиженно. Я поступил очень мудро — навалил на глиняную тарелку гору салата, сдвинул на один край, а другой украсил копчёностями, грибами и длиннющим шампуром, в шашлык на котором Танюшка тут же злобно вгрызлась, брызнув мясным соком себе на щёки. Шашлык у Сани удался как обычно — я это понял, едва сам взялся за шампур. Весь день не жрал, а на столе всё было вкусным. Правда — вкусным, девчонки расстарались. Я, например, никогда не любил кисель — но тут он был двух видов, черничный и малиновый, обалденный. За столом бурлили уже отдельные разговоры и продолжали работать челюсти. Когда первая волна схлынула, Ленка Власенкова, толкнув Наташку Бубнёнкову, умелась на ледник, а оттуда они вытащили, держа в высоко поднятых руках, большое блюдо, изображая при этом туш губами. Блюдо грохнулось на мгновенно расчищенный центр стола, в него сразу сунулись физиономии тех, кто сидел ближе. На миг воцарилась тишина, потом кто-то неуверенно-радостно сказал:
— Мо… мороженое?..
— Черничное! — торжествующе заявила Ленка. — Уберите лапы!!! — она едва ли не грудью легла на холодную горку. — Сама положу!..
…Самопального яблочного самогона хватило едва грамм по сто пятьдесят. Я так и не допил, да и наелся очень быстро — за собой мне такое было известно: не нажираться с ходу, а весь праздник то и дело возвращаться к столу. Несколько человек отправились гулять, кое-кто даже лыжи взял — но большинство оставались за столом и хором удивительно слаженно «а капелла» орали на мотив старой «По полю танки грохотали»:

— Над полем стрелы пролетали,
И Пересвет взлетел в седло…
А Че-лу-бе-я-а…
Мы вида-али-и…
С ним даже драться западло!

Француз штыком в Россию тыкал,
Да не прошёл Бородино…
На-по-ле-о-он здесь…
Горе мы-ыкал…
А мы их «оппа!» всё равно!

Фашист пришёл и в нас стреляет!
Ох, лютовал он здесь, подлец…
Но вся Евро-опа-а…
Нынче зна-а-ает…
Какой фашиста был конец…

Потом девчонки хором спели под общий хохот: «И когда оборвутся все нити, и я лягу на мраморный стол, я прошу вас — не уроните — бум! — моё сердце на каменный пол!..» Басс вновь перехватил инициативу вместе с арфолирогитарой и, аккомпанируя себе резкими аккордами, запел свою — такой мы ещё не слышали:

— Торопится время, бежит, как песок,
Незваная Гостья спешит на порог.
Мороз обрывает с деревьев наряд,
Но новые листья из почек глядят.

Доколе другим улыбнётся заря,
Незваная Гостья, ликуешь ты зря!
Доколе к устам приникают уста,
Над Жизнью тебе не видать торжества!

Незваная Гостья, в великом бою
Найдётся управа на силу твою.
Кому-то навеешь последние сны,
Но малые зёрна дождутся весны…

Все разговоры умолкли после первого куплета. Игорь умел писать стихи — печатал их в газете, и пели их почти все тургруппы района — шуточные, лирические, философские, даже про войну… Но таких мы от него не слышали ни разу. Странный металл звенел в голосе, а глаза — глаза смотрели сквозь нас, сквозь каменные стены, куда-то в морозную лунную ночь. И в зрачках колебалось пламя светильников. Я увидел вошедшего с холода Кольку Самодурова — он смеялся чему-то, когда вошёл, но сейчас привалился к камням у входа плечом, поднёс ладонь к губам и так окаменел не хуже окружающего базальта, не отрывая взгляда от Игоря.

— …Незваная Гостья, повсюду твой след,
Но здесь ты вовек не узреешь побед.
Раскинутых крыльев недвижен излом,
Но мёртвый орёл остаётся орлом.

Незваная Гостья, ты слышишь мой смех?
Бояться тебя — это всё-таки грех.
Никто не опустит испуганных глаз,
А солнце на небе взойдёт и без нас…

Танюшка нашарила на столе мою руку и отчаянно сжала пальцы. Я даже не очень это заметил.

— …Доколе над нами горит синева,
Лишь Жизнь, а не гибель, пребудет права.
Вовеки тебе не бывать ко двору,
Незваная Гостья, на нашем пиру!

Покуда мой меч вкруговую поёт
И дух не забыл, что такое полёт,
Я буду идти, вызывая на бой,
Незваная Гостья — смеясь над тобой!

Игорь приглушил ладонью струны, отложил инструмент и, обведя нас всех блестящими глазами, резко поднялся, вышел, на ходу схватив тёплую куртку. Мы не сразу зашевелись. Так и сидели, ошарашенные этой песней. Не знаю, как остальные, а я ощущал какую-то звенящую, напружиненную пустоту внутри, как перед схваткой. Какие-то образы всплывали в этой пустоте — словно поднявшиеся из глубин той памяти, которую зовут наследственной.
Север неуверенно потянулся за лирой, взял её. Пощипал струны, устроился удобнее и тихо запел хорошо всем знакомую, словно разбавляя густую тишину…

— Знаешь ли ты, как память
В эти часы остра?
Стиснутые лесами,
Мы сидим у костра…

…Я вышел наружу. Луна, хотя и неполная, сияла; серебристыми искрами брызгали сугробы. Поднявшись на скалу, я невольно улыбнулся — местность не казалась мёртвой. Несколько человек неподалёку катились по склону между деревьями. Перекликались голоса. Кто-то развёл большой костёр, возле него Саня что-то объяснял своей сестре. Совсем неподалёку Вадим сбивал с лыж слежавшийся снег, а Наташка Крючкова за его спиной коварно лепила снежок.
Я выбрался на тропинку, ведущую от нашей пещеры, и подошёл к костру. Санек с сестрой уже куда-то умелись, и я, присев на притащенное кем-то бревно, уставился в огонь.
Настроение улучшилось… Нет, неправильно — настроение изменилось. Мне было спокойно и чуть грустно. Кончится праздник, придут негры, снова будут схватки, и, может быть, чья-то кровь зальёт снег — не может ведь нам бесконечно везти… Кто это будет, интересно?
Заскрипел снег. Я не очень охотно обернулся; за моей спиной на лыжах стояла Татьяна. Мою пару она держала в руках.
— Пойдём, походим на лыжах? — предложила она. Я молча поднялся, принял у неё самоделки, начал затягивать ремни вокруг пятки унтов. — Олег, тебе не кажется, что мы тут друг с другом меньше, чем в Кирсанове? Всё время рядом — а вместе почти не бываем.
— А тебе этого хочется? — я выпрямился. Танюшка накинула капюшон:
— Я же пришла… Там тепло, светло, еда и поют. А я пришла.
— А тут красиво, — возразил я и подумал, что и правда глупо себя веду. И даже как-то странно, словно меня от неё магнитом отталкивает.
Мимо нас, держась за руки и смеясь, проехали Арнис и Ленка Рудь. Синхронно перевалили снежный бугорок и остановились погреться у огня. Мы проводили их глазами и — бок о бок, по целине — двинулись в лес. Я провёл по поясу, найдя наган и обратил внимание, что у Танюшки на ремне висит её кинжал.
В лесу было жутковато и красиво, как в серебряном сне. Тонко, хрустально звенел бегущий ручей — тот самый, что вытекал от нашей пещеры. Смех и выкрики слышались и здесь — они, словно тонкая ниточка, связывали нас с реальным миром в лунном мираже, через который мы двигались.
— Почитай мне стихи, — попросила Танюшка. Я, глядя себе на носки лыж, тут же негромко откликнулся:

— Ты меня на рассвете разбудишь…

— Не надо, — выдохнула Танюшка. Я, по-прежнему не глядя на неё, упрямо продолжал, и она больше не перебивала…

— …Проводить необутая выйдешь…
Ты меня никогда не забудешь…
Ты меня никогда не увидишь…

Заслонивши тебя от простуды,
Я подумаю: «Боже всевышний!
Я тебя никогда не забуду,
Я тебя никогда не увижу…»

Не мигая, слезятся от ветра
Безнадежные карие вишни…
Возвращаться — плохая примета!
Я тебя никогда не увижу…

Даже если обратно вернёмся
Мы на землю, согласно Хафизу —
Мы, конечно, с тобой разминёмся…
Я тебя никогда не увижу.

И окажется так минимально…

— голос у меня вдруг сорвался, но я коротко передохнул и продолжал:

— …Наше непониманье с тобою
Перед будущим непониманьем
Двух живых — с пустотой неживою…

И качнутся в бессмысленной выси
Пара фраз, долетевших досюда:
" — Я тебя никогда не увижу…
— Я тебя никогда не забуду…»

— и я повторил ещё раз:
— Я тебя никогда не увижу.
Я тебя никогда не забуду, Тань.
— Олег, — я оглянулся. Танька стояла, держась высоко поднятой рукой за ствол дуба, губы у неё кривились. — Олег, ну зачем ты это прочёл?
— А что — плохо прочёл? — я провёл ладонью по щекам. Получилось сказано зло. Танюшка качнулась. — Прости, — попросил я. — Давай ещё погуляем.
— А если не прощу? — жёстко спросила она. — Если я сейчас скажу: «Больше не подходи ко мне. Никогда.» Тогда — что, Олег?
— Я не подойду, — ответил я и, подойдя к ней, уронил в снег меховые краги, взял её ладони в свои. — Ты рукавицы забыла, — и начал осторожно дышать на них. — Так что, прогонишь?
— Нет… — слабо выдохнула она. — Подними, настынут же…
Я поднял краги и надвинул их на руки Танюшки:
— Хорошо ты меня обшила.
— Мне это было приятно, — призналась она. Я не нашёлся, что ответить, да и не очень хотелось отвечать. — А как у тебя волосы отросли, смотри… — она протянула мою прядь пальцами к моим же губам. Губы у меня против моей воли дрогнули — и Танюшка отдёрнула пальцы, словно обожглась. — Пойдём ещё пройдёмся, — как ни в чём не бывало предложила она…
…Мы вышли на то место, откуда был виден морской залив. Сейчас он выглядел пугающе. Вода замёрзла почти на расстояние взгляда, только далеко-далеко за этим серебряным полем чернела полоска открытой воды. В лунном свете по льду километрах в трёх передвигались несколько чёрных фигур.
— Мамонты, — сказала Танюшка. — Сколько времени, Олег?
— Пять минут третьего, — в лунном сиянии отлично было видно циферблат. — Ого!
— Пошли обратно, пошли, — заторопилась Танюшка, — нас там уже ищут, наверное…

* * *

Около костра всё ещё сидели несколько человек, рядом торчали воткнутые в снег лыжи, а по рукам ходило несколько дымящихся котелков. Но в целом шум улёгся. Возле подъёма к пещере стоял Сергей; увидев нас, он оживился и махнул рукой:
— Я уже и беспокоиться начал… Гуляли?
— Угу, — буркнула Танюшка, снимая лыжи. Я, занимаясь тем же самым, спросил:
— Наши все тут?
— Не, — мотнул головой Сергей, — Власенкова Ленка с Олегом где-то мотаются тоже.
Да ты не беспокойся, ничего с ними не будет.
Я, если честно, и не собирался беспокоиться. А собирался поесть и погреться. Тепло в пещере показалось мне благословением.
Плошки на столе уже не горели. Было уютно и полутемно, очень как-то домашне. Несколько человек — я даже не понял в полутьме, кто именно — сидели на дальнем конце стола и, тихо разговаривая, «подъедались». Ближе Сморч с Наташкой Бубнёнковой, устроившись друг против друга, ели «по-настоящему» — наверное, тоже только что вернулись с прогулки. Потрескивали полешки в очаге, Игорёк Басаргин, сидя у стены, негромок напевал, подыгрывая себе — и большинство наших, устроившись кучей, сидя и полулёжа на шкурах вокруг, слушали.
Очень тихо, стараясь даже двигаться бесшумно, я разделся и присел, опершись локтем на край стола. Вошедшая следом Танюшка устроилась у меня за спиной и оперлась локтем на плечо…

— Епископ, правом от бога данным,
Печаткой перстня скрепил решенье:
«Предать распутную девку Анну
Суду святому на очищенье!»
Аннна-а-а,
Святая Анна…

А в подземелье под магистратом,
Где в клетке держали эту красотку,
Она, распутница, неоднократно
Ломала двери, замки, решётки —
Аннна-а-а,
Святая Анна…

Палач своей клятве был верно предан,
Хотя всю ночь читал молитвы.
Он трижды Анну казнить собирался —
И трижды из рук топор выпадал —
Аннна-а-а,
Святая Анна…

На площади главной костёр пылает —
И видят люди великое чудо:
Огонь распутную обнимает,
Ласкает плечи, ласкает губы…
Аннна-а-а,
Святая Анна…

…Песня кончилась, Игорь продолжал задумчиво трогать струны. Мы с Танюшкой пересели за стол. Еды ещё хватало (правда, мороженого, конечно, не осталось), мы нагрузили себе опять по тарелке из «остатков» — я лично опять был голодный. Наверное, после прогулки, а елось сейчас даже с большим аппетитом, чем в начале. Кроме того, теперь можно было и не спешить, стараясь попробовать всё.
— Там так хорошо, снаружи, — Танюшка вздохнула. Я кивнул, жуя кусок ягодного леваша. Хотелось сказать что-нибудь умное, но снаружи появился Санёк.
— Во! — удивился он. — Я не понимаю, что вы тут все делаете в новогоднюю ночь?! На воздух, все на воздух, поживей, граждане, а то не успеете!
— Куда не успеем? — поинтересовался кто-то.
— Да потанцевать же! — рявкнул Санёк…
…Мороз стал покрепче. Танцевала пока что одна только пара — Игорь Северцев с Кристиной. Оба занимались в Кирсанове бальными танцами и сейчас легко и уверенно кружились около костра. Очень красиво и завораживающе — казалось даже, что на них не меховая одежда, а бальные костюмы. Мы, вывалившись из пещеры толпой, переговаривались и смеялись сперва, а потом застыли и замолкли. Мне даже почудилась на миг музыка вальса — красивая и широкая, как спокойная река…
— Шиз-га-ру-у да-ва-ай!!! — заорал Сморч, нарушив очарование. Я покосился на него с неудовольствием, но Север, засмеявшись, махнул рукой, и они с Кристиной тут же перестроились на брейк, в котором тоже были мастерами. Но это худо-бедно могли у нас танцевать все — особенно «верхушку», а «нижняк» на снегу и не потанцуешь…
…Завалившись на настил — отдохнуть — я совершенно неожиданно уснул. Даже не уснул, а отрубился, как выключили. И так же странно проснулся — рука с часами была прямо перед глазами, и я понял, что проспал всего минут сорок. Очевидно сказалось копившееся нервное напряжение.
Танюшка полулежала рядом, держа ладонь у моего виска. Кажется, все наши были тут — валялись индифферентно на шкурах и слушали опять Игоря. Он пел песню из недавно вышедшего на экраны фильма про гардемаринов…

— По воле рока так случилось —
Иль это нрав у нас таков?
Зачем же нам, скажи на милость,
Такое множество врагов?!
Но на судьбу не стоит дуться —
Там, у других, вдали — бог весть! —
А здесь, у нас — враги найдутся!
Была бы честь,
 была бы честь!..

Честь — красивое такое слово из интересных фильмов, романтичное и звонкое… но мы мало о ней думали там. Там это было именно слово из фильмов, совсем не имевшее отношения к нашей повседневности.
Здесь это слово обрело свой первоначальный и единственный смысл, острый и определённый, как клинок шпаги в умелой руке бойца. Честь — это стоять друг за друга. Честь — не предавать своих, не лгать им, не бросать в бою. Честь — не гнуться, не отступать перед врагом. Честь — это… Честь. И всё тут. Ни убавить, ни прибавить…

— …Не вешать нос, гардемарины!
Дурна ли жизнь — иль хороша…
Едины парус — и душа,
Едины парус — и душа,
Судьба и Родина — едины!

В делах любви, как будто мирных,
Стезя влюблённых такова,
Что русский взнос за счастье милой —
Не кошелёк, а голова!
Но шпаги свист, и вой картечи,
И тьмы острожной тишина —
За долгий взгляд короткой встречи —
Ах, это, право, не цена!

Не вешать нос…

Я слушал, лёжа неподвижно, даже не подавая знака, что проснулся. Все вокруг были свои, всё было сейчас хорошо и правильно, и огонь в очаге горел, поленья стреляли золотистыми искрами… и наступил новый год, и праздник, кажется, удался.
А ещё я думал, и эта мысль стояла где-то сзади, как чёрная фигура на границе освещённого костром круга… думал: а не последний ли это счастливый день для всех нас?

Девочка глядит из окошка —
За окошком едет рыцарь на кошке.
Или, может быть, на медведе…
Непонятно — на чём он едет?
Может, хочет спеть серенаду
О любви с каштановым взглядом
И кудрями спелого лета?
Рыцари — такие поэты…
Если даже ловят дракона,
Говорят с ним о красе небосклона,
И загадывают гаду загадки,
И играют, простодушные, в прятки.
А потом они дерутся, недолго.
У драконов велико чувство долга.
И кончается весь бой — отпираньем
Душ, и дружбой, и взаимным братаньем.
Смотрит девочка в окно на балконе —
Едет рыцарь на крылатом драконе.
Тихо плачет позабытая кошка.
Всё красиво…
Только грустно. Немножко.

Игорь Басаргин

* * *

— В общем, Саня со Сморчём и Щусём висят у них на хвосте… точнее — на боку, — Север повёл плечами, разминая их после долгого бега. — Грек твой был прав. Идут — не меньше полутысячи. Осторожно идут, во все стороны дозоры высылают.
— Ничего, — отозвался Сергей. — Ирка с Наташкой Мигачёвой, сейчас уже, наверное, к чехам подбегают. Да и австрийцы, должно быть, подошли…
Игорь Мордвинцев, Север, Сергей и я стояли на заснеженном склоне среди чёрно-белых деревьев, неясно рисовавшихся в предрассветном сумраке. Вадим, убежавший на разведку, мотался где-то впереди, выслеживал уже совсем близких негров. Ручей внизу склона, невидимый отсюда, тонко звенел на камешках — незамерзающий, оживлённый… Его берегом двигались несколько чёрных теней — шли кабаны, и их похрюкиванье доносилось до нас.
— Мы с Иркой вчера, перед тем, как она ушла, поцеловались первый раз, — задумчиво сказал Игорь.
— Да ты чё? — иронично спросил Сергей. Я толкнул его локтем, но Игорь не обратил внимания на иронию, продолжал озабоченно:
— Зря ты её, Олег, послал. Ей же тяжело будет… Наташка — та крепкая…
— И парня нет… — кивнул Сергеи я пихнул его коленом, но Игорь снова его не услышал:
— А Иринка — она…
— Она на лыжах бегает в сто раз лучше меня, — не выдержал и я наконец.
— Что нетрудно, — заметил Север и подвигал шпагу в ножнах.
Все умолкли, и в молчании холодный январский рассвет обступил нас со всех сторон — стало даже холоднее, чем было. Мы не двигались, только временами переносили свой вес с одно ноги и лыжи на другую, да ещё иногда кто-нибудь зевал, закрывая рот крагой.
— Холодно, — пожаловался Игорь Северцев, похлопывая себя руками по бокам.
— Градусов двадцать, — подтвердил Сергей. — Что, мерзнешь, Север?
— Иди ты, — беззлобно сказал Игорь. — Леший, ты чего молчишь?
Я выдохнул длинную струю густого пара. Мне никогда не нравилось обсуждать очевидные вещи. Как у Гашека: " — Я вчера видел похоронную процессию. — Видать, помер кто-нибудь…» Редкостно содержательный разговор… Да и не казалось мне, что очень уж холодно.
Рассвет медленно-медленно, словно через силу, вползал в лес, остывший и белый. Но суку совсем недалеко от нас мрачно сидела ворона, и звон ручейка в овраге казался неуместно-потусторонним. Снег был сухим, и в эту паразитку невозможно даже запустить снежком. Она же этим пользовалась — сидела и по временам скандально орала, чем добавляла уныния к общей картине.
— Не люблю зиму, — неожиданно вырвалось у меня.
— Заговорил! — агрессивно обрадовался Игорь. Но развития атаки не последовало — Сергей подобрался и вытянул руку:
— А вот и Вадька.
— Угу, — подтвердил я, наблюдая, как Вадим сноровисто спускается на лыжах по склону наискось. Он всегда хорошо бегал на этих деревяшках — даже сейчас, когда на ногах у него не «дрокеры», а именно деревяшки…
Вадим резко затормозил возле нас и левой рукой скинул меховой капюшон — от него валил пар.
— Идут, — выдохнул Вадим, сбрасывая с ног лыжи. — Десять штук, вот за этим холмом, — он ткнул за спину большим пальцем. — Разведка. Выйдут к ручью.
— Перережем, — уверенно сказал я, стряхивая краги в снег и сбрасывая капюшон.
Схватило холодом, но я знал, что это ненадолго. — Вперёд, ребята.
Проваливаясь в снег, мы спустились к ручью и присели за деревьями и валунами. Вадим аккуратно вывесил из рукава гирьку кистеня.
— Десять штук — ерунда, — сказал я, подвыдернув из ножен палаш. — Жаль, языка пока не знаем, а то можно было бы одного живьём взять.
Сергей, сидевший ближе остальных к оврагу, помахал рукой и окаменел. Это могло значить лишь одно — негры уже близко.
И точно — через какие-то секунды из-за чёрных валунов появились первые, и их визгливо-скрежещущие голоса прогнали тишину. В тёплой одежде пришельцы казались неуклюжими и ещё более уродливыми, чем в летнее время. Из-под надвинутых шапок валил пар.
Да, их было десять — ровно, и они ничего не опасались. И идти им было легче — по берегу…
Второй остановился и, схватив за плечо шедшего первым, что-то завизжал, тыча рукой в наши следы на склоне. Заметили… Ну, вот и хорошо!
— Рось! — заорал я, вскакивая и выдёргивая палаш полностью — тусклый свет блеснул на лезвии. Нас разделяли всего несколько шагов, и я преодолел их в два прыжка. Длинное лезвие наполовину утонуло в груди того, шедшего первым… Палаш Серёжки отбил над моей головой ятаган второго, кулак моего друга швырнул негра в холодную воду… Двое возникли передо мной, следом подбегал третий. Вскрики, хрип, плеск и лязг повисли в воздухе.
Оступился — вода ледяная, наверняка; спасибо, Тань, за сапоги! Звиггзагг! Ззвигг! Выхваченная дага до упора вошла в живот… Ззвагг! Зиг! Зиг!
— Рось! Рось!
— Скраг! Скраг!
Званг! Занг!.. Добежал, скот, опять их двое… Кто-то рухнул в ручей — похоже, не наш… Оп! Ушёл от секущего удара, а то бы… А итальянскую защиту ты видел?!. Не видел, а теперь больше вообще ничего не увидишь… Последний противник отступал вверх по склону. Шапка с его головы свалилась, подпиленные зубы были оскалены. В левой руке он держал толлу. Ну нет — метнуть я её тебе не дам, ниггер…
Сзади залязгал металл. Не оборачиваться — стоп!
— Олег, всё нормально! — весело прокричал Игорь. Краем глаза я заметил, что Вадим сражается всего-навсего с одним негром. Так, быстро мы…
«Мой» ниггер прыгнул вперёд, размахиваясь рубануть в голову. Я увернулся, пнул его в пах и помчался следом за покатившимся по склону врагом, чтобы уже не дать ему встать — обойдётся, выродок…
Негр внезапно остановился, сжавшись на снегу в комок — я был вынужден по инерции через него перепрыгнуть. Проскользил сколько-то и, ощутив сильный удар в левый бок, развернулся и достал встающего негра рубящим ударом в висок — череп расселся, заливаясь кровью.
Меня шатнуло, и я, сам не понимая, почему, сел в истоптанный снег. Дикая боль рванула бок — такая, какой я ни разу в своей жизни не ощущал. Для такой боли нет слов, нет красок… её не описать. И она, наверное, слишком сильна для четырнадцатилетнего мальчишки — потому что я и не крикнул, а только открыл рот. Боль забила его, как горячая кислая каша.
— Олег! — дёрнулся ко мне Сергей. Его противник побежал, я махнул палашом: уйдёт же! Сергей резко повернулся, из его руки вылетел метательный нож, и негр, взмахнув руками, рухнул и съехал по снегу в ручей. Нож торчал у него в затылке. — Олег, ты что?!
Сергей всё-таки подбежал ко мне, встал на колено, вонзив в снег палаш.
В боли появился какой-то перерыв, и я ответил:
— Не знаю… — но голос сам собой оборвался мучительным кашлем — и я увидел, что откашливаю струйки тёмно-вишнёвой крови.
— Вадька, Север! — закричал Сергей и нагнулся, а потом мне стало ещё больнее, хотя это, казалось, было невозможно, и я упал в снег. — Олег ранен!
«Ранен?» — подумал я. Надо мной склонились три лица, а между ними среди низких серых облаков я увидел пронзительно-голубой овал чистого неба.
Потом оттуда, сверху, полилась клубящаяся чернота, и я утонул в ней. Там было спокойное покачиванье, только бок временами дёргало, а думать совсем не хотелось, что для меня было необычно. Но потом я ощутил жар огня, услышал голоса — вроде бы и Танькин — и напрягся, пытаясь понять, о чём они говорят. Глаза у меня вроде бы были открыты, но я видел почему-то только вереницы огненных теней, кружившиеся в странном быстром танце…
— …селезёнка…
— …кровь в животе…
— …нет…
— …он тебя не видит, Тань…
— …толла…
— …сразу почти отключился…
— …будем вытаскивать…
— …держите его…
— …Таня, уйди!..
Больно. Мне стало очень больно, и эта боль рванула меня куда-то вверх, навстречу сыплющимся с небосклона звёздам…

* * *

Я не умер, хотя Олька говорила — должен был. Наверное, толла всё-таки не достала до селезёнки — не знаю. Когда я пришёл в себя, был уже конец января — я провалялся без сознания больше двух недель.
Эти недели я тоже не помню. Просто временами в той темноте, где плыл я по нездешним рекам, меня настигала боль; в рот что-то вливалось — и боль уходила, вновь отправляя меня в дремотное путешествие без звуков, запахов, красок и ощущений.
Когда я открыл глаза — была ночь. Злобненький голосок снаружи выпевал песню вьюги: «Вью-у-у… вью-у-у… вею-у-у…» Меня окружала полутьма, подсвеченная отблесками костра, пахнущая людьми, дымом, жареным мясом, наполненная сонным дыханием и треском дров в очаге.
Боль в боку была, но какая-то поверхностная, как при заживающем порезе, который ненароком задел. Мне даже хотелось потянуться, но я лежал под одеялами и не стал этого делать. Вместо этого я повернул голову.
Справа от меня, скорчившись и положив голову на руки, скрещенные на коленях, сидела Танюшка. Я слышал её затруднённое дыхание, а потом заметил — или это отсветы костра так пошутили? — круги возле глаз, какие бывают от усталости и недосыпа. Как пишут в старых романах — сердце моё дрогнуло от нежности (правда!) и я хотел её окликнуть, но не успел — чья-то ладонь легла мне на губы, и я увидел над собой улыбающуюся физиономию Сергея под спутанными лохмами светлых волос, с белозубой и радостной улыбкой.
— Очнулся? — прошептал он. — Привет… Не трогай её. Мы-то меняемся, а она около тебя днюет и ночует, не отгонишь… Попить, что ли?
Хорошо помню, что я спросил. Меня это почему-то так волновало в тот момент, что все остальные мысли выскочили из головы:
— Эй, а как… в смысле — кто… когда я в туалет?!.

Если ты хочешь любить меня — полюби и мою тень,
Открой для неё дверь, впусти её в дом.
Тонкая, длинная, чёрная тварь прилипла к моим ногам.
Она ненавидит свет, но без света — её нет.
Если ты хочешь — сделай белой мою тень…
Если ты можешь — сделай белой мою тень…
Кто же, кто ещё, кроме тебя?
Кто же, кто ещё, если не ты?
Если ты хочешь любить меня — приготовь для неё кров.
Слова её — всё ложь; но это — мои слова.
От долгих ночных бесед под утро болит голова,
Слёзы падают в чай, но чай нам горек без слёз…

Владимир Бутусов

* * *

Было третье февраля, когда я, опираясь на плечо Танюшки, выбрался наружу. Я всегда ненавидел болеть и пользоваться чьей-то помощью. Но сейчас — другое дело. Танька вела меня, закусив губу, и лицо у неё было таким серьёзным, что мне стало смешно…
…Негры потеряли до сотни бойцов ещё до того, как подошли к горной крепости Шверды. Мои ребята и появившиеся австрийцы по кусочкам раздёргивали их дозоры и фуражиров. Последние, поняв, что чехов им не взять, попытались было тронуться в обратный путь, но их продолжали бить беспощадно — и остатки полутысячной орды растаяли среди неприветливых морозных лесов. Едва ли кто-то вернулся в их земли и донёс неведомому начальству весть о судьбе экспедиции. Потерь у нас не было совсем, даже раненым оказался я один. Шверда и конунг австрийцев, молчаливый светловолосый мальчишка по имени Эмиль, навещали меня как раз через день после того, как я пришёл в себя…
… - Жаль, что я всё это время валялся без сознания, — признался я и с удивлением ощутил, что мне и в самом деле — жаль. Но Татьяна, кажется, была другого мнения. Стягивая у меня на груди меховой плащ, она сердито сказала:
— Ну конечно. Добился бы, чтоб тебе ещё и голову снесли.
— Тань, я кыназ или нэ кыназ? — поинтересовался я. — Я в конце концов воевать должен со своими рядом. А не под шкурами валяться.
— Навоюешься ещё, — безапелляционно отрезала она. — А сейчас сиди и дыши свежим воздухом.
Было холодно. На площадке перед пещерой сверкали клинки и лязгала сталь — шла обычная тренировка, но, когда я устроился удобнее, поединки разом остановились, и все, повернувшись в мою сторону, грянули:
— Слава! Слава!! Слава!!!
И было это вполне серьёзно. До такой степени серьёзно, что мурашки по коже.
— Тань, — попросил я, — принеси-ка мои клинки.
— И не подумаю… — воинственно начала она, но я, подняв голову и глядя ей в глаза, повторил спокойно:
— Принеси, Тань.
Зелень Танюшкиных глаз на миг вспыхнула.
Но только на миг.
— Сейчас, — кивнула она и исчезла в пещере. Я встал и заставил себя потянуться. Боль родилась в боку, но это была уже приятная боль — так зудит заживающая рана. Теперь я это знал и чувствовал… Нагнувшись, я поднял плащ и бросил его на камень.
— Держи, — Танюшка протянула мне уже освобождённые от ножен палаш и дагу. Я накрест взмахнул ими, чуть покривился, но пошёл вниз, на площадку, широкими, уверенными шагами: — Осторожнее! — крикнула вслед Танюшка.
И уселась на плащ — смотреть.

* * *

Вечером хрястнул мороз — такой, что в лесу застонали деревья. Даже странно — я и не думал, что так близко от моря могут быть такие холода.
Мы сидели у очага тесным кружком. Пламя ухало и гудело, входную плетёнку утеплили дополнительными шкурами.
— Продуктов хватит до середины апреля, — Ленка Власенкова закрыла свой блокнот. — Уж извините. Да и то — не растолстеем.
Я посмотрел на Сергея. Он одной рукой жонглировал своими тремя метательными ножами. Именно он командовал преследованием и добиванием негров…
— Сань, — окликнул я Бубнёнкова. Тот вскинул голову быстрым движением. — Я тебя хотел поблагодарить за разведку… — Санек отмахнулся, и я позвал Сергея. — Ну что, твой час настал… Пойдёшь на юг-то?
— Конечно! — Сергей готов был вскочить, но Ленка удержала его с улыбкой. — Возьму Баса и тебя, Олег, — он кивнул Крыгину. — Когда выходить?
— Ещё чище, — буркнула Ленка Власенкова. — Это мне ещё и их снаряжать?
— И их, Лен, — кивнул я и решился перейти к главному: — Мне кажется, что вы все — да и я — позабыли, как решили весной уходить.
У костра воцарилось молчание. Похоже, все и впрямь слабо об этом задумывались. И, по-моему, не очень-то хотели теперь покидать это место.
Это и было то, чего я опасался. Они привыкли к месту. К дому. И я привык. И не был уверен, что смогу доказать своим друзьям, как опасно оставаться в уютном, обжитом — и практически незащищённом месте. Значит — придётся приказать.
Не лучший вариант.
— Да никто этого не забыл, — сказал Вадим. Он сидел со скрещёнными ногами и шлифовал абразивным камешком лезвие тесака.
— Сергей пойдёт на юг, — вернулся я к третьей теме. — Доберёшься до морских берегов, — обратился я уже к нему. — Ищи хорошие места. И посмотри, кто там обретается. Выйдешь послезавтра. Учти, мы будем ждать тебя, никуда без тебя не пойдём…
— Олег… — неуверенно начал Андрюшка Соколов.
— Не надо, — предостерегающе поднял я руку. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И хочу напомнить: это вы назвали меня князем. Это вы сказали, что я буду решать, а вы станете выполнять. Ну так вот: когда Сергей вернётся с разведки — мы уйдём на юг. Это — всё.
Мои слова удивили меня самого. Наверное, и остальные тоже удивились — во всяком случае, никто даже и не подумал возразить. Я закрепил свою победу взглядом, которым обвёл всех вокруг костра и продолжал:
— До тех пор — будем сидеть здесь и ждать.
Неожиданно подал голос Богуш. Он за прошедшее время наловчился говорить по-русски, хотя сохранил польский акцент:
— Почему бы кому-нибудь не пойти и на север — хотя бы недалеко? — рассудительно сказал он. — С востока вы пришли. На западе живут чехи и австрийцы. Может быть, посмотреть хотя бы на небольшое расстояние с севера?
Предложение показалось мне здравым.
— Может быть, я пойду? — предложил Вадим. Но я покачал головой и вдруг улыбнулся:
— Предложение хорошее. И я, пожалуй, пойду на эту разведку сам. Надо мне размяться — я же почти месяц лежал! А ты, Вадим, останешься, вместо меня.
— Олег, ты что, не сходи с ума! — вскочила Танюшка. Я повернулся к ней:
— А пойдём со мной, Тань?

* * *

Обе полуземлянки были брошены уже давно — не в спешке, аккуратно. Даже не брошены, а оставлены. Именно эти полуземлянки были единственным результатом нашего с Танюшкой пятидневного путешествия на север по застывшим лесам. Было холодно, и очень холодно, но мы неплохо себя чувствовали и даже ночевали в тепле, хотя каждый раз тратили на обустройство ночлега немало времени, несколько часов. Я раньше и не думал, что можно на самом деле заночевать на воздухе при температуре минус тридцать — и не только не загнуться, но и чувствовать себя относительно комфортно. В первую ночёвку меня пугала сама эта мысль!
Разговаривали мы на удивление мало — и это при том, что я любил поговорить; Танюшка — тоже. Даже по вечерам мы, перед тем, как залезть в спальники, чаще всего молча сидели возле очередной выстроенной снежной стенки у костра и слушали ночной зимний лес. Утром поднимались, ели и вновь становились на лыжи. В полдень останавливались и перекусывали, присев на какие-нибудь упавшие деревья. И опять шли.
Странно — но нам было очень и очень хорошо…
…Тем утром до дому оставалось километров сто пятьдесят, и мы, коротко переговорив, решили не устраивать вечером ночёвку, а просто идти с короткими перерывами весь день и ночь — тогда следующим утром мы должны были оказаться уже у родной пещеры, которая нам и правда представлялась — начала представляться — роднее всего родного. Подгоняла мысль о почти настоящей постели и очаге.
Лично мне ошибка стала ясна слишком поздно. Был уже вечер — обычно в это время мы сидели у костра на биваке — когда начало резко холодать. Очень резко, мы даже вынуждены были опустить на лица ранее не использовавшиеся ни раз меховые маски. А ещё через полчаса ходьбы Танюшка тоже, кажется, поняла, что к чему.
Небо на закате было похоже на остывшую сталь. Почему-то очень страшное. Сизое небо лежало над закатным алым солнцем, как широкий клинок над гаснущим горном. И на этом сизом фоне остро горели россыпи звёзд, а за нашими спинами всходила круглая зеленоватая луна, раскинувшая в лощинах чёрные с серебром тени.
Снег под лыжами не скрипел — он сухо шуршал, словно мы шли по россыпям стальной крошки. Облачка пара взрывались в воздухе с коротким, но отчётливым треском. Они казались чёрными, а не белыми, как обычно.
В лесу — слева от гребня холма, по которому мы шли — отрывисто и страшно хряснуло — мороз разорвал дерево. По белому ровному покрову замёрзшего озера — в километре от нас, впереди — лежали алые ровные полосы закатного света.
Танюшка остановилась. Я обошёл её и встал рядом. На меня из узкого пространства между маской и меховым капюшоном глянули её глаза. На ресницах и оторочке белыми нитями висел иней.
— Не меньше сорока градусов, — сказала девчонка. Её слова прозвучали громко, но в то же время, не дали эха — умерли в раскалённом морозом воздухе, и я вспомнил историю Мюнхгаузена из читанной в детстве книжки: о замёрзших разговорах…
— После полуночи будет все пятьдесят, — ответил я и задумчиво посмотрел вперёд. Так, не глядя на Таньку, добавил: — Мы не дойдём, Тань. Не сможем.
— Я знаю, — ответила она. Солнце оставило от себя лишь блик. Полосы на озере съёжились. — Давай разбивать лагерь.
— Не успеем, — сказал я, холодея от мысли, что это правда — не успеем. — Я дурак, Тань. Надо было сделать это давно.
Сейчас, когда мы стояли неподвижно, мороз прошибал одежду, как ледяное копьё. И всё вокруг было холодным и безнадёжным, как наше дыхание.
— Олег, что делать? — голос Танюшки был спокойным, словно мир вокруг нас. — Давай всё-таки побежим, вдруг получится?
Я прикинул — быстро, глядя на звёзды, которых всё больше и больше зажигалось над нами. Сто с лишним километров — нет, не успеть. Свалимся где-нибудь в лесу — и мороз незаметно приберёт нас… Решение пришло мгновенно и неожиданно:
— Тань, закапываемся, — я выдернул ноги из креплений, обнажил дагу. Снег держал меня, как пол, резко взвизгнул под клинком.
— Снежный дом? — в руке у Танюшки оказался кинжал.
— Пещера, дом не успеем, — быстро ответил я, кромсая снег и поддомкрачивая плиты, похожие на пенопласт. — Тань, давай, давай, мы спасёмся!
Мы прорыли нору глубиной примерно в два моих роста и где-то в метр шириной со скоростью сумасшедших хомяков, после чего заползли внутрь и в четыре руки заткнули вход самым здоровым блоком, точно подходившим к дыре. Я проткнул дагой дыру в «крыше» и повертел клинок, чтобы расширить её для выхода воздуха.
Было совсем темно и очень тихо, только дыхание Танюшки слышалось рядом. Судя по звуку, она сняла маску.
— Лыжи снаружи остались. — сказала девчонка и завозилась, потом — коротко вздохнула. — Что теперь?
— Подстелим твой мешок и залезем в мой, — сказал я, тоже снимая маску и откидывая капюшон. Опалило холодом, я стиснул зубы.
— Мне страшно, Олег, — призналась Танюшка. — Мы не замёрзнем?
— Нет, — уверенно сказал я. На этот раз я и правда был в этом уверен. — Тут поднимается температура где-то до нуля. Ниже не будет. А в мешке — совсем тепло. Перележим до утра и пойдём.
— Ладно, — вздохнула она.
Сталкиваясь руками, ногами и лбами, мы начали выпутываться из снаряжения. Раскатывая свой мешок, Танька удивлённо заметила:
— Слушай, а ведь потеплело.
— Конечно, — я довольно хмыкнул, — я же говорил.
— А если бы ты не говорил — не потеплело бы, — ядовито заметила она. — И вообще — на биваке было бы лучше.
Я промолчал — что спорить с очевидным? Но в нашей норе в самом деле потеплело, и сильно. Танюшка, судя по звукам, уже лезла в мешок, не сняв обуви. Ну что, она права — и я полез рядом.
— Как кильки в банке, — недовольно сказала Танька. Но тут же призналась: — Так ещё теплее.
Я закинул клапан спальника, поставив его «домиком» для дыхания. Танюшка ещё немного повозилась — самоутверждения ради, чтобы показать, как ей тесно — и успокоилась.
Я вздохнул — с таким удовлетворением, что Танюшка хихикнула и, несмотря на тесноту, ухитрилась пихнуть меня локтем в бок:
— Счастлив? Ещё одна романтическая ночёвка на природе.
— Счастлив, что живы, — признался я. Танюшка дышала мне в щёку, её дыхание пахло молоком и чем-то ещё. — Надо же было быть таким кретином, понадеяться на повышение температуры! Хороши бы мы были часа в три утра где-нибудь в поле. На ходу бы замёрзли… Тань, — сорвалось у меня, — а когда я чуть не умер, ты… ты сидела со мной, потому что… или?..
Она тихонько засмеялась:
— Олег, ты временами становишься чудовищно косноязычен. Совершенно на себя не похож. И я заметила, что это чаще всего происходит, когда ты говоришь со мной.
Хорошо, что кругом темно.
— Ты боялась за меня? — упрямо спросил я. — За меня… или вообще?
Я ощутил иное тепло — мягкое и чуть влажное. Это были Танюшкины губы возле моего уха.
— За тебя, — услышал я отчётливо. — Ты не видел, каким тебя принесли. Ты был белый с синим, как снег лунной ночью. И всё лицо внизу — в засохшей крови. Я подумала, что ты можешь умереть. И мне стало так всё равно… так всё равно, Олего… Я решила — вот не станет тебя, и меня не станет… Сяду у стены и превращусь в камень. Ты знаешь, что Ольга сказала — наверняка умрёшь?
— Знаю, — спокойно ответил я. — Я живучий. И потом — с моей стороны было бы хамством умереть, если ты…
Я умолк. Опять словно перегородка в горле опустилась.
— Что умолк, мастер клинка? — я не мог понять, насмешка в её голосе, или что?
— Так меня называют? Зря, — ответил я.
— А по-моему — нет, — ответила Танюшка, а у меня не получалось понять и то, доволен я изменением темы, или нет? — Послушай, помнишь, как нам не хватило места на танцплощадке, и ты начал танцевать прямо в аллее?
— Один из немногих случаев, когда ты завела меня на танец, — я улыбнулся. — Правда, это не танец, а так… ритмичное подёргиванье.
— Всё равно… А через две минуты танцевала вся аллея… Скажи, Олег, — она пошевелилась, — ты ощущал гордость, что люди делают то же, что и ты?
— Я это в одном кино видел, — признался я. — Не помню, в каком. И повторил… Нет, какая гордость? Я же для тебя танцевал, не для них. Даже не для себя… Да и вообще, я не люблю кого-то вести за собой. Это значит — отвечать, а отвечать очень трудно… Теперь я это точно знаю.
— А ты правда не чувствуешь, как пахнут цветы? — тихо спросила Танюшка.
— Я не различаю, как они пахнут. Тань, ты единственный человек, которому я их дарил. Просто потому, что тебе нравятся цветы… Знаешь, Тань, когда тебя нет рядом — я не существую.
СКАЗАНО.
— Ты меня видишь? — спросила Танюшка.
— Нет, — чуть пошевелил я головой.
— Поверни голову, — попросила она.
Я повернул. И поймал её губы своими. Так получилось, только Танюшка этого и хотела. А я… я не знаю, хотел ли я этого. Я об этом вообще не думал, и сказал, когда Танюшка чуть отстранилась — первое, что пришло в голову:
— Обжёгся… А почему мы раньше не целовались?
— Потому что впереди было много времени, — мудро и спокойно ответила она. И добавила: — У тебя губы пахнут морозом. И ещё травой. Полынью.
— А у тебя молоком, — прошептал я и сам не заметил, как мы поцеловались опять. — Спасибо, Тань.
— Не за что, мой рыцарь, — отозвалась она. — Давай спать. Может быть, утром будет лето?
— Может быть, — согласился я.

— Я заметила однажды,
Что весной кусты сирени
Расцвели, как будто в мае —
веришь ты, или нет?
Веришь мне — или нет?

— Я тебе, конечно, верю.
Никакого нет сомненья!
Я и сам всё это видел,
только это наш секрет!
Наш с тобою секрет…

— А недавно я видала,
Как луна в сосновых ветках
Заблудилась и заснула —
ты мне веришь, или нет?
Веришь — или нет?

— Я тебе, конечно, верю,
Я и сам всё это видел
Из окошка в прошлый вечер —
это наш с тобой секрет.
Наш с тобой секрет…

— А во время звездопада
Я видала, как по небу
Две звезды летели рядом —
ты мне веришь, или нет?
Веришь — или нет?

— Я тебе, конечно, верю,
Разве могут быть сомненья?!
Я и сам всё это видел —
это наш с тобой секрет.
Наш большой секрет!

Игорь Кохановский

* * *

Проснулся я от того, что ощутил — пора просыпаться; неясно, почему, но отчётливо. Танюшка сопела рядом. Было тепло в мешке, но лицом я, подняв клапан, ощутил резкий холод. Снаружи стояла тишь, но в то же время накатывало на меня какое-то напряжение. На миг мне представились негры — стоят снаружи и рассматривают наши глупо брошенные лыжи. Наши предки верили, что злые духи караулят тех, кто счастлив, чтобы нанести удар, когда человеку хорошо…
Своих часов я не видел, но, кажется, уже начинало светать, а значит — было холоднее всего. Я начал выбираться из спальника. Танька тихо застонала, пробормотала: «Ну куда ты?..» Я ничего не ответил, а девчонка толком не проснулась. Я ощупью нашарил палаш и дагу. Попался под руку наган, но я не был уверен, что он сработает на таком морозе. Кое-как развернувшись в тесной тёмной норе, я собрался и толчком выбросил наружу закрывавший вход блок.
В меня вонзились два ножа. Один — в глаза: ослепительно-алым утренним сиянием полыхали снега. Второй — в лёгкие: ледяной воздух вошёл внутрь, как безжалостный остро заточенный гвоздь. Окажись вокруг негры — я был бы убит на месте. Меня парализовало.
Негров снаружи не было. Но и пустоты не было тоже.
Около наших лыж — всего в трёх шагах от меня — как-то по-звериному и в то же время очень ловко-пластично сидел на корточках, упираясь левой рукой в снег, белый мальчишка помладше меня. Чуть шевелился мех на отброшенном на плечи широком капюшоне куртки. На длинных каштановых волосах серебрился иней. С узкого, смуглого от ветра и мороза, правильного лица прямо на меня смотрели большие голубые глаза. За левым плечом поднималась рукоять меча-бастарда. Широкие — шире наших — лыжи и хорошо увязанный вещевой мешок лежали возле наших лыж.
Взвихрился сухой пылью снег — мальчишка кувыркнулся назад, выхватывая меч и вскакивая на ноги; всё это — одновременно. Я тоже рванулся наружу и сразу вбок, рывками отбрасывая в стороны ножны с клинков. И моё, и его движения были скорей рефлекторными, но уже в следующий миг в морозном воздухе звонко пропела столкнувшаяся сталь, брызнули бледные солнечные искры. Второй удар! Третий! Я даже не понимал, почему дерёмся — просто отбивал и наносил удары, стараясь не поскользнуться. Голубоглазый ловко и быстро крутил тяжёлым мечом. Краем глаза я заметил Танюшку — она выбралась наружу тоже и — умница! — не отвлекала меня криками, а стояла на колене возле нашей норы, держа наготове аркебузу. Мой противник это тоже видел — старался быть за мной, как за щитом — и пока ему это удавалось. Но я видел и другое — он как-то сразу устал и два или три раза вместо ответной атаки на отбитую мою просто отскакивал и переводил дух, даже опуская меч. Я мог бы его достать — уж один раз такой был точно! — вот только внезапно мне расхотелось его убивать. Поэтому второй раз, когда он неудачно отшагнул, тяжело дыша, я бросился вперёд, складываясь пополам, резко распрямился, ударом спины снизу вышиб из рук меч — бастард улетел далеко в сторону, с хрустом вонзился в плотный снег. Тот же удар опрокинул мальчишку на спину, и я пресёк его попытку вскочить лёгким толчком палаша в горло. В первый миг мне показалось — сейчас он рванётся на палаш, накалываясь сам… но в следующий миг обмяк, на секунду прикрыл глаза, устало вздохнул. Потом вновь поднял ресницы, скривил тёмные, в трещинах губы и сказал по-английски — быстро, но я понял:
— Ты бы не так быстро свалил меня с ног, если бы я последний месяц ел досыта…
— Я бы и вовсе не стал тебя трогать, не бросься ты на меня с мечом, — тщательно подбирая слова, возразил я.
Подошла Танюшка, настороженно держа наготове аркебузу. Встала рядом, глядя сверху вниз.
— Я хожу осторожно, — усмехнулся мальчишка, легко переходя на правильный русский. — Не ломай язык, я знаю по-вашему… Ты меня убьёшь, или дашь встать? Если убьёшь, то давай быстрей, холодно лежать.
— Олег, не трогай его, — попросила Татьяна. Я посмотрел на неё, улыбнулся и, получив улыбку в ответ, убрал клинок.
— Вставай.
Я видел, что мальчишка хотел вскочить прыжком… но только напрягся, а потом тяжело поднялся, помогая себе рукой, упёртой в колено. И только теперь я заметил, что он худой — нехорошо худой, не худощавый, а именно худой — и одежда болтается на теле. Но, встав на ноги, он улыбнулся спокойно и с достоинством:
— Значит, тебя зовут Олег, — уточнил он, и в глазах у него не было страха или даже досады. — Меня зовут Джек Сойер, а ещё называют Путешественник. Я англичанин. А как зовут твою девушку, Олег?
Мы переглянулись, и я почувствовал, что невольно улыбаюсь. Танюшка осталась внешне спокойной, но глаза — глаза её сияли, как два изумруда, через которые пропустили свет.
Я повернулся к Джеку:
— Мою девушку зовут Таня, англичанин.

* * *

Путешественник Джек оказался действительно голодным. Когда мы развели костёр и выложили припасы, он с трудом смог отвести от них взгляд. Но вежливо помедлил, прежде чем приняться за еду — и вот тут удержаться уже не смог, начал мести так, что Танюшка округлила глаза и пододвинула ему половину своей порции (а я подсунул половину своей для неё). Ни разу в жизни — даже здесь — мы не видели по-настоящему голодного человека и прямо как-то оробели, если честно.
— Я ем, как свинья, простите, — Джек оторвался от еды и заставил себя протянуть руки к огню, весело плясавшему на настиле из толстых сучьев за снежными блоками. — Но я за последний месяц ел всего четыре или пять раз. Ни разу — досыта. У меня давным-давно не было такой скверной зимы, — и он засмеялся, как будто речь шла о чём-то забавном.
— Давным-давно? — переспросил я. — Сколько же ты здесь?
— Порядком, — ответил Джек.
— И ты что — один?
— Сейчас — да…
Кажется, ему не очень нравились мои вопросы. Но Танюшка вдруг попросила:
— Расскажи нам о себе. Расскажешь?
Он поднял глаза от огня. Посмотрел на неё. На меня, и опять — на неё. Пожал острыми, худыми плечами под лежащим на них пышным капюшоном куртки:
— Я расскажу, — он потёр руки над пламенем. — Да, расскажу, — Джек словно бы сам укреплял себя в этом намерении…
…Около тридцати лет назад, тёплым майским днём, сорок три английских мальчишки из элитной школы пошли в поход. Среди них были сыновья аристократических родов и сам наследный принц Чарльз. Мальчишки были крепкой закалки, привыкшие вставать, если упал, на удар отвечать ударом и не теряться, а главное — их отличала характерная для англичан любовь к упорядоченности. Оглядевшись в опасном и путаном мире, они решили строить здесь свой мир. Вскоре им стало понятно, что не им первым пришла в голову подобная идея, но негативный опыт предшественников их не остановил, скорее наоборот — показался брошенным вызовом. Уильям Голдинг слишком плохо думал о своих соотечественниках — через восемь лет цепь каменных башен с английскими львами опоясала Европу от Атлантики до Урала, и негры раз за разом откатывались от неё, а у Чарльза в отряде ходило больше четырёхсот мальчишек (девчонок до боя не допускали ни при каких обстоятельствах) — и не только англичан. Даже не столько.
Они тоже прослышали о Городе Света. И вот, восемнадцать лет назад, отряды Срединного Королевства — так называли англичане своё объединение — вместе с бойцами многих союзных отрядов, всего до тысячи человек — двинулись на юг.
Они недооценили силу врага. На иранских равнинах их окружили негры. И было их не меньше чем по сотне на каждого бойца.
В битве пал Чарльз, погибли и почти все, кто шёл с ним. Что сделали с попавшими в плен — лучше и не рассказывать. Раненый в бок, ногу и дважды в грудь, тринадцатилетний Джек пересёк, уходя от погони, страшные солончаки Дешт-и-Кевира и чуть не умер на южных берегах Каспия. Его подобрала «чайка» астраханских казачат, старых соперников Срединного Королевства. Но эти счёты не имели больше смысла. Казачата и рассказали о том, как негры потоком хлынули на север — в ответный поход…
…В альпийской пещере ждала Джека красивая девчонка Магда, Магдалена. Джек любил её, он шёл к ней, держась всей душой за ниточку веры: жива… ждёт… Из тех сорока трёх — а они себя не щадили — он оставался один. И он дошёл.
Только вот негры дошли раньше.
Джек говорил — ему повезло. Не пришлось мучиться мыслью, что её увели в рабство, на позор, на издевательства. Тело её, уже кишащее червями, но узнаваемое ещё, Джек нашёл на камнях под скалой, высившейся за пещерой. Точно он так и не узнал никогда… но был уверен — Магда прыгнула оттуда сама…
…За двенадцать лет с тех пор Джек Путешественник нигде надолго не задерживался. Он бывал в Америке, добираясь туда по сухопутному «мосту» — там, где в нашем мире Берингов пролив. Три года — тут получилось исключение — ходил со скандинавами по морям-океанам, был в Австралии и на островах Южных Морей… На побережье Вьетнама Джек попал в плен, негры бросили его в кишащую мерзостью яму, закрытую сверху решёткой. Друзья-скандинавы не бросили — отбили лихим налётом. Но до дому не добрались — зашли в дельту Нигера запастись водой, тут и навалились на них негры — уже на всех. Живых, попавших в плен, вместе с мёртвыми, голых и связанных, зарыли в общую могилу и пировали на ней, объедаясь мясом тех, кого отобрали для съедения, поминали своих убитых, которых было по десятку за каждого белого.
Джек выбрался из страшного погребения. Выбрался, выжил — и не ушёл из тех мест, пока в округе дышал хоть один негр. Не всех он убил, нет — больше бежали в ужасе перед страшным белым призраком, поселившимся в джунглях. В конце той истории никто уже не осмеливался напасть на Джека даже когда он на виду у всей деревни резал на могиле своих товарищей горло схваченным неграм — каждый вечер по нескольку, не жалея ни женщин, ни детей…
Через всю Северную Африку добрался Джек до Европы. И прошлым летом прибился к отряду, в котором в основном были немцы. Но под Новый Год началась нелепая свалка с пришедшими с юго-запада французами, обозлённые противники кромсали друг друга — лучше некуда. Тут их и зажали подошедшие негры. Недолгие враги объединились, но было уже поздно.
Джек уцелел, хотя был ранен. И с тех пор скитался по морозным лесам, ночуя у костров — никто, как назло, не встречался. Мальчишка был отличным лучником, но и охота вышла плохая. Он ослабел и тащился куда-то день за днём просто потому, что покорно лечь и умереть не умел. А сегодня наткнулся на небрежно устроенную ночёвку и совсем уж был готов напасть на ночующих, убить их и забрать еду, если она у них есть.
Получилось иначе…
…Джек Путешественник умолк и вновь протянул руки к огню. Его лицо сделалось усталым и равнодушным.
Мы с Танюшкой молчали, заворожённые рассказом, который оказался длинным. Не знаю, о чём думала она — а я вдруг с ужасом, холодея изнутри, подумал: вот так и я лет через двадцать буду сидеть у чужого огня, рассказывая незнакомым и равнодушным в общем-то людям свою историю — одинокий… с железным комом внутри… И всех друзей — палаш да дага. И — рана вместо памяти…
Так оно и будет!

Ах, как много выпало снега!
Да как же когти рвать поутру?
Одиноким волком я бегал —
Одиноким волком умру.
След за ней пурга заметает —
Не достать их, слаб стал и стар…
А кабы я водился со стаей —
Был бы хоть какой-то навар!
Я бы залетел на оглоблю
(Оттолкнуться легче с неё!),
А потом — за гриву ли, в лоб ли!
Что моё, волки — то моё!
Я в удачу с измальства верю
(Мне удачи не занимать!),
А из всех на свете артерий
Сонную люблю обрывать!
Ты как дашь по ней правым нижним,
Дёрнешь влево — и нет проблем!
Стая мигом кровищу слижет —
До залысины на земле!
И обнимет меня волчица —
За детей, растудыть в качель!
А это надо же так напиться
Родниковой воды в ручье!
А это надо же так объесться
Той коровы в прошлом году!
Убегай, семья моя, лесом —
Без добычи я не уйду…
Люди пьют на радостях водку
И целуют ружья взасос…
И вот волчонок мой — самый кроткий! —
Пулю взял, как мяса кусок…
…На луну я выл — захлебнулся
Непроглоченной вязкой слюной
И от этой песни заснул сам,
Чтоб проснуться с новой женой,
Чтобы снова взять это тело,
Без которого мне не жить,
Чтобы снова пурга свистела —
А ты по следу иди, не тужи…
…Одинокий волк — это круто!!!
Но это так, сынок, тяжело…
Ты владеешь миром — как будто —
И не стоишь в нём ничего…
…Ах, как много выпало снега!
Как же когти рвать по утру?
Одиноким волком я бегал —
И одиноким волком умру —
умру…

Александр Розенбаум

… - Слушай, Джек, — сказал я, протягивая свои руки над огнём, — хочешь идти с нами? К нам?
Он посмотрел на меня. Потом — на Танюшку. В лес. И только после этого ответил, глядя мне прямо в глаза:
— Пойду, Олег.

* * *

Если Джек и голодал, то, во всяком случае, ходить на лыжах это ему не мешало ничуть. Он шёл вторым, и я видел его спину. Мы спешили, хотя на этот раз было ясно — успеем до нового понижения. Да и места пошли знакомые — сюда мы забирались во время охотничьих экспедиций.
Почему-то мы были уверены, что в знакомых местах с нами ничего не может случиться. Как будто не убивают людей на пороге родного дома, а то и в своей постели…
…Негры выскочили из-за заснеженных ёлок, и было их трое — казавшиеся ещё более крупными из-за мехов, они неслись по сугробам, проваливаясь в них, но легко вымётывали себя обратно. И выли, как дикие звери, решив, должно быть, с ходу смять троих усталых лыжников.
И ведь честное слово — у них бы это получилось! Я не сразу расстегнул пальцами в меховой краге задубевшую на морозе застёжку кобуры нагана, при этом очень спокойно думая, что вот сейчас меня убьют из-за того, что я так и не удосужился переделать крышку. Танюшка из-за меховых рукавов никак не могла дотянуться до аркебузы за её спиной — она повесила оружие по-походному.
И только наш новый знакомец действовал…
Да нет. Я не знаю, как назвать то, что он делал. Наверное — искусство. Страшное, купленное тем, через что лучше не проходить…
…Левой рукой он выдернул из чехла лук — щёлкнула тетива, — а правой из колчана — стрелу, мгновенно перебросив её в зубы. Движением всего тела согнул лук, удерживая его левой, а правой накинул на верхнюю часть дуги кожаную петельку тетивы. В руках у него оказался огромный «лонгбоу» — английский лук из тех, про которые я читал в книжках, даже больше, чем виденные мной у людей Свена или ван дер Бока. Лук выше человеческого роста… Я и понять ничего не успел, а рука Джека молниеносным движением растянула тетиву к уху, и с коротким щелчком вперёд метнулась метровая стрела.
До первого негра оставалось шага три, не больше. Удар стрелы бросил его назад и буквально пришил к бежавшему следом. Столкнувшись, оба рухнула в снег замертво, а стрела… стрела полетела дальше и зарылась в снег метров за сто от нас.
Этих двух секунд мне хватило, чтобы выдернуть из чехла метательный нож — и третий негр покатился по склону, поднимая вихри сухого снега.
— А ножи ты мечешь неплохо, — совершенно спокойно отметил Джек.
— А я вот думаю, — прищурился я, — как бы мои ребята не назвали тебя князем, когда увидят, как ты стреляешь.
— Нет уж, — улыбнулся Джек, — это не по мне, Олег Верещагин. Не меня они назвали князем первого, не мне им и быть дальше. Но, — Джек пошёл за стрелой и оглянулся через плечо, — не кажется ли тебе, что в твоих землях завелась нечисть?

* * *

Джек был прав.
Эта встреча с неграми не оказалась для нас неожиданной — нет. Но и приятного в ней было мало.
До нашей пещеры оставалось километров десять — не больше часа хода, мы бы успели до темноты — когда впереди и чуть слева, за скалами, послышался шум схватки: лязг металла и крики негров.
— На наших напали, — пробормотал я, сбрасывая лыжи и подстёгивая полы к поясу, — или на чехов… Танюшк, держись позади, стреляй, — она кивнула, заряжая аркебузу. — Джек, ты… — я вовремя оборвал себя, едва не оскорбив его вопросом, будет ли он драться — англичанин уже достал свой бастард и прикидывал его в руках. — Тогда вперёд!
Мы разом вскарабкались по скользким ото льда выступам на гребень скалы. И под своими ногами увидели картину, которую и ожидали, но меньше всего хотели увидеть.
Негров было не меньше двух десятков. Вернее — было и больше, но три или четыре порубленных тела лежали в алом истоптанном снегу. Полукольцом прижав к подножью скалы двух человек, негры бросались на них, как стая шакалов.
Арнис дрался топором, стоя на одном месте, как гранитный столб. Только столбы не рычат, а он рычал. Я ещё никогда не слышал из человеческой глотки такого страшного, клокочущего звука.
А с места он не двигался потому, что за его спиной прижималась к скале Ленка Рудь. Она быстро заряжала аркебузу.
Топор Арниса тяжело и точно рубанул в бедро близко подобравшегося негра, повернувшись, обухом отбил летящую толлу. Негр отползал, завывая и силясь зажать рану в бедре.
— Пошли, — буркнул я и прыгнул вниз, сжимая в правой палаш, а в левой — револьвер. Выстрел, выстрел, ещё выстрел — в упор! Пламя почти расплющивалось о грязные меховые куртки (интересно, кто их шьёт?), негров швыряло спинами в снег, и некогда было думать об экономии патронов.
— Вовремя! — крикнул Арнис. Я согласно кивнул, швыряя пустой «наган» за спину и выдёргивая дагу. С другой стороны уже стоял Джек, и Арнис не стал даже спрашивать, кто это такой — достаточно было и того, что клинок бастарда закрывал его левый бок. Обрадовано закричала Ленка, ещё кто-то из негров упал, и ещё — девчонки стреляли из аркебуз. — Везучий сегодня день!
Негры попятились. Одно дело — двадцать на двоих, другое — десять на пятерых. Я не стал ждать, пока они опомнятся — выпадом достал одного, рубанул сверху в голову, и он осел в снег, обливаясь кровью. Арнис сбил кого-то кулаком, впереди вдруг замелькали, замельтешили спины, я ещё кого-то догнал и свалил косым ударом в плечо — а дальше сражаться было уже не с кем. До первых деревьев не добежал ни один.
— Быстро всё кончилось, — заметил я. — Арнис, и как вы дошли до жизни такой?
— На прогулку отправились… — покаянно начал Арнис, поворачиваясь, и вдруг крикнул встревожено: — Лена!
Крикнул так, что я обернулся тоже.
Ленка садилась в снег — сползала по каменной стене к ногам спрыгнувшей со скалы Танюшки. Растерянно улыбаясь.
Слева в груди у неё торчала рукоять толлы.
Танюшка не успела её подхватить — Ленка села в снег и, завалившись вбок, ткнулась виском в Танькин унт. Только тогда Арнис длинными прыжками бросился к скале.
Никогда не забуду, как он, рухнув на колени, подхватил голову Ленки и не закричал, а спросил: «Лена?» И, не услышав ответа, прижал её голову к своей груди, а сам сложился возле её тела в беспомощный комочек.
Я попытался его оттащить — Арнис отбросил меня так, что я упал в снег. Танюшка осторожно присела рядом, что-то сделала и встала на ноги, качая головой. Она побледнела и закусила губу. Я подошёл, даже не пытаясь отряхнуть снег.
— Что с ней?
— Убита. Сразу умерла, — Танюшка прижалась ко мне, и я почти судорожно обнял её обеими руками, не зная, что сказать, не умея ничему помочь… да что там, не осознавая до конца произошедшее и не веря в возможность того, что Ленка — Ленка, Ленка Рудь, девчонка Арниса! — убита.
Мы так и стояли молча, и Арнис не двигался, пока верещащий вопль не заставил меня вскинуть голову.
Джек Путешественник стоял в снегу на колене над одним из негров — тот всё ещё подёргивался. Второй негр — тоже живой, хотя и с окровавленным лицом — сидел рядом, его челюсть тряслась. Я увидел, как Джек тщательно вытер и убрал охотничий нож. И почему-то именно эта картина вновь сделала меня князем.
— Подожди, Тань, — почти приказал я и, освободившись от её рук, подошёл, подняв наган, к Джеку.
— Ты что, говоришь на их языке? — спросил я. Джек поднялся:
— Да… Он сказал, что сотня чёрных стоит лагерем на морском берегу. Они собираются уходить послезавтра.
Один глаз негра был выколот, горло перерезано наискось. Я скользнул по нему взглядом и вновь посмотрел на Джека:
— Послезавтра — это ещё много времени… Куча времени… Посмотри… помоги Танюшке с Арнисом, это была его девчонка.
Он кивнул и пошёл к скале. А я повернулся к сидящему в снегу негру.
Он плакал. И челюсть тряслась… тряслась… тряслась…
Я взял его за волосы и потащил за собой, и он покорно волокся на коленях, помогая себе руками. Молча. Только плакал, и я, оборачиваясь, видел его перекошенный раззявленный рот.
Скучно мне было. Скучно. Мне вдруг вспомнилась одна из книг Пикуля — как умирал отравленный герцогом Левенвольде русский вельможа, и перед смертью говорил в тоске: «Скучно мне… ой, скучно-о!»
«Скучно мне… ой, скучно-о!» — мысленно завыл я. Такая тоска, такая беспросветность навалились на меня, что я не слышал, что говорит мне негр, цепляясь за мою руку. Нет, не слов не понимал, это понятно, а именно — не слышал, и хотел только одного: чтобы он перестал быть.
Я толкнул его на колени, но он упал на четвереньки, и я приподнял его носком ноги под подбородок:
— Голову подними.
Он застыл на коленях, чуть наклонившись и сведя руки у живота.
Я потянул из ножен палаш. Долго-долго он вытягивался наружу, и шуршал… шуршал… шуршал… А я смотрел поверх головы негра в лицо Танюшки. «Отвернись,» — попросил я губами. Она отчаянно замотала головой, а глаза стали огромными и застывшими, как зелёный лёд. Смотреть в них было просто невыносимо.
Я взялся за рукоять палаша обеими руками, разрезав мякоть левой ладони о край слишком тесной для двух рук гарды. Встал сбоку от негра, и примерился, и поразился будничности происходящего, и трупу Ленки, лицо которой по-прежнему пряталось на груди у Арниса, и кровавым пятнам на снегу возле влипших в него тел… и мысли о том, что это — пройдёт, и мы как-то будем жить дальше…
И тому, что это вообще будет возможно — жить.
Палаш режуще свистнул.
Кровавым дождём ударило мне в лицо…
…Я сидел на камне, и Танюшка обтирала мне лицо снегом. Тёплым снегом — он таял в её ладонях, а у меня плохо ворочался язык, и я никак не мог спросить, не противно ли ей. А вместо этого спросил наконец:
— Что с Арнисом?
— Вон он сидит, — она указала на литовца. Тот застыл на камне — голова поникла, руки висят между колен. Джек деловито прикрыл лицо Ленки курткой, потом встал и подошёл к нам:
— У тебя это первый? — без насмешки спросил он. Я поднял на него глаза:
— Так — первый.
— Я это и имел в виду… Мы будем её хоронить, или мне делать волокушу, князь?

* * *

Что меня поражало вот уже больше полугода — так это дебильная беспечность негров. Постоянная и повсеместная. Около кожаных палаток горели костры, бродили то ли стражники, то ли так — праздношатающиеся, слышались смех, вопли и скрежещущая перекличка. У них сегодня пропали три десятка товарищей — а они и не чесались… да и вообще — считали ли они друг друга товарищами?
И вдвойне мерзко было от того, что Ленка погибла от рук этих грязных тварей.
Мы спускались с перевала почти открыто. И очень спешили. Очень. Никогда ещё мы так не спешили убивать.
Наверное, в какой-то степени спешка нас подвела, потому что метров за пятьдесят нас всё-таки заметили. И, когда я понял это, то закричал — во всю мощь лёгких, надсаживая голос:
— Ро-о-о-ось!!!
…В костёр медленно оседает раскроенный наискось негр. Руку другого с ятаганом я поймал в развилку палаша и даги — он взвыл, и я пнул его в живот, а потом рубанул по затылку. Вокруг убивали. Ассегай полоснул по толстой коже бригантины, я отшвырнул негра ударом кулака, шагнул и приколол его к твёрдому, промёрзшему песку. Над моим плечом мелькнул ятаган, но тут же рука вместе с ним полетела в сторону, а вторым ударом Сморч обезглавил нападающего.
Несколько негров убегали по заснеженному льду прочь от берега. Я увидел, как Танька и Валька Северцева, подойдя к кромке, стреляют в них из аркебуз; стреляют-заряжают-стреляют…
Андрей Соколов волок кого-то за ноги из палатки, одновременно тыча в темноту тесаком. Басс, запрокинув голову, сидел на валуне, и Наташка Мигачёва бинтовала ему рассечённое лицо. Негр карабкался на прибрежную скалу; сорвался, и взлетевший палаш Сергея перерубил ему позвоночник. Ирка Сухоручкина, упершись ногой в грудь стоящему на коленях негру, тянула из него корду…
— Ищите их! Убейте всех! — кричит кто-то… и я внезапно понимаю, что это мой голос.
Удар, ещё удар — рубящие в живот. С хлюпаньем негр падает в собственные внутренности; дага вонзается ему в глаз и ударяется внутри в череп. Перешагиваю через труп. Трое поворачиваются и бегут от меня, но на их пути возникает Саня, свистит кистень… Андрюшка Альхимович охотничьим ножом перерезает горло стоящему на коленях негру… Ещё один пятится в глубокий сугроб, придерживая — очень осторожно — руками вошедшую ему в живот валлонку Щуся.
Потом крики, лязг и стоны начали утихать. Утихли совсем. Слышался только голос Ольки Жаворонковой:
— Никто не ранен? Раненые есть?
Меня больше интересовало, есть ли убитые… Но среди тел, чернеющих в снегу, наших не было видно. А вот раненые были, и не один Басс, которому ятаган рассёк лицо справа от глаза до подбородка. Арнис терял кровь целыми горстями — ему раскроили грудь в двух местах, разрубив несколько рёбер. Удивительно, что он ещё держался на ногах. Олег Фирсов сидел в снегу, девчонки вокруг него хлопотали — его ранили ассегаем глубоко в живот, и он только тяжело дышал и тихо бормотал: «Жжёт, ёлки-палки, как жжёт-то, а…» Игорю Северцеву разрубили левое бедро топором, но он ухитрялся даже шутить с Кристиной и что-то насвистывать. Из девчонок ранили Наташку Мигачёву — брошенная толла распорола ей левый бок, неглубоко, но крови было много. Наташка зажала бок снятой крагой и не только не жаловалась, но и ухитрялась помогать раненым, пока не заметили, что она и сама задета.
Ко мне подошёл Вадим. Бастард у него был в крови до рукояти.
— Восьмерых взяли живыми, — сказал он и окровавленной боевой перчаткой — не крагой — провёл по лицу. — Что с ними делать, князь?
— В костёр, — ответил я, и серые глаза Вадима расширились. — Всех в костёр, какой побольше. Что непонятно?
— Да, князь, — ответил Вадим.
И… поклонился мне.

* * *

Рассвет был прозрачным и холодным, как оставленное на морозе стекло. Мы все стояли за ручьём, над могилой, вырытой в мёрзлой земле под отваленной гранитной плитой. Сталь постукивала о камень — Колька выбивал на граните короткие строчки прощанья. Не пришли только Олег Фирсов (он просто не мог подняться) и сам Арнис (литовец лежал без сознания). Даже Север, опираясь на самодельный костыль и плечо Кристины, стоял вместе со всеми.
Ленка лежала на расчищенных от снега камнях, закрытых меховым плащом. Совершенно живая, только очень бледная… и ещё ей не смогли закрыть глаза, и теперь на ресницах серебрился иней. Девчонки плакали все, даже Кристина, даже Наташка Мигачёва, не пикнувшая, когда ей зашивали бок. И плечо Танюшки вздрагивало под моей рукой. Да и некоторые мальчишки плакали тоже…
А у меня не было слёз.
— Всё, закончил, — Колька встал на ноги, отряхивая колени от снега и каменной крошки. Я подошёл к нему. На алом граните белели штрихи надписи:

Елена Рудь
12.05.73 г. — 16.02.88 г.
Мы помним

— Что ж, это всё, — хрипло сказал я, расстёгивая кобуру нагана. У меня оставался последний патрон… — Хороните.
Санек со Сморчом подошли к Ленке с одной, Вадим и Андрей — с другой стороны, взялись за углы плаща.
— Подождите! Не зарывайте! — послышался болезненный, хриплый крик. Мы обернулись разом, а потом так же разом бросились навстречу Арнису — он еле шёл от пещеры, шатаясь, и, буквально рухнув нам на руки, прошептал: — Дайте… последний раз… — и потерял сознание.
Плащ подняли. Ленка поплыла над заснеженной землёй. А потом свободные концы плаща закрыли её, и остался только длинный свёрток в мёрзлой яме…
— Кто хочет что-нибудь сказать? — скрежещущее спросил я. Мне ответом было молчание, только Валька Северцева, шагнув вперёд, сдёрнула с пальца и бросила на плащ своё простенькое колечко со стразами и сказала мне:
— Всё наверное…
— Да всё, — я поднял револьвер. — Зарывайте.
Короткий выстрел расколол морозное утро пополам.

Пограничье. Поле боя.
Ты да я да мы с тобою.
Постоянная война.
Я один и ты одна.
Слева пушки, справа бомбы,
Душ пустые катакомбы,
Как берлинская стена.
Чья вина? Ничья вина.
Мы живём в пылу сражений,
В взрывчатости отношений,
В мёртвой пропасти без дна,
И победа не видна,
Но расписаны, как ноты,
Канонады, артналёты.
Наша бедная страна
В эти дни совсем бедна.
Убедившись в неудаче,
Мы сойдёмся и поплачем,
Поцелуемся спьяна.
Что поделаешь — война…

Игорь Басаргин

…Свой наган я спрятал в нише под нашим, мальчишеским настилом для спанья, замазав кант глиной.
А аркебузу Ленки взяла Ирка Сухоручкина.

РАССКАЗ 8
Шпоры на босу ногу

И как в войну, мы продолжали
В жизнь играть…
О. Митяев

Снег и метель вьюжат —
Дай мне тепла в стужу,
Дай быть тебе нужным
каждый час,
Дай мне тепла лета,
Дай мне чуть-чуть света,
Чтоб луч летал где-то
возле нас,

Дай мне чуть-чуть воли,
Тяжкой не дай доли,
Дай совладать с болью,
будь нежна,
И в грозовых бликах
Слышать не дай крика —
Знай, ты мне как
никогда нужна!

Чтобы сутью трудный путь мой полон стал,
Чтоб июль настал в январе —
Засверкает в нём твоей любви кристалл,
Чтоб в огне его мне,
Чтоб в огне его мне
сгореть!

Дай уходить твёрдо,
Дай быть всегда гордым,
Чтоб в тишине мёртвой
не упасть,
Дай мне моё право
Быть до конца правым
И самого себя
не украсть,

Дай обрести веру
В то, что приду первым,
Рыси не дай мерной —
шпоры дай!
Бросить в лицо спеси
Главную дай песню
И в поднебесье
её сыграй!

Чтобы сутью трудный путь мой полон стал,
Чтоб июль настал в январе —
Засверкает в нём твоей любви кристалл,
Чтоб в огне его мне,
Чтоб в огне его мне
сгореть!

Дай выйти сквозь стену
Из пустоты плена
И над морской пеной
чайкой взмыть,
Дай мне упасть в волны
На острие молний,
Всё в этот миг вспомнить
и забыть,

Дай мне чуть-чуть воли,
Тяжкой не дай доли,
Дай совладать с болью,
будь нежна,
И в грозовых бликах
Слышать не дай крика —
Знай, ты мне как
никогда нужна!

Чтобы сутью трудный путь мой полон стал,
Чтоб июль настал в январе —
Засверкает в нём твоей любви кристалл,
Чтоб в огне его мне,
Чтоб в огне его мне
сгореть!

Александр Розенбаум

* * *

В горах в этот день ещё лежал снег, но ниже по склонам уже грохотали ручьи, подрывая и скатывая в реки валуны, неся песок, глину и гальку. И ветер был тёплым, совсем весенним.
Княгиня Юлия пришла с охраной из двух человек почти в последний момент — я задержался у могилы Ленки Рудь в роще за пещерой. Охрана осталась ниже по склону, а она подошла ко мне, по колено проваливаясь в рыхлый снег.
— Уходите? — спросила она. Я кивнул:
— Сергей пришёл неделю назад. Он разведал путь и осмотрелся там… Но, может быть, мы когда-нибудь вернёмся. Мир, в конце концов, круглый.
— Тут вы всегда желанные гости, — вежливо ответила Юлия. Но потом взяла меня за локоть тонкими сильными пальцами и заглянула прямо в глаза. — Я знаю таких, как ты, — тихо сказала она. — Ни я, ни Борислав, никто из наших не говорили никому из вас… У меня был брат-близнец, Йожо. Когда мы обосновывались тут пять лет назад, он не остался с нами. Он и ещё несколько человек… Они ушли на юг. А три года назад нам сообщили, что негры уничтожили отряд Йожо на Крите, у него уже был большой отряд… Мне было бы легче узнать, что он убит. Но его взяли в плен и сделали рабом, Олег… Да, иногда бывает и так, — кивнула она в ответ на мой недоумённый взгляд. — Ты ведь идёшь примерно в те места… — Юлия вновь, как тогда, при первой нашей встрече, беззащитным жестом прильнула щекой к вороту плаща. — Если вдруг случится так, что ты… я была бы благодарна за любую весть.
— Да, княгиня, — кивнул я. И вновь — тоже как тогда, только не становясь на колено — поднёс свои губы к её руке. — Я ничего не обещаю, но я сделаю всё, что могу. А сейчас мне пора идти.
Я не оглянулся, уходя. Здесь надо было прочно отвыкать оглядываться…
…Танюшка ждала меня там, где начинался спуск к морю. Стояла, прислонившись к белому стволу берёзы, в котором уже, наверное, начинали закипать соки, и издалека смотрела на меня. И этого взгляда было вполне достаточно, чтобы разом стереть все заботы и неприятности — как мокрой тряпкой с доски.
— Пойдём? — кивнула она мне, и рукоять корды качнулась над плечом, на котором лежал край мехового капюшона.
— Пойдём, — кивнул я в ту сторону, где наш уходящий во главе с Сергеем отряд превратился уже в цепочку тёмных силуэтов. Мы начали спускаться вниз. — Весна наступает, и мы пойдём навстречу ей — уже хорошо, а?

* * *

Дунай вскрылся где-то за день до нашего прихода. Присутствие Таньки удержало меня от матерных ругательств, но Сергей не был столь щепетилен и вызверился на Саню:
— Ну что, достукался?! Раньше надо было выходить, а ты всё ныл, блин, чего-то дожидаться призывал… Дождались! Что теперь — ждать, пока лёд сойдёт?!
— И подождём, — абсолютно невозмутимо отозвался Саня. — Куда лететь?
— Ах, куда лететь… — но между ними встал и распёр их в стороны Вадим.
Ругань руганью, а половодье нам и в самом деле отрезало путь вперёд. Снега в этих местах почти не осталось (разве что в низинах он лежал бело-чёрной пористой массой), мы шли по раскисшей земле, готовой проклюнуться сплошной щетиной травы. Над нами тянулись и тянулись на север бесконечные вопящие косяки птицы.
Сергей успокоился, напоследок нежно обложив Саню «саботажником». Плюнул и пошёл, подсел к своей Ленке, которая немедленно начала его утешать.
— Можно попробовать по льдинам, — сказал, подойдя ко мне, Арнис. Я даже не посмотрел на него:
— Бредишь…
— Думаешь, не перейду?
— Думаю, перейдёшь. А я не перейду. И ещё много кто не перейдёт… Нет, правда, задержались мы, — с досадой вырвалось у меня. Я повернулся и крикнул: — Разбиваем лагерь, чёрт с ним!..
…Если и есть на свете неудачное время для разбивки лагерей — это вот такая весна. Мы нашли место в роще недалеко от того места, где берег поднимался кручей — тут можно было не бояться внезапного разлива. Зато некуда было деваться ото всё ещё холодного весеннего ветерка. Впрочем, другим плюсом было наличие в рощах огромного количества смолья, жарко горевшего даже в сыром состоянии, и мы, не долго думая, запалили два линейных костра метров по десять длиной в десяти шагах друг от друга, между которыми и обосновались. Костры жрали гигантское число коряжин и сучьев, зато между ними было тепло и стало почти сухо.
Я отправил несколько человек на охоту и объявил привал. Подобные мероприятия у нас уже неделю как начинались с сушки сапог и одежды. Занудное, но необходимое дело. Мне иногда становилось дурно при мысли, что мы могли полениться и не продубить кожу для одежды и снаряжения — что сейчас с нами было бы…
Танюшка подсела ко мне, и мы закутались в плащ, подаренный мне Бориславом. Я приобнял девчонку, она с удовольствием привалилась к моему плечу. В последнее время это у нас получалось абсолютно естественно, так же естественно, как поцелуи; шли, шли, шли, переглянулись, остановились, поцеловались, пошли дальше.
— Весна, — сказала Танюшка.
— Только прохладненько, — заметил я.
— Всё равно весна, — упрямо сказала Танюшка, и я кивнул:
— Конечно, весна.

В Зурбагане, в бурной, дикой, удивительной стране,
Я и ты, обнявшись крепко, рады бешеной весне.
Здесь весна приходит сразу, не томя озябших душ, —
В два-три дня установляя благодать, тепло и сушь.
Здесь в реках и водопадах, словно взрывом, сносит лёд;
Синим пламенем разлива в скалы дышащие бьёт.
Здесь ручьи несутся шумно, ошалев от пестроты;
Почки лопаются звонко, распускаются цветы.
Если крикнешь — эхо скачет, словно лошади в бою;
Если слушаешь и смотришь — ты и истинно в раю.
Здесь ты женщин встретишь юных с сердцем честным и прямым,
С дружбою верною и вечной, взглядом твёрдым и простым.
Если хочешь быть убийцей — полюби и измени;
Если хочешь только дружбы — просто руку протяни.
Если хочешь сердце бросить в увлекающую высь —
Ты глазам лучисто-серым покорись и улыбнись…

— Грин, — негромко сказала Танюшка, всё это время тихо-тихо слушавшая. — Рассказ… ой, не помню, как называется… Про кругосветное путешествие на пари. Помню, что главного героя зовут Седир, Жюль Седир… Ты же не любишь Грина?
— Ну, кое-что я всё-таки читал…
— А зачем? — Танюшка чуть извернулась и заглянула мне в лицо. — Эй, не отворачивайся!
— Потому что тебе нравится, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.
Мимо прошли Колька с Валькой — оба босиком, в подкатанных штанах. Колька, указывая на видневшееся ниже по течению на нашем берегу серое пятно тумана, сказал:
— А всё-таки интересно, что там такое, в этих кляксах?
Я окаменел. Танюшка тревожно посмотрела на меня. Но эпизод продолжения не имел.
— Э-э-эй! — услышали мы вопль. Все головы разом повернулись в сторону крика; по склону прыжками поднимался Щусь — нёсся так, словно за ним гнались, и один — без Сани и Сморча. Мы, собственно, и подумали, что на них напали и, повскакав, схватились за оружие, но Щусь, мотая одновременно головой и руками, выдохнул:
— Саня… мост… подвесной…

* * *

Мост и в самом деле был подвесным — полная дичь на равнинном Дунае. Но тут помогли три островка, цепочкой тянувшиеся наискось к течению. Мост, собственно, состоял из четырёх раздельных секций-мостов, перекинутых какими-то трудягами с острова на остров и сделанных из вечной лиственницы и столь же вечных канатов крапивного волокна. Джек тоже не знал, кто его строил и вообще впервые видел этот мост, хотя по этим местам хаживал.
— Ну что, — решился я, — будем переправляться?
И первым ступил на скрипящий, раскачивающийся настил. Высоты я никогда не любил. Точнее — боялся. Но на свете есть много вещей, которых ты боишься, а всё равно делаешь. Это я уяснил ещё в младших классах.
Белую угловатую массу с рёвом, треском и грохотом несло метрах в пяти у меня под ногами. Оттуда дышало холодом, льдины ползли друг на друга, раскалывались и падали. Вид был величественный и жуткий.
— Кра-со-ти-ща-а! — проорал шедший следом Север. — Смотри, как прё-о-от!
— Ага, вижу… — процедил я еле слышно. И тут же застыл, вцепившись руками в жёсткий канат и открыв рот.
Арнис шёл по льдинам.
Литовец прыгал почти непрерывно — чуть ли не по рёбрам шевелящихся чудищ, лишь иногда останавливаясь передохнуть на крупных и более-менее устойчивых кусках. Потом — вновь и вновь бросал вперёд своё сильное, послушное тело.
— Чёртов кретин… — выдохнул Север. — Что он делает?!.
Уже не задумываясь о своём страхе, я опрометью бросился вперёд. На втором острове едва не сломал ногу, с маху влетев между двух брёвен, перемазался в какой-то чёрной жиже… На четвёртом проёме чуть-чуть не ухнул в дыру на месте отсутствующей доски — перелетел прыжком в последний момент… Короче, на берегу я был раньше Арниса и даже на месте не мог устоять — ждал его, пританцовывая то на одной ноге, то на другой.
Арнис подошёл минут через десять — уже когда на берегу возле меня толклись ещё человек семь наших. Прыгнул к нам с безмятежной улыбкой — и я немедленно схватил его за плечи:
— Ты что, рехнулся?! — заорал я. — Тебе жизнь не дорога?!
Одним ловким движением литых плеч боксёра Арнис ушёл из моих пальцев. И очень-очень спокойно сказал:
— Ты знаешь, Олег — нет.

* * *

Чертовски интересно, оказывается, идти навстречу весне. Это странное ощущение, плохо передаваемое. Совсем не то, что ждать весны на месте; похоже на убыстренный просмотр киноплёнки. Если сидеть сиднем, то все изменения происходят, как правило (или это только так кажется?) ночью. А в движении… Наверное, никогда не забуду, как мы переправились вброд через какую-то речушку, перевалили холм — и увидели цветущие вишни! На том берегу реки дикие вишни тоже росли, но и не думали цвести, а тут — нате! Это было так здорово! Девчонки просто онемели, да и мы хлопали глазами…
Природа тоже менялась. Берёзы, ели, осины остались где-то позади. Дубов стало меньше, сосен тоже, но появились кипарисы, олеандры и оливы — интересные деревья с уже пробившейся серебристой листвой… С каждым днём теплело, а когда мы обошли с запада Родопы и спустились в долину Вардара (Танюшка комментировала каждый день словно по хорошей карте) — теплеть стало уже с каждым часом.
В конце апреля мы вышли к большому камню недалеко от говорливого ручья. Сергей удовлетворённо хмыкнул и подмигнул Бассу:
— Помнишь? — тот кивнул, и Сергей указал мне на камень. — Могила, — на камне в самом деле были выбиты чёткие строчки греческого алфавита с датами. — Вот тут мы встретили Франсуа Жюссо. Он со своими живёт в двадцати километрах к югу. Приглашал в гости.
— Ну так и пойдём к нему! — подал голос Андрей Соколов. — Чего стоять-то? Вон какая погода-природа классная!
— Вообще-то правда, пошли, — махнул я рукой. — Отшагаем до вечера…
Сам я задержался. Не знаю — почему. Мне только на миг показалось, что непонятно, но ощутимо-увесисто потяжелел палаш… а потом — просто выскользнул серебряной змеёй мне под ноги! И когда портупея успела съехать? Да и вообще — раньше он не выскальзывал, даже если перевернуть ножны и тряхнуть…
Я наклонился… и медленно выпрямился.
Тропинка тут была, хотя и не очень заметная. Достаточно отчётливая… И клинок лежал поперёк этой тропинки, пересекая её, словно диковинный шлагбаум.
Прямо передо мной. У моих ног, обутых сейчас в лёгкие немецкие туфли — я вылез из сапог от жары.
Как запрет идти дальше.
Я никогда не был суеверным. И всё-таки подобрал клинок не сразу.

* * *

Здешние долины походили на глубокие зелёные чаши. Вот примерно в такую чашу вдоль бегучего ручья мы и начали спускаться — в тот самый момент, когда на краю этой чаши — напротив — появились негры. Не меньше полусотни, плотной группкой — впечатление было такое, что вышли они именно на нас, а не просто так.
— Девчонки назад, на гребень! — заорал я, обнажая клинки. — Все к бою! Рось!
Это было уже на уровне рефлексов — увидев врага, тут же атаковать. Мы посыпались вниз, не пытаясь тормозить, с ходу перемахивая через камни, трещины и кусты. Негры бежали навстречу…
— Рось! — в бешеном прыжке я взлетел с камня и обеими ногами с лёту врезал в выставленный щит оказавшегося передо мной и чуть ниже негра — его буквально швырнуло наземь, а я удержался на ногах. — Рось! — скользнув под щит и занесённый ассегай, я рубанул ещё одного снизу вверх в пах. — Рось! — отбросив его плечом, полоснул по ключице не успевшего закрыться другого…
Мимо пролетел Арнис — прямо над окаменевшим негром, в кувырке вогнав ему топор между лопаток, подсечкой в приседе сбил ещё одного…
Камень упруго вывернулся у меня из-под ноги, словно живой, и я полетел наземь. Не выпустил оружия и вовремя отклонил голову — квадратное лезвие с визгом высекло искры из гранита у моего виска. Крутнулся вновь — топор негра грянул по камню на месте моей груди. Негр занёс оружие ещё раз, но брошенный Олегом Фирсовым нож угодил ему точно в горло. Выкатив глаза, негр упал куда-то вниз, а я вскочил как раз вовремя для того, чтобы перехватить палашом рубящий удар ятагана в плечо Сашки. Бубнёнков тут же уложил нападавшего бросковым ударом кистеня.
— Не давайте им уходить! — крикнул я. — Не давайте им отрываться!
Мимо прокатился по камням ругающийся Сморч — некогда было посмотреть, что с ним. Кто-то из негров уже пытался бежать, за ними гнались, но передо мною выросла пернатая маска. В негр был вооружён двумя топорами, с гулом вращавшимися в его длинных руках.
Я отступил на несколько шагов назад перед этим веером, рождавшим настоящий ветер. А следующим моим движением стал молниеносный нырок с кувырком вниз-вперёд. Топор прогудел где-то возле уха… но я уже вогнал палаш до рукояти в мелькнувший чёрный бок и вырвал его вместе с фонтаном крови — есть! Негр ещё пытался стоять на ногах, когда я косым ударом отсёк ему правую руку с частью плеча.
Схватка кончалась. Ещё мелькали и лязгали клинки, но в общем и целом всё уже было ясно. Я наклонился, чтобы вытереть палаш о густую высокую траву.

* * *

Танюшки почему-то нигде не было, хотя я очень старался её найти.
На валуне Кристина бинтовала вытянутую правую руку Андрюшке Соколову, ловко орудуя окровавленными пальцами. Андрей смотрел в сторону и морщился, а Кристина что-то успокаивающе болтала о скрепках, швах и прочем, чего у неё нет под рукой, а жаль и т. д.
— Где Танька? — спросил я, чувствуя, как плохо слушается язык. Получилось: «Э ака?» Кристина, впрочем, поняла и только помотала головой. Неподалёку Колька и Арнис держали за плечи Сморча, а Олька, присев перед ними на корточки, просила его не материться, а то белки с деревьев осыпаются — в ноге у Игоря, над коленом, торчала толла, и Ольга готовилась её извлечь. — Где Танька, ребята? — поинтересовался я. В ответ Сморч зарядил в меня трёхэтажным, и Арнис локтем придержал ему голову, что-то сказав по-дитовски.
— Не видали, Олежка, — ответила Оля. — Держите его, ребята, как следует.
Мне надо было спросить, нет ли убитых. Я обязан был это сделать.
Но я искал Таню.
Несколько убитых негров лежали там, где мы спустились с холма. Я прошёл мимо, и стало тихо — холм отрезал звуки начисто.
Тут бушевала весна. Пахло тимьяном и миртом, яркая зелень кустов контрастными мазками расписывала алые гранитные склоны. От земли шёл жар, и белое горячее небо лежало на холмах — словно нарисованных в нём слишком старательным начинающим художником. Я видел, как внизу, вдоль речушки, продирается семья кабанов, как над кипарисами на склоне холма напротив, парят и перекликаются два орла.
Знаете, когда начинаешь понимать и ценить такое? Когда понимаешь, что в очередной раз остался жив. И что это — немало.
Я положил всё ещё испятнанное кровавыми подтёками лезвие палаша на плоскую верхушку одного из валунов. На клинке остались мелкие щербины — от ударов о чёрную сталь негров. Меня пробрала дрожь, с которой ничего не получалось сделать — она настигала меня перед боем и после него, как холод настигает человека, выскочившего на мороз легко одетым. Может быть, у меня слишком развитое воображение, но я помнил каждую щербину и каждый удар, оставивший её.
И — пугался, вспоминая.
Но ещё один взгляд вокруг снова вернул меня в весну. И я понял, что вокруг меня — жизнь. И ещё вспомнил, что эта сонная от весеннего цветения земля — Эллада, страна богов и героев, восхищавших меня ещё до школы, когда я читал греческие мифы…
И я прочёл в солнечное пространство перед собой — негромко и задумчиво:

— Когда-то в утренней земле
Была Эллада…
Не надо умерших будить,
Грустить не надо.

Проходит вечер, ночь пройдёт —
Придут туманы,
Любая рана заживёт,
Любая рана.

Зачем о будущем жалеть,
Бранить минувших?
Быть может, лучше просто петь,
Быть может, лучше?

О яркой ветреной заре
На белом свете,
Где цепи тихих фонарей
Качает ветер,

А в жёлтых листьях тополей
Живёт отрада:
— Была Эллада на земле,
Была Эллада…

— Была Эллада на земле, была Эллада, — повторил за моей спиной задумчивый голос Татьяны. Я обернулся и встретился с ней взглядом. — Не бойся, я не была в бою, — в голосе её мне послышалась то ли насмешка, то ли горечь, — стояла на холме и смотрела, как вы дерётесь, — она подходила ко мне неспешным медленным шагом, словно начинала разбег перед акробатической программой, — как убиваете и сами подставляетесь под оружие… Ты заботливый, Олег. Ты беспокоишься обо мне… — она сглотнула и остановилась в шаге от меня. — А когда ты упал, я думала, что у меня остановится сердце… — я видел её приоткрытые губы и слышал, как она дышит. От её волос пахло солнцем. — Вы такие благородные и рыцарственные, мальчики. Но однажды вы все упадёте и не встанете, а что тогда останется нам? Когда ты будешь убит, — она протянула руки и горячими твёрдыми ладонями взяла меня за щёки, слова её били, как стрелы, как пули, — когда ты будешь убит, Олег, как я буду чувствовать себя — спасённая тобой дура? Ты не услышишь, как я буду выть над тобой, как буду кричать всё, что не сказала, пока ты был жив…
— Тань, не надо, — от её слов у меня немели губы.
— Олег, — она склонила голову вбок, — в следующий раз я пойду в бой рядом. Чтобы… чтобы не жить, если ты… — она перевела дух и с усилием закончила, — …упадёшь насовсем.
— Ты никуда со мной не пойдёшь, — так же тихо сказал я. — У нас очень мало осталось. Но в числе прочего — честь. Ты не будешь драться, пока жив я.
— Я. Тебя. Ненавижу, — прошипела она мне прямо в лицо. И ударила в плечо: — Ненавижу, понял?
— Понял, — послушно ответил я. — Ненавидишь. Пусть. Только не лезь в бой.
Мы стояли друг против друга. Потом я отпустил палаш и, медленно подняв руку, коснулся кончиками пальцев девичьей щеки.
— Таня, — сказал я, и это прозвучало, как стон, — я совсем не боюсь за себя. Весь мой страх — это ты. И вся… вся любовь здесь — тоже ты. Почему ты… — я не договорил и вместо этого сказал, улыбнувшись: — Умереть, зная, что ты жива — это не такой уж плохой конец, если по-другому никак…
— Не надо, — её ладонь легла мне на шубы. — Ничего больше не говори, — и попросила очень обычным, спокойным голосом: — Поцелуй меня, Олег. Мне страшно.
Я неумело коснулся губами её губ — четырнадцатилетний мальчишка, за спиной которого лежал окровавленный палаш; мальчишка, научившийся убивать, но не умевший целоваться; мальчишка, даже самому себе боявшийся признаться в любви к зеленоглазой девчонке…
И задохнулся от того, что почувствовал в этом тёплом касании.

Вот она
куда-то идёт!
Вот он — я
смотрю на неё!

Было вчера — мы молчали вдвоём,
Она свежа и прекрасна; я сказал: «Пойдём!
Я там, где небо без крыши,
Где дым без огня,
Где саблезубые мыши — всё мимо меня!
Где гвозди, вбитые в воду,
Ржавеют дождём,
Где мы в непогоду погоду найдём!»

Эта весна прекрасна!
Эта любовь хороша!
Ах, твои, твои глазища!
Твоё имя на заборе!
Я согласен выпить море,
Лишь бы доползти до днища!
Разгулялася природа —
При деньгах, а всё же нищий!
Продолженья просят рода
Эти чёртовы глазища!

Вот она
куда-то идёт!
Вот он — я
смотрю на неё!

Здесь я не знаю, что петь,
Я не знаю, кем быть,
Я научился не спать — но разучился любить…
Я, вроде, что-то забыл?
Ты, наверно, права…
Иди ко мне; мы потом
Напишем слова…

Помню, что нам очень мешало снаряжение. Даже не мешало, а просто злило, и когда между нами в очередной раз оказалась рукоять моей даги, Танька засмеялась и, отстранившись, начала вылезать из своей «сбруи». А на меня вновь напал столбняк, и только когда она взялась за верхнюю пуговицу ковбойки, я задёргал одной рукой ремень, другой снимая перевязь. Руки у меня дрожали. Танюшка улыбалась в полушаге от меня, и мы обнялись, снова начали целоваться. Я опустил руки ей на поясницу и, положив голову на плечо, уткнулся носом в основание шеи.
— Всё будет, как будет, — прошептала Таня. — Я знаю, что это правильно. Будет, как будет, Олег. Но ты и я будем вместе. Если мы можем умирать, как взрослые, то и жить мы должны так же… Нет, ничего не говори. Я знаю, что у нас всё получится.
Я поднял голову и поцелуи продолжились. Единственное, о чём в тот момент я думал — чтобы не появился кто-нибудь из наших. Других мыслей не было. Танюшка расстёгивала на мне куртку, но узел не поддавался, и я сказал сбивчиво:
— Погоди… Тань, я сейчас… — задёргал шнуровку сам, потом чертыхнулся сдавленно, сдёрнул куртку через голову, вывернув её наизнанку, бросил в сторону. Только теперь я увидел, что Танюшка уже без рубашки.
— Расстегни, — попросила она, кладя руки мне на плечи.
— Э… это? — у меня пересох не только рот, но и горло.
— Это, это, — девчонка смотрела мне в глаза, чуть прикусив уголок губы. — Там, сзади.
Её спина — с гладкой, шёлковой кожей — казалось, обжигает мне пальцы. И в то же время я как-то весь онемел. В смысле — как после заморозки у зубного, только в ушах звенело, из-за чего я плохо слышал, что мне говорит Танька. Она потянула вверх мою потную футболку, вытащив из штанов — я пригнул голову и послушно вытянул руки, а когда снова увидел происходящее, то понял, что она сбросила вместе с моей майкой и расстёгнутый мною купальник. Ну, верхнюю его часть…
Пальцем Таня легко коснулась шрама на боку. Я этого почти не почувствовал — точно, как во время анестезии. Я боялся раздеваться дальше — и в то же время понимал, что сейчас больше не выдержу. Я пытался, как это ни смешно, заставить себя не смотреть на Танюшкину грудь. Смешно, потому что ясно же было — в этом мире роднее Танюшки человека у меня нет и не будет. Смешно и потому ещё, что точёный бюст Тани был красив…
— Боишься, глупый? — шепнула она, но не обидно совсем, не насмешливо.
— Я не знаю, Тань, — я смотрел ей в глаза, похожие на воду лесных озёр, глубокую и загадочную. — Нет… боюсь. Я боюсь что-то сделать не так… ну… тебе что-то сделать.
— Эх, ты, — и она прижалась ко мне просто и естественно, так, что у меня словно рухнул с плеч огромный груз. — Что ты мне можешь сделать не так? — прошептала она, щекоча этим шёпотом мне щёку. — Что ты можешь сделать не так, если я тебя люблю?
— Та… ня… — задохнулся я. Мои руки блуждали по её телу и — словно сами собой — раздёрнули ремень джинсов.
— Погоди, Олег, — она засмеялась, — кроссовки, мы же так запутаемся…
— Тань, со мной сейчас случится большая неприятность, — простонал я. Танюшка опять засмеялась и, присев на камень, нагнулась — расшнуровать кроссовки. Я, прыгая на одной ноге, сражался со своей обувью и носками — всё это превратилось в моих злейших врагов. Таня уже стояла босиком и, смеясь над моими усилиями, спускала джинсы. Потом переступила, выходя из них, оставшихся лежать на земле «восьмёркой». А земля в самом деле была тёплая, почти горячая, я ощущал это.
— Знаешь, — сказала Танюшка, — меня в сознательном возрасте ещё никто не видел голой. Я даже во всякие там «игрушки» с мальчишками не играла…
— А я, Тань… — я облизнул верхнюю губу, но она шагнула ко мне — легко, плавно — и сказала:
— Это не важно. Ты всё равно мой мальчик, — и мы опять начали целоваться, а когда смогли оторваться от этого занятия, я отстранился:
— Погоди, Тань, сейчас, — и быстро стащил штаны — в них, спортивных, была резинка, не возиться с «молнией» или пуговицами — оставшись в спортивных трусах. — Вот… почти всё.
Наверное, это прозвучало немного глупо. Но это и в самом деле было «почти всё», и мы снова обнялись, плохо понимая, куда попадаем губами и руками — весь мир звенел и сиял вокруг, глуша и стирая обычные звуки и краски. Я немного очнулся, когда мои руки — пальцы — попали в упругие шелковистые завитки волос, и я даже качнулся назад, но Таня подалась вверх, выныривая из остатков одежды; одновременно её ладони — я вздрогнул — скользнули вниз по моим ягодицам, а шёпот толкнулся в ухо:
— Да раздевайся же наконец, Олежка…
Мы попятились на меня, и я, ощутив спиной тёплый камень, вжался в него, на миг представив каким-то краешком мозга (оставшимся холодным) то, что сейчас может увидеть сторонний наблюдатель — залитая полуденной жарой каменная чаша в окружении увенчанных кипарисами холмов, а в ней, в центре весеннего мира — ласкающие друг друга обнажённые мальчик и девочка, посреди разбросанных одежды и оружия, испачканного чужой кровью.
— Как дальше, Тань?.. — сбивчиво спросил я.
— Я… сейчас лягу… на спину… — прошептала она. — Наверное, так…
— Подожди, Тань… я так не смогу… я же тяжёлый… — она засмеялась (щекотно!) и толкнула меня куда-то вбок и вниз, к одурело пахнущей земле, на что-то мягкое — кажется, на мох. Солнце хлынуло мне в глаза, и я, прижмурив их, видел только сияющий силуэт над собой — будто сгустившийся свет… Пахло горячей землёй, мхом и камнем, и ещё чем-то, чему я не мог отыскать названия — и не хотел его искать. Потом меня пронзило непередаваемое, ни с чем не сравнимое наслаждение, от которого моё тело выгнуло — броском! — вверх, и я услышал, как застонала Танюшка, вскрикнула… но тут же низким тоном засмеялась.
— Тебе… больно? — встревожился я, ощущая, как движется её тело и сам двигаясь в такт. — Я… что-то… не так?..
— Да я всё сделала сама, — голос у неё был странный, ладони крепко упёрлись в мой живот. — И всё… хо-ро-шо-о… — она вновь застонала — длинно, с каким-то восторгом. — Хо-ро-шо-о… О-лег… оооохххх…
Да, теперь я и ощущал полностью, что это — хорошо. Мои руки наконец-то нашли себе место — я положил ладони на раздвинутые бёдра Танюшки и хотел сказать, что мне и правда хорошо, но вместо слов у меня непроизвольно тоже вырвался стон — долгий и неожиданный, я не смог его удержать. Девчонка нагнулась — я этого не увидел, солнце мешало, но около губ ощутил её сосок, твёрдый и горячий, как накатанная в ладонях свинцовая пуля. И захватил его губами…
…Плохо помню, что я делал дальше. Наверное — делал не очень умело. Да не «наверное» — «наверняка», конечно. Но в тот момент, когда мы с Танюшкой — одновременно! — достигли уже какой-то запредельной точки наслаждения, когда мы закричали — вот в этот миг я понял, что мы никогда не умрём. Нельзя умереть в мире, где возможно такое чудо…
…Танюшка лежала чуть сбоку от меня — нога поперёк моих раскинутых ног, рука — у меня на груди. Мы оба громко дышали и были мокрыми, как из ванны. Наслаждение откатывалось прочь, но после него оставалась не пустота (как после — ну, того, с самим собой), а чувство глубокой удовлетворённости. Таня посмотрела на меня сквозь шторку спутанных волос, подняв голову с моего плеча — и засмеялась:
— Я думала, что умру!
— Я сделал тебе больно, — виновато сказал я. Таня загадочно засмеялась:
— Да нет, это… там другое. В конце я думала — сейчас задохнусь… и это будет самая лучшая смерть, которую только можно пожелать.
— Нас уже ищут, наверное, — я приподнялся на локте, но Танюшка нажала мне на грудь:
— Да пусть ищут…
— Тань, у тебя что, кровь?! — это я успел заметить, но она снова пресекла мою попытку вскочить, немного сердито сказав:
— Да всё как надо! Ну… так положено, глупый.
— А… да, — я почувствовал, что краснею. Теория-теория, как же ты меня подводишь… Танька, паразитка, щёлкнула меня в нос и хихикнула. Но тут же сказала серьёзно-задумчиво:
— А там у нас этого ещё долго не было бы, Олег.
— Там… — я откинул свободную руку. — Там нас не могли убить, и я ложился спать уверенным, что утром тебя снова увижу…
— А ты хотел меня увидеть? — спросила Танюшка.
— Да.
— Ты меня любил там?
— Я не понимал этого, Тань, — признался я. — Просто — не понимал.
— Давай тогда ещё раз, — она легла на бок и подперла голову ладонью. — У тебя получится?
— Вполне, — улыбнулся я, тоже поворачиваясь к ней лицом. — Только подожди. Вот.
Послушай.
Я закрыл глаза и заговорил…

…И когда твоё сердце захлестнёт темнота,
И душа онемеет в беспросветной тоске,
Ты подумай: а, может быть, ждёт тебя Та,
Что выходит навстречу со свечою в руке?
Эта свечка разгонит сгустившийся мрак
И проложит тропинку в непогожей ночи.
Ты поверь — он зажжётся — маяк,
Словно крепкие руки, простирая лучи!
Ты не знаешь, когда он озарит небосклон,
И откуда прольётся спасительный свет…
Просто — ВЕРЬ. Эта вера — твой крепчайший заслон.
Даже думать не смей ты, что Той —
Той, Единственной — НЕТ.

Игорь Басаргин

* * *

Густая тень олеандра падала на наши лица приятной прохладой, а всё остальное тело окатывали волны жара, в котором кожа казалась золотистой. Пахло разогретым мёдом — то ли от Танюшки, то ли просто воздух пропитался этим запахом. Оглушающе гремел хор цикад вокруг.
Танюшка села, опершись твёрдой ладонью о мой живот (похоже, ей это доставляло удовольствие, а я еле успел его напрячь), склонила голову набок, волосы волной упали ей на плечо и руку. Глаза девчонки зажглись изумрудным пламенем.
— А хочешь, я тебе станцую? — не дожидаясь ответа, она вскочила и, прогнувшись назад, уперла руки в бока, а потом тряхнула волосами так, что меня (несмотря на всё, что уже было) опять почти «зажгло». Я приподнялся на локтях — и только в этот момент понял, что ни капельки её не стесняюсь (странное было ощущение, я такого никогда в жизни не испытывал). — Смотри, Олег!
Я не понял, что именно она танцевала. Что Танюшка это умеет, я вообще-то знал давно (и, кстати, всегда комплексовал, что не могу толком её тут «поддержать»). Но я не знал, что она умеет так танцевать. И не заметил даже, как сам поднялся на колени, не отрывая глаз от бешеного танца, похожего на… разогретый мёд, смешанный с треском цикад — словно бы сама земля подкидывала Танюшку. А она смеялась — в какой-то миг прыгнула ко мне — и я, угадав, чего она хочет, подставил ей «замок» из рук, поймал её узкую, твёрдую, горячую ступню и метнул гибкое, сильное тело вверх — Танюшка прокрутила двойное сальто и продолжала танец, не потеряв дыхания.
Цикады. Солнце. Горячий мёд. Золото на коже.
Всё — и беда, и радость, и горе, и счастье, и боль, и смех — всё тут ярче и острее, чем там, где мы были раньше. Одно стоит другого, а всё вместе временами стоит того, что мы потеряли.
— Иди сюда! — крикнула Танюшка, протягивая ко мне прямые руки в то время, как остальное её тело продолжало ритмично надламываться в поясе и коленях — влево-вправо.
— Я не умею, ты же знаешь! — засмеялся я, но вскочил на ноги, и Танюшка, дёрнув меня за руку, подтянула ближе, замотав головой:
— Умеешь! Просто ты этого не знаешь! Ну — давай вместе со мной! И-и!..
…Земля была тёплой и сухой — и как будто правда подталкивала в ступни. Лицо Танюшки металось перед глазами — смеющееся, с блестящими зубами и глазами, в ореоле подсвеченных солнцем волос.
— Получается! У тебя получается! — кричала Танюшка. Потом сильно оттолкнула меня от себя и весело сказала: — А без одежды ты, между прочим, ещё симпатичнее…
Я шагнул к ней, и мы положили руки друг другу на плечи. Танюшка кусала уголок губы.
— Давай ещё? — спросила она.
— Потанцуем? — я сцепил пальцы у неё на затылке.
— Попрыгаем, — хихикнула Танюшка, — и покувыркаемся… — она опустила руки мне на бёдра, а потом свела впереди. Меня тряхнуло, я невольно выдохнул: «Ммннн…», а она мурлыкнула: — Готов?..
— Нахальство, — дрожащим голосом сказал я, еле сдерживаясь. — Да ты насильница…
Танюшка вскинула руки, толкнула меня в плечи, а я, падая на спину, успел обхватить её за талию.
Мы со смехом свалились на мох.

Легче облака и нежней
Спит в ладони моей твоя —
И эту ночь
ты не торопи.
Я не стою любви твоей
И прошу тебя снова я,
Прошу тебя:
«Лишь не разлюби!»

Ты единственный луч во тьме
В этом мире, что так жесток —
И я шепчу:
«Лишь не разлюби!»
Словно узник я, что в тюрьме
Нежный вырастить смог цветок —
Сорвав его,
ты не погуби…

Вдруг глянешь, не любя,
Скажешь, не любя:
«Это — насовсем…»
И кто я без тебя?
Что я без тебя?
Что я — и зачем?..
Зачем?..

Юрий Ряшенцев

* * *

На этот раз мы устали конкретно. Даже толком не помню, как я уснул, зарывшись лицом в волосы Танюшки, пахнущие горячей сухой травой.
А проснулся от ощущения взгляда, заставившего меня сесть, схватившись за рукоять даги.
Танюшка спала рядом — на животе, подложив руки под голову. А Сергей сидел на камне возле моего оружия — спиной ко мне, его кожаная куртка была обёрнута вокруг пояса, солнце жарило его уже покрытую золотым загаром спину.
— Не дёргайся, я не смотрю, — не поворачиваясь, бросил он. — Мы вас почти потеряли.
Я оперся на камень возле него. Особого смущения не было — Сергей ведь мой друг, да и что такого мы с Танюшкой делали?
— Ну извините, — немного насмешливо ответил я. Сергей посмотрел на меня через плечо и широко улыбнулся:
— До чего же у тебя сейчас довольная физия, ты бы видел.
Я коротко ткнул его кулаком — косточками — между лопаток; вернее — хотел ткнуть, но Сергей быстро извернулся и, взяв меня на излом, прижал спиной к камню, сказав с шутливой угрозой:
— Тихо.
— Пусти, — улыбнулся я. Мне было хорошо даже вот так лежать с вывернутой рукой и смотреть в понимающие серые глаза дружка. — Оденусь.
— Одевайтесь, — Сергей спрыгнул по другую сторону камня и свистнул: — Эгей, они идут! Нашлись!
Я присел на корточки рядом с Танюшкой. Она смотрела на меня из-под вздрагивающих пушистых ресниц с пляшущими на них золотыми искрами.
— Пора вставать? — она села, и мы немедленно поцеловались.
— Пора, Тань, — я посмотрел на разбросанную одежду, — и поскорей. Нас уже ищут.
— Я слышала Серёжку, — Танюшка зевнула, изящно прикрыв ладонью рот. — Уффф… встаю!
— А может… — я ей подмигнул, — подождём вставать? Ещё разок, только быстро?
Танюшка закусила губу. Смерила взглядом непоколебимо-загорелую спину Сергея. Стрельнула в меня зеленью глаз:
— Давай, — шепнула она, — только теперь давай ты, как тебе хочется. Сам… О-о, вижу, что ты можешь… сам.
И она прогнулась в моих руках назад — в поясе, раздвинув колени и бёдра и подаваясь ближе.
— Сергей, мы сейчас, — сообщил я. — Быстро. Наверное…

* * *

В ближайшие два часа мы так и не ушли с тех холмов — наверное, не только нам с Танюшкой довелось найти среди них что-то важное. Когда я сам пришёл в себя и ухитрился собрать рассеявшийся отряд, уже перевалило за полдень, и было ясно, что до лагеря Жюссо, о котором говорил Сергей, нам сегодня уже не добраться. Кое-кто вообще предлагал остаться здесь, но я заявил, что уж километров десять мы в честь наступившей весны вполне можем отмахать — и нечего скрипеть.
Скрипеть мы всё равно продолжали, в том числе — и я сам. А прошли всего километра три — навстречу нам, перевалившим через холм, из олеандровой рощи высыпал отряд.
Я взмахнул рукой, и мои ребята рассыпались в цепь, девчонки отступили за их спины. Ирка, Валя и Танюшка деловито защёлкали затворами аркебуз. Джек с философским видом натянул лук. Колька снял с плеча ружьё — у него ещё оставалось две пули и одна мелкая дробь.
В отряде, вышедшем нам навстречу, было около десятка мальчишек. Они замерли напротив нас; у троих были аркебузы. Двое неспешно подкручивали пращи. От общего строя отделился черноволосый парень и, сделав несколько шагов, поднял вверх длинную, почти прямую саблю-эспадрон:
— Кто вы такие и чего вы хотите?! — он говорил по-английски, а я уже достаточно хорошо понимал этот язык. — Если хотите схватки, то знайте — это наша земля, и мы будем её защищать!
— Это Франсуа, — прошептал Сергей, подходя ко мне. У него в руках оружия не было. — Давай я поговорю? — я кивнул, и он, сделав два шага вперёд, махнул рукой: — Франсуа, это я, Серж, привет!
Сабля опустилась к ноге черноволосого француза.

* * *

Франсуа Жюссо со своим отрядом тоже не сидел на месте — просто зимовал на плоской вершине одного из холмов, в большом доме, плетёные стены которого были промазаны глиной, а боковыми столбами служили живые деревья. Четырнадцать парней, десять девчонок. До вчерашнего дня мальчишек было шестнадцать, но вчера вечером короткая, яростная схватка с захожими неграми унесла жизни двоих ребят. Негры свернули в холмы, не решаясь больше атаковать. Франсуа погнался за ними, но мы успели раньше…
Всё это Франсуа рассказал мне после обеда, когда мы сидели на тёплом ветерке в роще, у подножья холма.
— Сколько ты здесь? — поинтересовался я, ставя босую ногу пяткой на пень, на котором сидел.
— Меньше года, — француз сыпанул мне руку сушёных яблок. — Я вообще-то был кадетом военной школы, а попал сюда ещё с двумя нашими ребятами. Прибились к отряду франко-испанцев, с которым двинулись южным побережьем Европы на восток. В сентябре были аж в Крыму, где и попали неграм в зубы. Лидер отряда был убит, а я тогда сумел возглавить оставшихся в живых и прорвался «на волю». С остатками отряда добрался в Грецию, где и зазимовал, сам видишь.
— Неплохо вижу, — кивнул я и прислонился спиной к дереву. — Послушай, Франсуа… Ты знаешь Нори Пирелли?
— «Мясника»? — Франсуа вытянул ноги и потянулся сам. — Который со Спорад? Знаю.
— Я хочу… — я оборвал себя и помолчал, потом заговорил иначе: — У меня был недолгий знакомый, который мог бы стать моим другом. Он пытался прикончить Нори, но не смог, а этой осенью погиб сам… Я хочу сделать то, что не удалось ему.
Франсуа не удивился:
— А твои люди пойдут за тобой? Нори — не негры.
— Мои люди пойдут за мной, — подтвердил я. — А потом — мы уже отправили на тот свет одного такого, вроде Нори… Я хотел предложить тебе долю в этой игре.
— Я ничего не делил с Мясником, — покачал головой Франсуа. — Мне он не нравится, но не более.
— А я думал — все французы рыцари без страха и упрёка, — полушутливо заметил я.
Я-то почти пошутил. Но странно — это возымело действие! Франсуа вскинулся, его светло-карие глаза коротко сверкнули, но он промолчал, а я сменил тему:
— А о Городе Света ты что-нибудь слышал?
— Легенда, — отмахнулся Франсуа, успокаиваясь. — Такая же, как о Туманных Стражах, — я вздрогнул, но француз этого не заметил. — Или о Бесконечной Тропе…
— А что за Бесконечная Тропа? — заинтересовался я. Франсуа удобней устроился на пеньке и заговорил, сцепив руки на коленях:
— Это тоже легенда… — и надолго умолк, а я удивился, потому что уже понял — француз любит поболтать. Молчал он долго-долго, но потом заговорил снова: — Мы все так или иначе хотим вернуться, но возвращаться нам просто некуда. А умирать бессмысленно никому не хочется уж и вовсе, вот и выдумывают себе… утешение. Что вроде бы наступает такой момент, как бы переломный. И перед тем, кто остался жив во многих боях и вообще вёл себя достойно, открывается что-то вроде… двери. Это может произойти в любом месте, где угодно и когда угодно. Тогда можно уйти.
— Обратно? — поинтересовался я. Франсуа пожал плечами:
— Нет, зачем? В том-то и дело. Уйти в совсем иные миры. По Бесконечной Тропе — и выбрать любой мир себе, по желанию — тропа-то бесконечная! Совсем любой. И поселиться там, и жить, как тебе хочется. Совсем по-нормальному. Взрослеть, иметь детей, строить дома… — голос француза был тоскливо-мечтательным, но он оборвал себя: — Только это просто мечта. Легенда. Отсюда можно уйти только на тот свет, — он криво усмехнулся и уже деловито продолжал: — Вы, если хотите, можете задержаться тут на сколько угодно. Мы уйдём в июне на север, всегда хотел побывать в Скандинавии. И на твоём месте, — он соскочил с пенька, — я бы всё-таки не трогал Мясника, Олег.
Он не стал дожидаться моего ответа, да я и не собирался ничего отвечать…
…Вокруг бушевало почти настоящее лето. Пожалуй даже, здешняя весна была получше любого лета — я ни разу не видел такого сумасшествия прущей из земли зелени…
Я босиком спустился к неширокой, но бурной и быстрой речушке. Огляделся, стоя по пояс в разлапистом папоротнике. И начал раздеваться. Осатанелое комарьё немедленно поднялось из сырых местечек под листвой, и я поступил единственно правильным способом — вошёл в воду по пояс и нырнул.
Плавать я так и не полюбил, хотя и научился. Но сейчас мне просто хотелось выкупаться, и я минуты три нырял и плавал посерёдке реки, где было поглубже. Вода была холодной и очень чистой; замёрзнув, я выбрался на берег. Комары снова набросились на меня, но я не спешил одеваться. стоял и наслаждался майским днём.

Зачем кому-то в битвах погибать?
Как влажно дышит пашня под ногами…
Какое небо вечное над нами…
Зачем под этим небом убивать?

Над яблоней гудит пчелиный рой…
Смеются дети в зарослях малины
В краю, где не сражаются мужчины,
Где властно беззащитное добро,

Где кроткого достоинства полны
Прекрасных женщин ласковые лица…
Мне этот край до смерти будет сниться —
Край тишины. Священной тишины.

Я не устану день и ночь шагать,
Не замечая голода и жажды.
Я так хочу придти туда однажды
И ножны ремешком перевязать!

Но путь тяжёл, и яростны враги,
И только сила силу остановит.
Как в Тишину войти по лужам крови,
Меча не выпуская из руки?!

Игорь Басаргин

* * *

Вечером у костра был общий сбор — вече. Я излагал свои дальнейшие планы касательно атаки на Нори Пирелли. Если честно, я и сам для себя толком не мог объяснить, что я так на него взъелся. Может быть, он заочно напомнил мне Марюса с его зоологической ненавистью к русским? Может быть — меня возмутила мысль о том, что в мире, где и так не продохнуть от негров, приходится ещё и с белой сволочью дело иметь? Наконец — мне нравился Свен. Очень нравился. А Свен теперь уже не мог прикончить Нори.
Но до своих ребят-девчат я не пытался донести эти мне самому не вполне понятные мысли. Я просто говорил — излагал план похода — непререкаемым тоном. И внезапно увидел себя со стороны — длинноволосого мальчишку в самодельной кожанке, уже привычным жестом придерживающего на боку длинный палаш в широкой перевязи. А через секунду поднялся Саня. Он выглядел совершенно спокойно, говорил спокойно, но что-то не то было в его поведении и голосе:
— А ты не можешь объяснить, почему мы должны делать это?
Вопрос оказался неожиданным. Настолько неожиданным, что я, всегда умевший убедительно говорить и аргументировано спорить, просто осекся и заморгал. Саня же настаивал:
— Почему мы должны идти сражаться с теми, кто нам ничего не сделал? — я промолчал, а Саня продолжил: — Потому что тебе хочется поиграть в рыцарей? Но это, пардон, не за наш счёт, Олег!
— Что значит — «не за наш счёт»? — прорезался наконец у меня голос. — Что ты глупости говоришь, за какой за «ваш» счёт?! — и только тут до меня дошёл мерзкий смысл обвинения!!! — Ах ты… — слов у меня не находилось, и я, рванув куртку, показал выпуклый шрам на боку: — А это — за чей счёт?! — я вздёрнул куртку выше, к шрамам на груди: — Это — за чей?!. — мной овладела вспышка ярости, ещё более усилившаяся от того, что Саня был спокоен.
— Тогда это было необходимо, — сказал он, пожимая острыми плечами под такой же, как у меня, кожаной курткой. — Сейчас ты действуешь, как благородный рыцарь, борющийся с несправедливостью. А платить — своими жизнями! — придётся нам. Остановись, Олег.
— Защищайся! — рявкнул я, выхватывая палаш. Саня вскочил, но на него навалились Сморч и Олег Фирсов, а Щусь испуганно закричал:
— Не надо, Сань!
Я тоже не успел взмахнуть клинком — мою руку выше запястья обвил хлёсткий ремень, рванул — и я увидел Вадима, тянущего на себя кистень. Он спокойно-иронично улыбался:
— Олег, тихо, ты что? Успокойся…
Опомнившись, я вбросил в ножны палаш и, шире расставив ноги, сунул большие пальцы за ремень. Санек остыл ещё быстрее — по крайней мере, внешне.
— Вы обещали выполнять то, что я скажу, — с расстановкой, тяжеловато произнёс я, глядя себе под ноги. Потом вскинул голову: — Но я не стану вам об этом напоминать. Не буду говорить, как князь, и… — я сделал над собой усилие, — …прошу прощенья за то, что вообще говорил с вами в таком… приказном тоне, — я думал, что кто-нибудь подаст реплику, но все молчали, глядя на меня. — Тогда давайте так. Давайте голосовать, как мы это всегда делали. Вече — так вече! Ставлю на голосование вопрос об активных действиях против Нори Пирелли по прозвищу «Мясник». Просто потому, что он хуже любого негра и возомнил себя крупным работорговцем и удельным князьком. Мне не нравится то, что рядом со мной такой же мальчишка, как я, торгует другими мальчишками и девчонками. Вот моё обоснование, и я первым поднимаю руку за то, чтобы уничтожить Пирелли, как мы с Лёшкой Званцевым уничтожили Марюса. Теперь пусть говорят остальные, — я сел, и Танюшка пожала мне локоть.
— Ты молодец, я с тобой, — щекотнул мне ухо шёпот. Я благодарно улыбнулся ей.
— Я за нападение, — встал Вадим. Санёк ожёг его взглядом, но Вадим невозмутимо продолжил: — Мне хочется поразвлечься. Ничего больше я объяснять не собираюсь.
Я не очень ему поверил и даже встревожился. Вадим всегда был себе на уме и очень часто за словами прятал двойной, а то и тройной смысл. Впрочем, я не додумал — поднявшись, Танюшка сказала:
— Я с Олегом.
— Кто бы сомневался, — буркнул Саня. Танька спокойно парировала:
— Естественно.
— Я против, — отвернувшись от неё, бросил Саня. Танька спокойно парировала:
— Я за, — коротко сказал Арнис, даже не вставая.
— А я против, — покачала головой Ленка Власенкова. И добавила в ответ на удивлённый взгляд Олега Крыгина: — Не считайте меня бессердечной, просто нам лучше в это не соваться.
— Я тоже против, — вздохнула Ленка Черникова.
— Я за, — кивнул Игорь Мордвинцев.
— И я, — поднялся Север. — Тут Саня сказал, что Олег играет в рыцарей. Не вижу в этом ничего плохого, кстати.
— Я как Саня, — помотал головой Щусь.
— А я — как Сергей, — извиняющимся тоном оповестила Ленка Чередниченко. Серёжка тряхнул светлым чубом:
— Я за драку!
— И я за драку, — сообщила Наташка Мигачёва, обычно молчаливая, как пень.
— Я… — Сморч потёр лоб. Видно было, что ему хочется подраться, но пойти против мнения Сани он не мог. — Я против, — с усилием выдавил наконец Сморч.
— Я тоже, — неожиданно сказал Андрей Альхимович. Сергей не выдержал:
— Приехали!
— Не хочу новых похорон, — прямо отрезал Андрей.
— Я тоже против поэтому, — присоединилась Олька Жаворонкова.
— И я против, — глядя в огонь, Колька Самодуров ничего не стал объяснять.
— Я за, — подняла руку Ирка Сухоручкина. Кристина Ралеска тоже подняла ладонь:
— Мне не нравится рабство. Я за бой.
— Я против, — отрезал Олег Фирсов.
— А я за, — одновременно с ним сказала Наташка Крючкова.
— Я с Колей, — подала голос Валька Северцева. Брат покосился на неё и чуть скривил губы.
— Я за, — Игорь Басаргин вскочил. — Мы должны помогать творить справедливость в этом мире, понимаете?!
— Я тоже за, — раздумчиво произнёс Олег Крыгин.
— Против, — коротко отрезала Наташка, сестра Сани.
— Против, — так же коротко сказал Андрей Соколов.
— Я тоже не хочу драться не с неграми, — покачал головой Богуш.
— Я за бой, — заключил Джек Сойер.
— Пятнадцать «за», тринадцать — «против», — тут же подвёл итог Вадим, всё это время, оказывается, считавший голоса.
— Небольшой перевес, — тихо пробормотал я, снова поднимаясь: — С голосованием всё?
Теперь позвольте мне сказать. Те, кто не хотел идти, могут не идти. Я никого не хочу тащить насильно.
Наступило молчание. В тишине хмыкнул Санёк. А Андрей Альхимович покачал головой:
— Ну уж нет. Идти, так всем. Всем, Олег. Иначе ни к чему было затевать голосование.

Я — меч. Прославленный кузнец
Меня любовно закалял.
Огонь могучий — мой отец,
А мать — глубокая Земля.

Прорву кольчугу, как листок,
Чертя смертельную черту.
Пушинка сядет на клинок —
И распадётся на лету.

Но всё ж не этим я силён.
Не тем душа моя горда.
Я силой правды наделён
И неподкупностью суда!

Когда истрачены слова
И никакой надежды нет
Понять, кто прав, кто виноват —
Спроси меня. Я дам ответ!

Суров мой верный приговор.
Всему на свете есть цена!
На мне горит стальной узор —
Священных рун то письмена.

Закон небесный и земной
Навеки вплёл в себя мой нрав.
И потому хозяин мой —
Непобедим. Покуда — прав…

Игорь Басаргин

* * *

Джек Сойер пил возле ручья, когда я, подойдя сзади, тронул его за плечо. Англичанин повернул узкое лицо и коротко улыбнулся.
— Если бы ты проголосовал против, была бы ничья, — тихо сказал я. — Если честно — я был уверен, что ты не захочешь драться.
— Нас никто не гнал в тот поход, в котором погибли мои друзья, — тихо сказал Джек. — И мы не искали выгод. Мы просто хотели справедливости… Тот парень, Александер, назвал тебя рыцарем, чтобы оскорбить. Но я бы не оскорблялся. Это скорей похвала.
— Спасибо, — я пожал ему запястья. — Спасибо… Ты не видел, где Танюшка?..
…Мой палаш и корда Татьяны столкнулись с коротким лязгом. Тонкий лёгкий клинок опасно засвистел, плетя плотное кружево ударов. Улучив момент, я сильным толчком в основание клинка вышиб корду из рук Татьяны и, перехватив её запястья, притянул девчонку к себе. Луна освещала нас; со стороны костра ещё слышалась перекличка самых неугомонных.
— Ты не жалеешь, — засмеялась Татьяна, — это хорошо, ведь и в бою не жалеют!
— Ты пошла со мной только потому, что это — я? — я держал её запястья крепким хватом, хотя она и не вырывалась.
— А этого мало? — тихо спросила она. Я упрямо покачал головой:
— Мне бы не хотелось, чтобы ты одобряла мои ошибки из-за того, что они — мои.
— Тут не было ошибки, — она заглядывала мне в глаза, и из её зрачков смотрела луна. — Я не хочу говорить избитые слова, но в жизни должен быть смысл. Даже в бессмысленной и заведомо обречённой. Мы всё равно погибнем, так к чему бежать и прятаться? Лучше быть таким, как Джек — сражаться с врагом и встречать опасность лицом к лицу… — я с уважением смотрел в лицо своей подружки, а она продолжала: — Если есть выбор — быть трусихой или рыцарем — я предпочту быть рыцарем. Даже если это выглядит глупо… — она подняла свободную руку и коснулась моей щеки: — Помнишь, ты мне говорил про одну книжку Астрид Линдгрен? Там двое братьев сражаются со злом, и один спрашивает другого, почему тот идёт в бой, если мог бы спокойно сидеть дома, не рискуя жизнью? А тот отвечает: «Чтобы быть человеком, а не комком грязи.»
— «Братья Львиное Сердце», — вспомнил я. — Я читал про эту книжку в «Пионере». А её саму так и не успел…
— Может быть, там ты её ещё прочитаешь, — сказала Таня. — А здесь мы просто должны жить, как люди.
— Просто? — переспросил я.
— Просто, — подтвердила Танька. — Даже если это и… непросто.

В тумане теплится восход.
Копьём, мечом и кулаками
С баранами и ветряками
Сражаться едет Дон Кихот.

Он едет тихо мимо стен
И кровель, слабо освещённых…
Как много есть неотомщённых…
…А отомщённых — нет СОВСЕМ!

И в миг, когда сверкнёт над ним
Латунный таз огнём холодным,
Смешное будет благородным,
А благородное — смешным.

В тумане теплится восход…
Сражаться — глупо и опасно…
Смириться может Санчо Панса.
А Дон Кихот, а Дон Кихот…

Валентин Миляев

* * *

Коридор был бесконечным, тускло освещённым и совсем не страшным. Одно плохо — бесконечным. Я даже не шёл, а просто брёл уже по нему, время от времени толкая и дёргая двери, в шахматном порядке расположенные по обеим сторонам. Двери не шевелились. Казалось, они просто вмонтированы в глухую стену. Кое-где между дверей попадались прислоненные к стене швабры. Их созерцание выводило меня из себя, но тоже как-то устало. Это занятие меня так заколебало, что я не сразу заметил происходящие со мной изменения. А совершались они как-то плавно и совершенно естественно. Я шёл только что одетым так, как был одет этим вечером… а потом оружие осталось прежним, но самоделковая кожа сменилась отлично выделанной, и длинные перья широкополой шляпы то и дело цеплялись за стены… через секунду я отпихивал локтем мешавший мне дисковый ППШ, а мешковатую гимнастёрку перетягивал потёртый ремень… ППШ сменялся мечом, плечи тяжело облегала плотная кольчуга… И ещё что-то было, снова и снова, чуть ли не возле каждой двери.
У меня возникло ощущение, что я иду по коридору уже много часов. Три шага — дёрг — шаг — поворот — дёрг — три шага — дёрг… Что же дальше-то?
Впереди — мне показалось — внезапно возник тупик. Но это оказалось разветвление — коридор уходил вправо и влево.
Ишак, которого поставили между двумя возами морковки, в конце концов сдох от голода. Печально… Я решительно повернул направо, начисто отметая все соблазнительные мысли о том, что слева мог быть близкий выход.
Справа, впрочем, выхода не было тоже. Да и коридора тут тоже не было. Вместо этого — тупик, в котором стояло мягкое кресло, а перед ним серым холодным глазом поблёскивал стоящий на растопыренных тонких ножках массивный телевизор «чайка». В точности такой же, как стоял у нас дома, только там он находился на тумбочке. И этот телевизор включился в тот самый момент, когда я, удивлённо разглядывая это чудо, подошёл к креслу.
Экран провалился, растаял, став открытым окном в никуда… нет, не в никуда. В тумане, висевшем где-то плотной кисеёй, рисовались распростёртые ветви кустов — то ли ещё, то ли уже голые, хотя мне почему-то казалось, что там не холодно. Мне показалось, что я различаю фигуры людей, уходящие в туман; чуть сбоку мне почудились несколько воткнутых в землю клинков… или нет, что ли? Изображение уплыло в сторону, я увидел… себя. Да, это был я, в точности такой, как сейчас, только одежда была другой, не было оружия, да ещё поперёк лба над левой бровью почти на переносицу тянулся тонкий белый шрам. Я кусал губы и хмурился, глядя прямо перед собой.
Потом это видение уплыло, а сменили его сцены яростной схватки — в мелькании клинков и тел непонятно было, кто и кого кромсает, различалось только, что белые дерутся с неграми. Но это изображение оказалось ещё более коротким, чем предыдущее. Вместо него возник заснеженный лес и человек, идущий по нему на лыжах. Я видел его только со спины, но почему-то человек показался мне знакомым. И при виде этого накатила на меня глухая, тяжёлая тоска…
…Я открыл глаза. Волнами откатывалась прочь посетившая меня во сне печаль. Весенняя ночь была тёплой, стрекотали какие-то насекомые, и огромная звезда чаша без дня висела над миром.
Я глубоко вздохнул и, чуть повернувшись, различил в темноте южной ночи лицо Татьяны — мы совершенно открыто устроились на склоне холма на разостланных одеялах, брошенных на сорванную и стасканную в «матрас» траву. И только сейчас я понял, как это чудесно — вот так спать рядом со своей девчонкой. Со своей. Не… делать то, что мы делали сегодня днём (вчера, вернее), а просто вот так лежать рядом с самым родным в этом мире существом.
Странно. Сон был тягостным, но не страшным, так от чего же я проснулся?
Это была уже мысль командира, вождя — и я сел. Максимально осторожно, чтобы никого не разбудить (и в первую очередь — Танюшку).
На ночь мои соплеменники разбрелись кто куда, начисто позабыв, что мы вроде бы как на войне. Так что невозможно было определить с ходу, кто на месте, кто — нет, где вообще это место…
Беспокойство не отпускало, и я сперва сел на корточки, потом встал в рост, засунув за резинку спортивных штанов дагу. Помедлил — и шагнул с одеял в тёплую траву.
Танюшка позади что-то бормотнула — и не проснулась, я это понял.
Собственно, я не собирался никого искать, а просто хотел успокоиться, вернуться и завалиться спать вновь. Я спустился к ручью, попил, потом присел на камень, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. В низине за ручьём с хрустом, топотом и хрюканьем пробежали несколько кабанов, потом прошло какое-то очень крупное животное — я даже расслышал мощное сопение, но какое-то добродушное. Странно, я совсем не боялся, хотя год назад меня ужаснула бы сама мысль о такой вот прогулке по лесу. Мне вспомнились наши с Танюшкой первые ночёвки, и я улыбнулся в темноту. Да уж, резко проехался по нам этот год…
В заводи возле моих ног появилась тёмная тень. Я сперва не понял, что это, а просто нагнулся к воде — посмотреть — и тут же отпрянул, подбирая ноги. На меня из-под воды смотрела чудовищных размеров плоская рыбья харя с усами, похожими на кнуты. Усы шевелились в струях течения, маленькие глазки с интересом посматривали снизу вверх.
— Ни финты себе… — выдохнул я, и сом — а это был сом — исчез, только проструилось похожее на бревно толщиной и длиной тело. А через несколько секунд послышался плеск — кто-то шёл по мелководью того берега, и это шёл человек… два человека. Не скрываясь, а значит, это могли быть только наши — мои или Франсуа. Скорей всего, гуляла парочка, обалдевшая, как недавно мы с Танюшкой, от ночи, весны и природы.
В таких случаях чувствуешь себя идиот идиотом — лучше всего молча посидеть, ничем себя не выдавая, а при первой возможности — просто смыться и позже об этом никогда не вспоминать вслух. Я плавно переместился к кусту на берегу и слился с ним, приготовившись пережидать.
Через несколько секунд буквально на противоположном берегу появились две фигуры — повыше и пониже, послышался неразборчивый разговор и смех. Ещё через мгновение я узнал Саню и удивился — уж кто-то, а Саня-то к девчонкам относился с вежливым высокомерием. Олька Жаворонкова с Наташкой Мигачёвой, остававшиеся в нашей компании «свободными», насколько мне известно, интереса к нему не проявляли. Ха, неужели Саня (во мне вновь шевельнулась злость, но я открутил ей голову в эмбриональном состоянии) успел встретит какую-нибудь француженку или испаночку?..
Но, едва я это подумал, как во второй фигуре — пониже и похрупче — я узнал Щуся.
Так. Я напрягся. Это что — заговор в лучших традициях французского кино с Жаном Марэ — под покровом ночи, тайно, против законного короля? Ин-те-рес-но-о…
Всё оказалось намного интереснее, чем я мог предположить. Вернее — такого я вообще не мог предположить. Ни представить, ни вообразить. Ну — никак.
Я по-прежнему не слышал, о чём они там говорят, несмотря на то, что голоса по воде доносятся хорошо — уж очень тихо вёлся разговор. Зато видно было здорово — они остановились как раз напротив меня, нас разделяли метров пять: глубина от «моего» берега и отмель на том берегу.
Саня потрепал Щуся по волосам, поерошил их. Тот, по-моему, улыбнулся — точно я сказать не мог, не день всё-таки — и, повернувшись к Сане спиной (они стояли в воде примерно по колено) нагнулся, лёг грудью и скрещенными под подбородком руками на выступающую из берега корягу, широко расставил ноги. Саня, встав позади него, начал одной рукой гладить Щуся по плечам и спине, а другой растаскивать узел на самодельном ремне своих потрёпанных джинсов, которые потом спустил до колен.
— Сейчас, погоди немного, радость моя, — это он сказал громко, начиная спускать штаны с оглянувшегося с улыбкой Щуся и одновременно присев. Я увидел, что он поглаживает — сверху вниз — голый зад Щуся. — Ка-ка-я кра-со-та-а… — почти пропел Саня. Сейчас я не видел, что он делает, кроме общих движений и не отводил глаз, пытаясь осознать происходящее, пока Щусь не вскрикнул, а потом — застонал, выгибая спину. Стон был очень-очень знакомым… и только в этот момент я на самом деле понял, что именно они с Саней делают.
Они трахались. Именно это слово пришло мне в голову первым.
Но я до сих пор не могу найти слов, чтобы описать свои последующие мысли. Физическое состояние описать было проще. Мне показалось, что меня сунули головой в печку. В ушах зазвенело, рот наполнился привкусом крови, ноги и руки стали ватными. На то, что видели мои глаза, у моего мозга просто не хватало возможностей осознания. Мне легче было привыкнуть к постоянным убийствам, чем уяснить для себя происходящее.
Они там что-то ещё делали, потом целовались — Саня вёл себя со Щусём в точности, как с девчонкой, теперь я мог сказать это по своему личному опыту, и Щусю, похоже, нравилось!!! А я не мог сдвинуться с места, во мне все уголки разума заняла смесь ужаса с гадливым любопытством и отрывочными, коротенькими какими-то мыслями на тему: «Что делать?!» А потом всплыла ещё одна, но потрясающая в своей простоте мысль: «А завтра?!» Нет, в самом деле — завтра-то мне как быть?! Мне же надо будет с ними общаться, разговаривать, дотрагиваться до них…
Что же делать?!
До прибытия сюда я вообще ничего не знал о «таких» отношениях — кроме научного названия «гомосексуализм» и отрывочных сведений из книжек. Да и это мне казалось чем-то инопланетянским и вообще не существующим в сегодняшней реальности — вроде работорговли или людоедства. Тут я впервые увидел нечто подобное, когда мы вошли прошлым летом в сожжённое неграми поселение. Но и это воспринималось просто как некая часть демонического облика врагов, ещё одно подтверждение их нечеловеческой сущности — ну, вроде их масок, людоедства, похожей на звериный лай и вой речи… Но тут-то ничего подобного просто не было! А было… было что-то…
Я видел, как Щусь, ласкаясь к Сане, со смехом переговорил с ним и ушёл по берегу, перекинув через руку штаны и что-то насвистывая. Санек, одевшись, посидел на коряге, глядя ему вслед, потом бросился в воду, в два взмаха пересёк ручей и выбрался на берег почти напротив меня.
Наверное, он прошёл бы мимо, но я его не пропустил. Меня подбросило с земли, как пружиной. Саня отшатнулся. Я вцепился ему в плечи, протащил перед собой вяло сопротивляющегося парня на два с лишним года старше меня — и впечатал его спиной в толстый ствол олеандра.
В первые несколько секунд Саня, ошеломленный нападением и тем, что не понимал, кто именно на него напал, не сопротивлялся (а я какой-то частью мозга, оставшейся холодной, отметил, что его легко могли бы убить) Но, увидев меня, выдохнул: «Ты?! Подглядывал?!» — и рванулся.
Чёрта с два. Да, он был старше, но даже на «нашей» Земле в последние год-полтора мы сравнялись в силах. Сейчас же мною двигала ещё и ярость. Я позволил ему податься вперёд, на меня, и, вдобавок дёрнув в том же направлении, обратным движением снова впечатал Саню в то же дерево — причём так, что он обмяк по настоящему и, мотая головой, лишь испуганно смотрел на меня.
— Убью! — выплюнул-выдохнул я, несколько раз тряхнув его. — Ты что делаешь, идиот, скотина?!
— Пусти, — Саня опомнился. Он не делал больше попыток вырваться, но смотрел спокойно. — Пусти, ключицы сломаешь. Больно.
Он не врал. Помедлив, я опустил руки, но корпусом продолжал закрывать Сане путь для ухода. Злость у меня внезапно почти прошла и, кажется, Саня это понял.
— Вот так вот, — тихо сказал он, по-прежнему не двигаясь. — Думаю, после того, что было у вас с Танюшкой, ты меня поймёшь…
Я ударил его. Хуком справа. Саню мотнуло вокруг древесного ствола, он сполз наземь, закрывая лицо локтем — и остался лежать неподвижно.
Я перешагнул через него и пошёл прочь от берега.

С тобой хоть однажды было такое?
Чтоб небо кружилось над головою,
Чтоб чёрные точки перед глазами
Метались огненными роями?
Чтоб воздух горло палил на вдохе,
Не достигая бьющихся лёгких,
И на лопатках прела рубаха,
Мокрая от безотчётного страха?
И ты сознаёшь: свалилось на темя
Такое, что вылечит только время,
Но в завтра тебе заглядывать жутко,
Ты хочешь вернуть прошедшие сутки,
Где было уютно и так тепло,
Где ЭТО ещё не произошло…
…Бывало? И длилось больше, чем миг?
Тогда ты Отчаяние постиг.

Игорь Басаргин

…Франсуа сидел недалеко от спящей Танюшки, держа на высоко поднятом колене клинок своей сабли. Он обернулся на мои шаги и молча смотрел, как я, подойдя, встал рядом.
— Не спится, — то ли спросил меня, то ли о себе сказал, то ли — всё вместе — Франсуа. — Послушай, ты не был в Карелии? Там и правда так красиво, как говорят?
— Не знаю, — рассеянно ответил я. — Мне там не приходилось бывать.
— Ясно… Ладно, как-нибудь потом побываю, — он встал, несколько раз, заложив одну руку за спину, рассёк воздух поющим сабельным клинком. — Я пойду с тобой на Нори. И ещё кое-кого позову по пути. Ты хорошо сказал о нас, французах. Может быть, мы и не такие рыцари, как принято о нас думать. Но мы хотим быть такими. Хотим, а это уже немало…

* * *

Я фехтовал с Андрюшкой Альхимовичем и Олегом Фирсовым — они просили ещё раз показать кое-какие защиты. Временами мне казалось, что вчерашняя ночь мне почудилась — и Саня, и Щусь вели себя совершенно как обычно. Так бывает — что-то очень страшное кажется нам нереальным…
Отряд Франсуа собрался тоже. У них наверху, в хижине, кто-то наигрывал на самодельной свирели простенький, но красивый мотив из нескольких повторяющихся нот. Солнце пекло беспощадно — потоки света, казалось, выливаются с неба ручьями расплавленного металла. Я машинально обратил внимание на то, что ровный южный загар начинает уже ложиться на тела ребят и девчонок. И Танюшка тоже была загорелая, тоненькая в поясе и смеющаяся — она вместе с Ленкой Чередниченко и Валькой Северцевой о чём-то разговаривала с двумя девчонками из компании Франсуа. Слышалась непередаваемая трескотня на чудовищной смеси из нескольких языков. Вот Танюшка показала корду, несколько раз ловко крутанула её в руке… Надо же, то ли об оружии заговорили…
Андрей «проколол» мою защиту и шлёпнул кончиком валлонки по плечу. И даже сам удивился, судя по выражению его лица.
— Ты что-то не в форме, — заметил он, проводя ладонью по мокрому от пота лицу.
— Вроде того, — кивнул я, отходя в сторону. Клинки продолжали звенеть. Арнис боксировал со Сморчём, Колька показывал какие-то приёмы.
Я должен был поговорить. Поговорить немедленно… с кем? Я рассеянно осмотрелся кругом — и увидел Вадима, который поднялся на склон холма снизу. Он нёс на плечах тушку косули, а шагавшая следом Наташка тащила в каждой руке по кабанёнку.
Я подождал, пока Вадим, свалив добычу, двинется обратно — к ручью, мыться. Наташка за ним, к счастью, не пошла. А вот я — пошёл. В конце концов — Вадим был не только моим другом, но ещё и лучшим другом Сани и познакомились они друг с другом на год почти раньше, чем со мной.
Вадим отмывался у ручья. Заметив меня, он весело сказал:
— Хорошая косулька! Я тут ещё в болоте таких зараз видел — вроде длинномордых бегемотов с клыками…
— Платибелодоны, — вспомнил я иллюстрацию в «Палеонтологии в картинках». — Честное слово, чертовщина тут творится необъяснимая. Их просто не может быть всех вместе — водяных слонов и косуль, например… Ты знаешь, что Саня гомосексуалист?
Ляпнул я это в отчаянье, просто не зная, как подступиться к теме.
Глаза Вадима не просто широко распахнулись. Даже не распахнулись — этому нет названия. Он упустил с плеча в ручей куртку, подхватил её, чертыхнулся, отбросил, словно обжёгшись. Потом спросил, поднимаясь:
— Ты что, мозги отоспал?! Или сбесился по весне?! А в морду, по-простому выражаясь?!
— А что от этого изменится? — спокойно поинтересовался я. — Он со Щусём… — я помолчал и выговорил, — …трахался. Вчера ночью.
Наверное, он бы всё-таки мне врезал. Если бы не знал, что у меня нет привычки врать. Его взгляд метнулся вправо-влево, словно он искал Саню, который опроверг бы это дикое, чудовищное обвинение. Конечно, никого рядом не был, кроме меня — а именно я это обвинение и высказал…
Вадим потряс головой.
— Неплохо ты меня приложил, — признался он. — Нокаутировал, если честно… — и сердито спросил: — А промолчать ты не мог?!
— Здра-ась! — удивлённо развёл я руками и добавил слова песенки из детского фильма: — Я не шкаф и не музей — хранить секреты от друзей!
— В данном случае — ты уж, пожалуйста, храни, — Вадим ожесточённо сплюнул в сторону. — Не хватало ещё, чтобы об этом растрепали по нашей компании!.. Нет, но… — он не договорил — мерзко и удивительно сложно выругался, я удивлённо посмотрел на него, а потом сказал:
— Да я-то промолчу. Я не об этом… — я присел на камешек, задумчиво проводил взглядом парочку стрекоз над водой, занятых тем, что я в раннем детстве называл «брачной игрой». — Что нам делать-то дальше? В смысле — а если Саня и дальше свою деятельность будет разворачивать? Э… на других?
Вадим присел на берегу, начал остервенело тереть руки песком. Потом тихо сказал:
— Не знаю… На кого он в первую очередь может… ну, кинуться?
Я засопел. Если честно, мне не приходило в голову рассматривать окружающих меня с такой точки зрения. Какие тут критерии? Как с девчонками? Ирка Сухоручкина красивая. Ленка Черникова — симпатичная. Наташка Бубнёнкова — так себе. Танюшка — это Танюшка. Созерцая спину Вадима, я попытался — умное слово! — экстраполировать это видение на парней, хотя это было смешно и как-то неловко, словно я сам был… «небесного» цвета.
Север — красивый. Серёжка — симпатичный. Андрюшка Альхимович — так себе. А Щусь…
— Нет! — уверено выпалил я. Вадим обернулся:
— Что «нет»?
— Нет, — кивнул я. — Я был неправ. Никого больше Саня не тронет.
— И на каком основании такие выводы? — Вадим встал, не сводя с меня глаз.
— На таком, — я помедлил. — На том, что Санёк любит Щуся, — меня невольно передёрнуло. — Уверен. Я всё видел и точно могу это сказать…
— Блядь, — задумчиво сказал Вадим. Посмотрел на меня и вздохнул. Потом вдруг добавил: — Знаешь, а я ведь хотел голосовать-то против этого похода.
— Интересно, — оценил я, ожидая продолжения.
— Мне понравилось, что ты решил быть рыцарем, — хмыкнул Вадим. — Знаешь, у меня такое ощущение, что я проживу тут довольно долго. И мне интересно посмотреть, что с тобой, Олег, будет дальше.
— Со мной? — нейтральным тоном выделил я. Вадим кивнул:
— С тобой. Я, если честно, удивился тому, как ты за дело взялся. Крутенько. Ещё осенью начал удивляться — до сих пор остановиться не могу. Мне тебя князем в шутку называть уже и не хочется.
— Спасибо…
— Пожалуйста, ради бога… Так что считай — мне просто хочется быть рядом с тобой. И увидеть, как ты падёшь в бою, накрыв собою свой палаш.
— Даже так? — хмыкнул я. Мне вдруг стало смешно. — Не знал, что я выгляжу таким чудным.
— Не чудным, — без улыбки возразил Вадим. — Совсем не смешным и не чудным. Иногда, если честно — страшным ты выглядишь, Олег. Как тогда, в феврале, на морском берегу…
— Помнишь, как мы убили медведя? — я подошёл, сел рядом, опустив руки к воде. — Ты. Я. Сергей. Помнишь?
— Конечно.
— Хочешь — ты будь князем.
Он хлопнул меня по плечу мокрой рукой:
— Не хочу, Олег. Но тебя поддержу всегда. И во всём… брат.

* * *

Ещё издалека стало слышно, как Игорь Басаргин под взрывы хохота бренькает на гуслях, а Север поёт:

— Как на Поле Куликовом
Засвистели кулики,
И в порядке бестолковом
Вышли русские полки.
Как дохнули — перегаром
За версту от них разит…
Значит — выпито немало,
Значит — будет враг разбит!

Слева наша рать,
Справа наша рать —
Хорошо с перепою
Мечом помахать!

Воевода красноносый
В ратном деле знает толк —
Через речки и покосы
Он повёл засадный полк…

Вокруг наших стояли ребята и девчонки Франсуа, тоже смеялись, подталкивали друг друга локтями — вперемешку с нашими. А Игорь уже сам запел, сам себе и аккомпанируя — что-то про вампиров, но тоже смешное и явно им самим сочинённое:

— …обнажает в лунном свете
Предлиннющие клыки
И кричит, хрипя при этом:
«Дайте выпить, мужики!
Самогонки, или водки —
Даже пиво подойдёт!..»
Полночь. Одиноко. Жутко.
Спит упившийся народ.

— Это всё смешно, пока поёшь, — покачал головой худощавый черноволосый мальчишка. — А на самом деле вампиры совсем не смешные.
Он говорил по-русски с лёгким акцентом.
— Да брось ты, — отмахнулся один из испанцев — в его исполнении русский звучал куда более странно, — опять за своё…
— Не за своё! — мгновенно завёлся черноволосый. — Я не вру, я их правда видел!
— Да иди ты… — отмахнулся испанец.
— Погоди, погоди, — вмешался Север, подкидывая на ладони метательный нож. — Ты что, хочешь сказать, что видел вампиров?!
— Он сейчас расскажет, — насмешливо заметила одна из девчонок. Черноволосый ощетинился:
— А ты не слушай! Я вон им собираюсь рассказывать!
— Да мне их и жалко, — вздохнула девчонка, — у них же уши от твоей лапши отвалятся.
Черноволосый засопел. Север похлопал его по плечу:
— Стой, не дуйся, рассказывай. Нам правда интересно. Про вампиров.
Наши поддержали его слитным гулом. Люди Франсуа ответили дружным стоном. Черноволосый мальчишка смерил их воинственным взглядом и начал, демонстративно обращаясь только к нашим:
— Я тут, кстати, на год дольше, чем эти обалдуи, — он мстительно улыбнулся. — Вообще-то я родом из Лупени. Это в Южных Карпатах, — значительно добавил он, осмотрев всех по кругу. — Знаете, что это за места?
— Знаем, — я увидел Танюшку, опиравшуюся на корду. — Горы недалеко отсюда. Тянутся на полторы тысячи километров…
— Подожди, Тань, — остановил её Север, — он не об этом… В тех местах где-то жил Влад Дракула?
— Влад Дракула, — торжественно кивнул черноволосый и несколько раз перекрестился. Кто-то хмыкнул, ещё кто-то засмеялся. — Влад Дракула, — повторил черноволосый настойчиво.
— Ты ерунду-то не лепи, — недоверчиво сказал Колька. — Дракула — это вампир. Из сказки.
— Коль, — поморщился я, — Дракула — это князь. В XV или XVI веке правил.
— Верно, — подтвердил черноволосый. — Дракула был князь. И вампир — тоже. Совсем не из сказки, в наших местах про него до сих пор хорошо помнят… Так вот. Мы тут оказались в двадцатером, поровну парней и девчонок. И сперва прямо там и обосновались — ну, в родных местах, мы же там всё знали… А весной у нас начали пропадать люди. Сперва одна девчонка. Потом девчонка и парень. И сразу двое парней, задержались на охоте — и всё…
— Негры, — отмахнулся Колька.
— Нет, — возразил Север, — они бы обязательно напали на лагерь…
— Да, — кивнул темноволосый. — Мы искали наших, но никого не нашли. Когда пропали те двое ребят, мы решили уходить. Часовые жаловались, что по ночам мучаются от того, что их разглядывают из темноты. Несколько раз те, кто возвращался в лагерь, припозднившись, видели какие-то… ну, тени, которые их преследовали, но не приближались. Вот тогда мы и решили уйти. И ушли, но за Железными Воротами на нас напали негры… Вот и всё.
— Да с чего ты взял, что это вампиры? — хмыкнул Колька. — Тут полно всяких древних животных. Может, это были они?
— Я видел вампиров, — просто и тихо ответил черноволосый. — Они даже спасли мне жизнь. Так получилось… Я уже сказал, за Железными Воротами на нас напали негры. Их было много. Меня и одну девчонку взяли в плен… — он повёл плечами. — Ну это ладно. Меня не убили. Оставили на утро. А ночью за неграми пришли. Их было пятеро. Я не спал и видел. Высокие, тонкие… то ли в плащах, то ли это были так сложены крылья… Негры не развели костров, и эти пятеро ходили между спящими — нет, скользили совершенно бесшумно — и перекусывали им горло. До сих пор помню — ходят, нагибаются, кусают. Я наверное от страха сумел вывернуть руки из верёвок, отполз в сторону на руках, свалился в какую-то ямку и там притих. Негров я не так испугался, как этих, — румынский мальчишка помолчал и добавил: — Они не пили кровь. Они просто убивали. И никто из негров так и не проснулся.
— Он не врёт.
Все обернулись на голос. Джек Сойер стоял чуть в стороне, опираясь на свой лук, и слегка улыбался, глядя мимо нас.
— Он не врёт, — повторил Джек, — и не выдумывает. Носферату существуют — ну, по крайней мере, в этом мире — точно. Чарли Виндзор и Нэд Кардиган убили одного на моих глазах, и было это как раз за Железными Воротами… не помню, сколько лет назад, но нашего Срединного Королевства ещё не было.
— Носферату? — переспросил кто-то из девчонок. — А что это?
— «Неумершие» в переводе с греческого, — пояснил Джек. — Только это ерунда. К людям они не имеют никакого отношения — это какая-то тупиковая ветвь эволюции. У них есть крылья, и они в самом деле умеют летать. В некоторых местах этого мира живут весьма странные существа, — он помолчал и повторил: — Весьма.
А я невольно посмотрел на пятно серого тумана — ближайшее было совсем недалеко, в лощинке. И вспомнил, как этот румын говорил: дважды у них люди пропадали попарно — девчонка с парнем и два парня… А что если вампиры — кем бы они ни были — тут ни причём? Что если кто-то просто нашёл способ вернуться, от которого смог отказаться я?
Меня передёрнуло. И я заметил, как тревожно смотрит на меня Саня. Он наверняка думал, что я размышляю о нём.
Но я и правда пришёл сюда поговорить с ним… Мысли о вампирах и тумане вылетели у меня из головы. Я сделал Сане знак глазами и отошёл сам.
— Чего ты хочешь? — тихо спросил он, подходя.
— Саня, — начал я и сам удивился своему жёсткому голосу, — мне неохота знать, какого чёрта ты развлекаешься таким диким образом. Но я хочу знать другое: ты изнасиловал мальчишку, когда у вас это было в первый раз?
— Это не твоё дело, — зло сказал он, но я преградил ему путь, когда он хотел уйти:
— Ошибаешься.
— Нет, — с ядом сказал Саня. — Я, может быть, и пидор, но я не сумасшедший. Мне давно хотелось его отыметь, но я и в мыслях не держал его насиловать. Тогда, в феврале, ему было плохо. Я приласкал его и предложил… и он согласился, а потом ему просто понравилось. В следующий раз он пришёл ко мне сам… У тебя всё?
— Нет, не всё, — возразил я. — Может, Щусю это и нравится. Но мы с тобой были друзьями, и я хочу предупредить тебя честно: если вздумаешь расширить сферу своей деятельности — я тебя просто убью.
Глаза Сани потемнели. Он положил ладонь на рукоять валлонки.
— Не стоит, — коротко приказал я. — И ещё учти. Я рассказал всё Вадиму.
Руки Сани вцепились мне в куртку на груди.
— Ты рассказал Вадиму?! — прохрипел он, и глаза у него были уже не просто тёмные — их переполняло бешенство.
— Я уже ударил тебя ночью, — тихо сказал я. — И не хочу бить снова.
— Ты — меня — бить, сопляк?! — выдохнул он. — Ты?! Да я тебя…
Вместо ответа я ударил его прямым правой в корпус — в солнечное. Саня переломился пополам, но тут же снизу вверх врезал мне апперкотом в челюсть — он тоже много чему научился. Девчонки завопили испуганно, что-то заорали парни. Я нанёс Сане свинг левой, подскочил ближе, добавил хук правой; его нога врезалась мне в колено, и нас растащили.
Странно, но и я и он мгновенно успокоились. Со всех сторон посыпались удивлённые и испуганные вопросы на тему: «Что вам понадобилось-то друг от друга?!»
— Мы поцапались из-за похода, — спокойным тоном объяснил я, снимая с плеча руку Сергея. — Всё в порядке. Мы всё-таки выступаем. Да, Сань?
— Да, Олег, — нейтральным тоном отозвался он.

Ветер воздвигнет громады седых облаков,
Чтобы навеки рассеять в лазури небес.
Выстроят зодчие замок на веки веков…
Годы мелькнут — на развалинах вырастет лес.

Двое клянутся в любви до скончания лет
И с упоением верят друг другу, хотя
Сдержат, не сдержат они свой красивый обет —
Кто это вспомнит каких-то полвека спустя?

Наша покорность судьбе, или споры с судьбой,
Духа порывы и жизни размеренный труд,
Страсть, и надежда, и вера, водившая в бой —
Пыль на ветру. Мимолётная пыль на ветру…

Чёрная вечность безлико глядит мимо нас.
Мчатся песчинки — гордыня, веселье и страх,
Мчатся, мерцая, и гаснут в положенный час…
Скоро утихнет и ветер, вздымающий прах.

Совести груз (ибо каждый успел нагрешить!),
Кривда и правда, венец или бремя оков,
Суетный скарб или чистые перлы души —
Всё это тени плывущих в ночи облаков…

Наги войдя, мы окончим свой путь налегке.
Разницы нет между тем, кто взыскует небес —
Или всю жизнь копошится, как червь в нужнике…
Пыль на ветру… Или разница всё-таки ЕСТЬ?!.

Игорь Басаргин

* * *

Всё-таки весьма нудное занятие — идти, если это не прогулка по собственному желанию, а средство передвижения. Даже если кругом весна. Даже если кругом вообще Греция и в частности очень красиво.
— А что это за гора? — поинтересовалась догнавшая меня Наташка Мигачёва, кивая на величественный пик, поднимавшийся прямо по курсу — широкий, укрытый до половины ковром свежей весенней зелени, а дальше расчерченный тёмными изломами. Самую вершину, рисовавшуюся в бирюзовом безоблачном небе, венчала ослепительно-белая снеговая шапка.
— Знаешь, — заворожённо сказала Танюшка, — по-моему, это — Олимп.
— Да, это Олимп, — подтвердил один из ребят Франсуа.
— Гора богов! — вырвалось у меня, и я невольно остановился, восхищённо рассматривая прославленную гору.
— Гора богов, — Франсуа, голый по пояс, подошёл ко мне и указал в направлении горы. — Завтра утром переправимся через Пиньос. Потом ещё два дня — и окажемся на оконечности полуострова. А там рядом Спорады.
— Ты говорил — к нам кто-то ещё присоединится? — я смахнул со лба пот. Франсуа кивнул:
— Да, и как раз здесь. На склонах Олимпа обосновался Тезис Фарискос со своими ребятами и девчонками. Он-то как раз готов воевать против Нори — итальянец убил его девчонку, просто сил было маловато у одного…
— Олег! — крикнул Андрюшка, стоявший в полусотне метров впереди. — Наши дозорные!
Игорь Басаргин и один из мальчишек Франсуа, уходившие в передовой дозор, опрометью выскочили снизу, из-под холма.
— Негры, Олег, негры! — Басс подскочил ко мне, сжимая шпагу в руке. — Не меньше полусотни!
Я оглянулся на Франсуа.
Тот пожал плечами и обнажил саблю.

* * *

Двое негров прошли мимо меня — протопали широкие ноги, украшенные браслетами из перьев. Следом — ещё двое… эти остановились точно напротив меня, и я напрягся: увидели?! Догадались?! Сейчас приколют к земле ассегаем или ятаганом…
Нет, пошли дальше. Прижатое к земле ухо уловило слитный топот — идут.
Я трижды пискнул мышью. В узкую щёлку между землёй и краем накидки, сквозь былки травы, я видел приближающихся чёрных. Их было десятка три, не меньше, они шли во всю ширину тропки, срывая и нагибая без нужды листву и ветки. Чёрными отсветами блестело оружие.
Тридцать шагов. Двадцать шагов. Десять шагов.
— Рось!!!
Левой рукой я отбросил накидку, одновременно вскакивая на колено и взмахнув рукой. Передний негр схватился за маску и рухнул на спину, под ноги шарахнувшимся товарищам — нож попал ему в глаз; ещё кто-то упал накрест с ножом в затылке; наискось — так же, на колене, — стоял Олег Крыгин, а его топор уже торчал в спине падающего негра…
Ага — четверо из передового дозора бегут обратно — добро пожаловать! Арнис и Сашка Бубнёнков прыгнули мне за спину, о тылах можно не думать — вперёд!!!
— Рось!
Навстречу — вой, скрежет и визг…
Над верхним краем щита — молниеносный укол сверху вниз. Дага перехватывает и отбрасывает чужой ятаган; удар палаша отбивает в сторону летящую толлу — рраз! А разойтись у вас не получится, кусты не дадут… а нам очень даже неплохо — за кустами мелькнула фигура Игорька Летягина, атакующей змеёй метнулся кистень, с коротким стуком проломив затылок одному из моих противников. Потом Сморч выскочил на тропинку, с низким угрожающим воем перекидывая в руках топор. Один из двоих оставшихся негров повернулся к нему, закрываясь щитом и размахивая ассегаем. Против меня тоже остался один — со щитом и ятаганом. Первый — тот, которого я ударил палашом — был мёртв, я угодил ему точно между ключиц. Тот, которого «ошарашил» Сморч, тоже не двигался — ремень кистеня шёл от его окровавленной головы, и убитый был похож на робота, выключившегося из-за обрыва кабеля.
«Поединщиков», как говорили наши предки, среди негров я не встречал, и мой последний противник не был исключением. Он скалился из-под маски, ухал, хрипел, размахивал ятаганом, как вентилятор… и отступал, пока не упёрся в кусты спиной.
— Настало время умирать, — не смог я удержаться от красивых слов, хотя знал: негр не поймёт. Мой палаш лёгким движением обвил ятаган негра невидимой спиралью… его клинок вместе с рукой перестал повиноваться хозяину и рванулся в сторону… дага вошла снизу вверх под щит, в пах — и повернулась в теле.
Негр рухнул к моим ногам и с воем начал корчиться у них.
Сморч тоже «закончил», и мы плечом к плечу бросились в драку. Рубка шла вовсю — негров было втрое больше, но на тесной тропе они не могли нас обойти, а Танюшка, Ирка Сухоручкина и Валька стреляли по ним сквозь листву из аркебуз — даже за шумом боя было слышно, как пули щёлкают по металлу и кости.
Навстречу мне, хромая, выбрался Андрюшка Соколов — он улыбался и опирался на меч. Левое бедро спереди у него было рассечено. К нему тут же бросилась Ленка Черникова; я ввинтился в драку.
Все рукопашные свалки похожи друг на друга, как счастливые семьи — я это много раз отмечал. В тесноте все толкаются, ожесточённо колют и рубят по мере возможности, и ни о каком фехтовальном искусстве речи быть не может. У меня выбили дагу (ятаган мой противник потерял вместе с ней, а через миг — потерял и жизнь; я проколол его насквозь в грудь), и я отбивал (точнее — отводил) удары перчаткой. В какой-то момент высоченный негр ударом щита сбил меня наземь, но я принял его животом на выставленные ноги, а в следующую долю секунды он уже валился с финкой Севера в ухе. Мне помогли встать на ноги.
— Ты что падаешь?! — засмеялся Вадим. С его бастарда стекала кровь.
— Ноги подкашиваются, — буркнул я. — Пора заканчивать.
— Да почти закончили уже, — кивнул Вадим и локтем вытер пот со лба. — Интересно, как там у Франсуа? Я посмотрю?
— Глянь, — кивнул я, поднимая свою дагу. — Эй, ещё раненые есть?!
— Бескровный удар по голове ранением считается? — осведомился Игорек Мордвинцев, придерживавший левый висок рукой. — Больно вообще-то… Древком копья огрели…
— Освобождение всё равно не получишь, — я поближе рассмотрел его висок. — Свободен.
— Что с человеком власть делает, — осуждающе покачал головой Игорёк. — Ой, больно!!!
— Что с Андреем? — я подошёл к Ленке, возле которой уже стояла и Олька Жаворонкова. Она мне и ответила:
— Глубокое ранение. Идти ему не стоит.
— Да смогу я! — Андрей попытался встать, но Олька нажала ему на плечо и сказала категорически:
— Я не сказала «не сможешь», я сказала «не стоит».
— Медицина произнесла своё веское слово, — развёл я руками. — Останешься в лагере у этого Тезиса…
— Ч-чёрт… — процедил Андрей и, безнадёжно махнув рукой, отвернулся. Ленка, присев рядом с ним, начала негромко утешать.
— Заманали эти негры, — сообщил, подойдя ко мне, Олег Фирсов. — Толпами под ногами путаются. Прямо как тараканы.
Вернулся Вадим. Франсуа тоже расправился с аръергардом без потерь и уже успел встретить нескольких человек Тезиса — те тоже выслеживали негров.

* * *

Жилище греков (так я их стал про себя называть, хотя, конечно, там были не только греки) пряталось в лавровой роще, теснившейся на скальном выступе, куда вела обрывистая тропа. Несколько пещер, переходивших одна в другую, давали неплохой приют почти трём десяткам человек вот уже третий год.
Мы втроём разожгли костёр на склоне над пещерой и вот час тому как неспешно беседовали друг с другом. У меня было шестнадцать бойцов, у Франсуа — четырнадцать, у Тезиса — восемнадцать. Всего — сорок восемь. По словам грека, у Нори было не больше двадцати бойцов, но его остров представлял собой настоящую природную крепость.
— Здесь пляж, — чертил в песке палочкой Тезис. В медных волосах грека горели тяжёлые металлические искры. — Остальной остров — это плато, метров пять высотой, по краю — вал. А вот с этой стороны — двадцатиметровый пик. На него тропинка только с одной стороны, а внутри — пещеры, вот он там и обосновался. Его несколько раз выкурить пытались. Не вышло.
— Знаем, — я подкинул в огонь хвороста. — Значит, плохо думали.
— Хорошо думали, — без обиды возразил Тезис и вздохнул. — Укрепился он здорово. Наверное, тоже неплохо думал.
— Предлагаю завтра, — Франсуа с хрустом потянулся, — дать всем, в том числе — и себе день отдыха. А послезавтра выйти в поход — на месте решим, что делать. Тез, если наши девчонки останутся с твоими — ты не сочтёшь, что мы решили захватить ваше милое обиталище?
— О чём разговор… — указал Тезис вниз, на пещеру, широким жестом гостеприимного хозяина.
— Оставить девчонок — хорошая мысль… — пробормотал я. — И трудновыполнимая…
— Твоя зеленоглазая не захочет оставаться? — хмыкнул Франсуа. — По ней видно, что эта… как её, богиню охоты, Тез?
— Диана, — рассеянно ответил тот. Франсуа снова потянулся и встал:
— Ладно, пойду-ка я спать… Вы тоже не засиживайтесь. И не шалите, малыши, особенно — с огнём…
Он ушёл вниз. Я проводил взглядом растаявшую в ночи фигуру и спросил грека:
— Правда, что Нори убил твою девчонку?
— Да, — ответил он из-за пламени.
— Просто так?
— Ему не нужны причины. Он держит рабов, и Стефании ещё повезло. Это было недалеко отсюда, на побережье. Она собирала мидии. Ребята видели — прямо на их глазах напали, выплыли на лодке и, когда она выхватила шпагу, то просто застрелили её из арбалета. Один из его людей, я знаю — кто. С носа лодки и застрелил. И тут же отплыли…
— Ясно… — я вздохнул. — Моя девчонка тоже едва не погибла. Её захватил такой же, как этот Нори… только совсем сумасшедший.
— Ты поэтому решил вмешаться в это дела? — полюбопытствовал Тезис.
— Поэтому. И ещё много почему, долго рассказывать… — я помедлил и решился: — Видишь ли, Тезис. Я хочу попробовать знаешь что? Попробовать сражаться за справедливость. Глупо, да?
— Нет. Думаешь, ты один такой? Ничего подобного, так что особо не гордись — ты не первооткрыватель… Правда знаешь — они все плохо кончают.
— Все? — уточнил я.
— Практически, — честно подумав, ответил Тезис. — Хотя и не стопроцентно… Ты умеешь читать по-немецки?
— Понимаю-то еле-еле, — признался я. Тезис задумался, тряхнул кудрями:
— Всё равно. Я тебе сейчас отдам одну штуку. Может быть, когда-нибудь разберёшься. Я бы и сам тебе перевёл, — он поднялся на ноги плавным движением, — но не хочу.
— Давай, — слегка удивлённо согласился я.
Грек исчез в темноте. Я откинулся на пахучий вереск и стал просто смотреть в звёздное небо. Если честно, я не думал ни о предстоящих боевых действиях, ни о непонятном «подарке» от Тезиса… Думал просто о красивом небе. И, кажется, заснул, потому что Тезис возник из ниоткуда — сидел рядом и слегка потряхивал меня за плечо:
— Спишь?
— Да так, отключился, — я сел, скрестив ноги. — Что ты хотел подарить-то?
— А вот, — он, не садясь, протянул мне блокнот.
Такими бывают старинные книги — пухлые и в то же время лёгкие. Наверное, зависит это от качества бумаги, клея, а ещё от того, что переплёт — из настоящей кожи. Блокнот был именно таким — пухлым и лёгким, примерно в две моих ладони размером. Кожаная обкладка обложки по краям и на углах отслоилась. Тиснение — похожее на знаменитый скандинавский «звериный» орнамент — очевидно, когда-то было пробито золотом, но позолота стёрлась почти везде, кроме резких углублений. И всё-таки я различил на обложке силуэт орла. Примерно так вырезанный, как у нас вырезали разные буквы и символы на обложках «общих» тетрадей при помощи половинок бритвенных лезвий… Кривоклювая птица распростёрла крылья, сжимая в когтях обвитую туго сплетённым венком свастику.
— Я нашёл его в пещере, когда мы тут обосновывались, — объяснил Тезис. — Он был зарыт в сухой песок и хорошо сохранился…
Я машинально кивнул, открывая легко скрипнувшую, словно на деревянных петлях, обложку. С обратной стороны в неё была врезана необычайно чёткая чёрно-белая фотография: девчонка лет 14–15, красивая, белокурая, одетая в майку, короткую плиссированную юбку, гольфы под колено и лёгкие туфельки, держала на отлёте теннисную ракетку и улыбалась, как всегда улыбаются, позируя для фотоснимков. Фотография была подписана чернилами, от времени порыжевшими, но обрётшими неестественную чёткость. Однако, подпись я так и не разобрал — и дело было даже не в том, что написано по-немецки, просто почерк был очень вычурный, с завитушками и росчерками. Кстати, весь дневник был написан именно таким почерком — а это оказался именно дневник, числа я вполне разбирал, и они относились к 40–48 годам нашего века. Постепенно записи становились всё убористей, в конце оставалось несколько чистых листов. Пробежав пальцами по обрезу листов, переворачивавшихся с сухим шелестом, я натыкался на рисунки — сделанные карандашом, как и все записи, но очень чёткие, чем-то похожие на рисунки Олега Крыгина. В самом начале был нарисован мальчишка моих лет: весело прищуренный, с короткой стрижкой вроде бы светлых волос (только впереди длинный чуб), возле вздёрнутого курносого носа — россыпь веснушек, губы раздвинуты в улыбке, на подбородке ямочка. Шею поверх расстёгнутого ворота рубашки охватывал чёрный галстук. Ниже было подписано, и я разобрал: «Ich, Lotar Brunner». «Я, Лотар Брюннер»… Потом — рисунок какого-то плаца, выстроились мальчишки в форме (в шортах, на поясах — кинжалы), развевается большой флаг со свастикой… Портрет Гитлера, но не карикатурный, к которым я привык; на этом Гитлер выглядел полубогом с пронзительным взглядом мудрых глаз — чем-то напоминал Ленина, как ни странно… Снова мальчишки — фехтуют без масок на какой-то лужайке, несколько пар… Спортивные занятия — гимнастика на хорошо обставленном плацу под руководством подтянутого инструктора в форме… Ага! Вот! Негр. Рисовали явно с убитого. Зарисовки оружия негров — это, кажется, уже здесь… Несколько человек сидят на камнях — на разном уровне, одеты почти так же, как мы, в руках и на коленях держат разное холодное оружие… Портрет девчонки — не той, что на фотографии, но всё равно очень красивой… Голые мальчишки бесятся в ручье… И ещё довольно много неуловимо знакомых зарисовок здешней жизни.
Последнее слово в дневнике Лотара Брюннера я разобрал. Оно было написано отдельно. Больше того — я знал его, это слово.

«Гехаймэ».
«Тайна».

Мелодии цветов, затерянных вначале…
Я помню эти ноты, похожие на сны.
Скажу вам, как Любовь с Бродягой обвенчалась —
Связали их дороги, хрустальные мосты.

«Прекрасная Любовь, нам праздновать не время!
Багровые закаты пылают над рекой!
Идём скорей туда, где ложь пустила семя
И нашим миром правит уродливой рукой!

Прекрасная Любовь, там ждут тебя живые!
Так дай себя увидеть тем, кого ведут на смерть!
Там по уши в грязи — но всё же не слепые…
Дай разум им, свободу, дай чувствам не истлеть…»

Прекрасная Любовь влетела птицей в город —
И… плакал, видя Чудо, очнувшийся народ!
Трон Зла не устоял. Бежал разбитый ворог!..
…Да жаль — погиб Бродяга у городских ворот…

Юрий Шевчук

…Танюшка поднялась снизу. Она была босиком, в подвёрнутых штанах и небрежно зашнурованной безрукавке.
— Не спишь? — она опустилась на груду хвороста. — А я тебя искала, искала…
— Нашла? — улыбнулся я.
— Нашла, — она удовлетворённо вздохнула и, взяв меня под локоть, привалилась виском к плечу. — Наконец-то я тебя нашла…
— И я тебя нашёл, — я коснулся её волос. — Поэтому ты завтра останешься здесь. Со всеми.
Танюшка окаменела. Отстранилась.
— Я за полсотни шагов попадаю в щель их маски, — тихо сказала она.
— Аркебузу отдашь кому-нибудь из ребят, — безжалостно добавил я. Танюшка несколько секунд помедлила, потом жалобно сказала:
— Раньше бы я начала на тебя орать. Теперь — не могу… Я отдам аркебузу, я всё сделаю, я буду твоей рабыней, только вернись, вернись… вернись!!!
— Что ты? — я вновь обнял её. — Я вернусь.
Танюшка обмякла под моими руками. Тихо сказала:
— Они жили долго и счастливо и умерли в один день… Пускай недолго, лишь бы счастливо — и в один день. Да?
— Мы ещё поживём, — спокойно сказал я. И, протянув руку, начал, глядя ей прямо в глаза, распускать шнуровку у неё на груди. Танюшка ответила спокойным, чуть насмешливым и любящим взглядом. — Жизнь — игра. И смерть — игра. Ведь так?
— Не так, — покачала она головой. — Жизнь — вещь серьёзная. Даже здесь. Особенно здесь… Ну что ты путаешься в шнуровке? Я специально не дошнуровала, неужели неясно?
— О, вот как, специально? — хмыкнул я, садясь удобней. — Ла-адно… Симпатично, и даже очень.
— Нахал, — заметила Танюшка, обнимая меня обеими рукам за шею. — Что там симпатичного? Купальничек у меня был симпатичный, но он, кстати, долго жить приказал. Совсем я одичала. Мне бы сейчас в галантерею. И денег. Знаешь, у меня четвертной остался в тумбочке лежать.
— Не остался, — заметил я. — Ты его давным-давно потратила…
Моя рука плавно, нежно гладила груди девчонки, и я чувствовал, как под пальцами тяжелеют, твёрдо набухают соски. Это было уже так привычно, и не хотелось верить, что первый раз я делал это совсем недавно, и не хотелось думать, как же я жил до этого… Наверное — никак. странно, но я не боялся потерять Танюшку. Я твёрдо знал, что не дам ей умереть раньше себя. а после моей смерти мне уже будет всё равно.
Я сидел без куртки. Твёрдые горячие ладони Танюшки плавно и сильно массировали плечи. У неё всегда были крепкие пальцы гимнастки, и это нажатие ощущалось необыкновенно приятно. Потом ладони опустились на мою грудь, а я скользнул руками на бока девчонки и замер, полузакрыв глаза и улыбаясь.
Чьё-то присутствие заставило нас вскинуться. Я рванул из ножен, лежавших рядом, палаш, вглядываясь в темноту. Танюшка быстрым движением выхватила из-за спины кинжал.
Пляшущий свет костра обрисовал тёмную фигуру, рыжими искрами зажёгся на каштановых волосах, одел медью узкое лицо. Танюшка, ойкнув, уронила кинжал и скрещёнными руками прикрыла грудь. Я чертыхнулся:
— Джек?!
— Прошу прощенья, — англичанин был босой, в одних кожаных штанах, но на поясе висел кортик. — Я увидел, что Татьяна ушла ночью одна и забеспокоился. Ещё раз прошу прощенья.
Он повернулся и так же бесшумно канул в ночь. Мы с Танюшкой посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись.
— Он что, к тебе неравнодушен? — в шутку спросил я… и вдруг сам обеспокоился: — Тань?!.
— Наверное, да — кивнула она, но так, что все мои подозрения растаяли. — Он настоящий джентльмен. И очень несчастный…
— Танюшка, — проворчал я, потянувшись к ней, — смотри. В случае чего — убью его, тебя и себя. правда, не знаю, с кого начну…
— Ой-ой-ой, какой грозный… — мурлыкнула она, подаваясь навстречу. — Может быть, сейчас и начнёшь убивать? Нас, наверное, больше никто не побеспокоит?
— Думаю, что нет, — заметил я, активно начиная раздёргивать ремень на старых Танюшкиных джинсах.
— Ого, как заторопился, — продолжала мурчать она, наклоняясь чуть вбок и привставая. — Убивец… — добавила девчонка со смешком.
Дальше ничего особо членораздельного ни она, ни я не говорили.

* * *

Наверное — по крайней мере, мне так показалось в какой-то момент — в пещере все должны были проснуться. Потому что стонами на этот раз дело не ограничилось — Танюшка вопила так, что у меня заложило уши. Я, по-моему, тоже не отставал — во всяком случае, охрип, что обнаружилось уже позже.
— Убил? — поинтересовался я, валяясь рядом.
— Ой уж, — ответила она из полутьмы. — Я бы ещё могла.
— Ну — извини, — покаянно развёл я руками и потянулся. — Пошли, Тань?
— Не пойду я никуда, — отказалась она. — Тут заночую.
— Не выйдет, — поднявшись, я довольно легко поднял её на руки. Ощущение — непередаваемое. Татьяна, улыбаясь, приткнулась к моему плечу, потом попросила:
— Поставь меня, мы что, голые пойдём?..
…Джек сидел у огня — в одиночестве. Тезис, как гостеприимный хозяин, выставил часовых сам, а нам предложили просто отдыхать. Так что это было странновато.
Но не удивительно.
Я присел рядом, придвинув ноги — если честно, замёрзли и набились — к огню. Помолчал, спросил:
— Слушай, ты когда босиком привык ходить?
— На третий год, — не удивился Джек. — По-моему, да, на третий…
— А ты таких ребят не знал, — я напряг память, но вспомнил только двоих: — Макс Одер и Питер Седжвик?
— Знал, — так же спокойно ответил он. — Это наши, англичане, только попали сюда позже, когда всё уже рухнуло. Они были где-то на востоке… Ты что, виделся с ними?
— Погибли в мае 85-го, — ответил я. — Они и ещё один… забыл, ирландец какой-то.
— Генри О'Нэйл, — определил Джек. — Скорее всего… Они вместе ходили… Значит, погибли. Ну что ж… А что ты мне хотел сказать?
— Джек, — напрямую начал я, — Таня — моя девушка. Только моя. И если она нужна тебе, то вставай и пойдём драться. Насмерть. Но даже если ты победишь — не факт, что она станет твоей после этого.
Англичанин довольно долго молчал. Потом тихо сказал, глядя в огонь:
— Я не буду причиной вашего разлада. Ты мне нравишься, князь. Слишком нравишься, чтобы портить тебе жизнь.
— Хорошо, — отсёк я. — Теперь вот ещё… Если вдруг случится так, что я не вернусь из этого похода… или ещё откуда-то… Вот тогда, Джек, не дай Танюшке остаться одной. И в первую очередь посмотри, чтобы она не вздумала уйти следом за мной. Ей может стукнуть в голову такое.
Вот на этот раз он удивился. Даже, пожалуй, обалдел. Уставился на меня, недоумённо моргая, потом наконец выговорил:
— Но послушай… почему просишь меня?! У тебя хорошие друзья…
— Хорошие, — кивнул я. — Но они должны думать и о себе. И о своих девчонках. А ты сможешь думать только о ней.
Джек помедлил. Достал из ножен меч и поднялся. Постоял. Я наблюдал за ним снизу вверх. Джек медленно опустился на колено и протянул мне бастард, держа его на ладонях обеих рук и глядя мне прямо в глаза:
— Клянусь, — отчётливо произнёс он, — пока я жив — я буду твоей девушке надёжным щитом и другом. Только другом, князь.
Я коснулся его меча. Джек поймал им лежащие ножны, вбросил в них оружие и сел.
— Принц Чарльз — какой он был? — поинтересовался я. Джек снова немного удивился, но ответил охотно:
— Да каким… Храбрым. Скрытным. И никогда никому ничего не прощал. Он был хорошим вождём и… королём. Вот и всё. Друзей у него не было. Вождю трудно иметь друзей.
— Да, трудно, — задумчиво согласился я. И, поднявшись, собираясь идти спать, убеждённо повторил: — Очень трудно, Джек.

* * *

Утром, ещё до того, как мы проснулись, неожиданно прошёл весенний дождь — бурный, шумный и короткий. Я слышал сквозь сон, как он лупит по камням и листве, шумит по скальному карнизу над входом. Потом кто-то спросил по-французски (а я понял сквозь сон): «Кончился?» — и чьё-то утвердительное бормотание.
Вставать я не спешил — наслаждался балдёжным состоянием, этими негромкими разговорами, дыханием Танюшки рядом. Кстати, подумал я, а у нас уже все спят рядом со своими девчонками… а Щусь с Саней?
Утренний покой накрылся никелированным тазиком. Я сел, тем же движением подогнув ноги.
Да, Щусь спал возле Сани. Само по себе это не выглядело чем-то странным (вон и Олег Фирсов с Бассом валяются рядом, перепутавшись ногами и руками). Если не знать, что к чему.
Я мысленно даже не сплюнул — смачно харкнул. И потянулся за туфлями.

* * *

Сколько раз я это видел — в кино, когда солдат уходит на фронт, прощается с девушкой, и это прощанье длится, длится, и ни он, ни она не могут найти в себе силы его оборвать.
Меня всегда раздражали эти куски фильмов, потому что — по моему мнению — они мешали воспринимать течение событий. А оказывается, что я просто-напросто был дурак и не лечился, потому что уже десять минут стоял, держа ладони Танюшки в своих, сжав их перед грудью.
И не мог уйти.

Тёплое место — но улицы ждут
Отпечатков наших ног.
Звёздная пыль
на моих сапогах.
Мягкое кресло, клетчатый плед,
Ненажатый вовремя курок —
Солнечный день
в ослепительных снах!

Группа крови
на рукаве,
Мой порядковый номер
на рукаве!
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве…
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне
удачи.

Есть чем платить — но я не хочу
Победы любой ценой.
Я никому не хочу
ставить ногу на грудь.
Я хотел бы остаться с тобой.
Просто — остаться с тобой.
Но высокая в небе звезда
зовёт меня в путь!

Виктор Цой

— Я пошёл, — вздохнул я и, отпихнув локтем рукоять палаша, последний раз сжал ладони Танюшки и зашагал по тропинке вниз.
Я уходил не последним. Меня широкими шагами нагонял Север, придерживая на бедре шпагу, а ещё несколько человек — изо всех трёх отрядов — по-прежнему стояли возле пещеры с девчонками.
— С Кристинкой попрощался, — печально сказал он, подлаживаясь под мой шаг. — Плохо мне как-то, Олег.
— Угу, — буркнул я. Север вздохнул. Его тонкое (аристократическое) лицо стало задумчивым, он вдруг пропел негромко:

— Я пока ещё
живой…
Жизнь моя — как ветер,
Кто там меня встретит,
На пути домой…

— Не замечал за тобой страсти к русским народным песням, — удивился я.
— Я за собой её тоже не замечал… Однако вот. Что-то другое не поётся, — пожал он плечами под своей кожанкой.
— Угу… — повторил я. — Как там у тебя? — я помедлил и напел, как всегда, фальшивя:

— Жизнь моя — как ветер,
Кто там меня встретит,
На пути домой…

Оглянувшись, я увидел, что Танюшка стоит с поднятой рукой на верху тропы.
Прямо в пронзительно-голубом небе.

* * *

До вечернего привала оставалось не так уж много, и мы с Сергеем пристально посматривали по сторонам, выглядывая место для бивака среди всей этой сумасшедшей зелени. Под вечер в головной дозор я напросился сам — все устали, а у князя есть интересное право: в таких случаях брать самое трудное на себя. Сергей пошёл со мной, потому что знал эти места по зимнему рейду. А ещё потому, что он был мой друг.
— Вон там хорошее местечко, — Сергей указал палашом. Я вгляделся — примерно в километре от нас (по прямой, впереди начиналась лощина) две поднимающиеся над зеленью жёлто-серые скалы сходились буквой Л.
— Да, неплохо, — согласился я. — ну что, подождём наших?
— Что-то… — Сергей подёргал ноздрями. — Слушай, дымом пахнет.
Я принюхался и кивнул. Действительно, слегка пахло сухим дымом, от хороших дров. Мы быстро обежали глазами окружающее, но самого костра или дыма видно не было. И тем не менее Сергей уверенно сказал:
— Они там, — и указал на скалы.
Я молча согласился с ним. Те, у кого хватило ума развести бездымный костёр, наверняка выбрали и самое удобное место для ночлега — то, которое бросилось в глаза нам.
— Негры? — предположил Сергей. Я пожал плечами и предложил:
— Посмотрим?
— Пошли, — коротко кивнул Сергей.
Мы убрали палаши и, на ходу доставая даги, тихо начали спускаться в лощину…
…По дну, в зарослях, тёк тихий и чистый ручей. Сергей присел на колено, с усмешкой показал мне следы, оставленные на берегу — плоские следы сапог без каблука, шитых без различия ноги. Следы ещё не полностью заполнила вода.
— Мальчишка, — тихо сказал он. — Совсем недавно спускался… Это не негры.
— Странно-о… — протянул я, — очень тихо. Такое впечатление, что они засаду устроили; тогда зачем костёр? Пошли всё-таки глянем.
Противоположный берег оказался круче того, по которому мы спустились, поэтому мы карабкались долго — лезть-то надо было тихо. Потом нам попался резко выступающий каменный карниз. Я пошёл в обход справа, Сергей — слева.
Подтянувшись за ветку оливы, склонившейся над выступом, я выбрался на камень. И буквально нос к носу столкнулся с человеком.
Сергей был прав — это оказался мальчишка. Чем-то похожий на Вадима (только черноволосый) — такой же круглолицый, не очень высокий, но широкоплечий. Одетый в кожаные штаны и низкие сапоги с ремнями, он, очевидно, стоял и прислушивался — не видя, но слыша меня, — когда я выскочил перед ним, он отскочил и выхватил из-за голенища длинный, плавно изогнутый нож, выставив перед собой безоружную левую руку с растопыренными и согнутыми пальцами. Я вытолкнул в руку дагу, которую сжимал в зубах. Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга и не двигаясь. С другой стороны на каменный карниз выбрался Сергей; бесшумно ступая, пошёл сзади к мальчишке, но между нами и им на камень соскочила рослая белокурая девчонка — тоже в коже, босиком, но с длинной шпагой в руке; синеватое лезвие описало шипящую «восьмёрку» и закачалась, словно гадюка перед броском. Сергей, мгновенно прикрыв живот и грудь рукой с дагой, выхватил палаш.
— Стоп, стоп, — быстро сказал я. — Мы свои, вы свои. Все свои.
— Русские? — спросил мальчишка, но не оглянулся и не опустил засапожник, явно отточенный, как бритва.
— В основе своей, — ответил я и, нарочито медленным движением убрав дагу, показал пустые руки. — Мы не враги.
— Откуда нам знать, — девчонка говорила по-русски, но с гортанным немецким акцентом, — может быть, они люди Мясника?
— Нет, фроляйн, — на плохом немецком возразил Сергей, тоже убирая палаш, — мы не имеем отношения к Нори Пирелли. Мы наоборот — вроде как идём на него походом.
— Вильма, убери шпагу, — сказал темноволосый тёзка моего дружка. — Сейчас разберёмся.

* * *

Судьбы Сергея Лукьяненко, нашего, советского парнишки из Алма-Аты и австриячки Вильмы Швельде были, в общем-то, неинтересными и обычными. Сергей со своими друзьями попал сюда с Медео два с небольшим года назад, Вильма — из Альп вот уже шесть лет. Прошедшей зимой негры разбили друзей Сергея в Молдавии, а товарищей Вильмы — на юге Италии. Остатки отрядов встретились в Югославии, но в марте и эту небольшую группку почти полностью перебили. Вильма и Сергей спаслись чудом и добрались сюда, но интересным было то, что напали на них в Югославии не негры, а как раз ребятки Мясника! Так что новенькие присоединились к нам с закрытыми глазами. Я лично был только рад появлению ещё двух бойцов. Вильме, правда, Франсуа предложил было уйти к нашим девчонкам, но австриячка просто посмотрела сквозь француза, и тот отошёл…
…Было всё ещё тем вечером, когда наш отряд только собирался отправиться в поход — недалеко от пещеры Тезиса. Мы жгли костры и отдыхали. Было немного странно видеть почти сотню вооружённых мальчишек и девчонок, ходивших, лежавших, перекликавшихся, что-то певших, жевавших, смеющихся у нескольких костров. Чем-то это напоминало турслёт в особо романтических условиях.
Я аккуратно затачивал кусочком песчаника режущую кромку палаша, весело поглядывая по сторонам и прислушиваясь к тому, как Игорь Басаргин смешит собравшихся вокруг, читая на память филатовского «Федота-стрельца». Читал он, по-моему, даже лучше самого Филатова.

— Царь:
Али рот сабе зашей —
Али выгоню взашей!
Ты и так мне распугала
Всех заморских атташей!
Из Германии барон
Был хорош со всех сторон —
Но ты ж и тут не утерпела,
Нанесла ему урон!
Кто ему на дно ковша
Бросил дохлого мыша?!
Ты же форменный вредитель,
Окаянная душа!

Совершенно неожиданно вмешалась Наташка Мигачёва. Скорчив физиономию базарной торговки (что при её раскосых глазах и круглом плутоватом лице было довольно просто), она вступила сварливым голосом:

— Как же, помню! Тот барон
Был потрескать недурён!
Сунь его в воронью стаю —
Украдёт и у ворон!
С виду гордый: «Я! — да, — Я!»,
А прожорлив — что свинья.
Дай солому — съест солому,
Чай чужая, не своя…

Я попробовал остриё палаша пальцем и, оставшись доволен, поднялся, потягиваясь.
— Пойду пройдусь, — вполголоса бросил я Вадиму, который, смеясь, мельком кивнул.
Неспешно, лениво, я побрёл в темноту — от костра к костру, ощущая какую-то весёлую пустоту и тихонько посвистывая сквозь зубы. Трава под босыми ногами была ещё тёплой, мягко-шелковистой.
Около соседнего костра мальчишка с копной медных кудрей наигрывал простенький мотив на самодельной блок-флейте. Девчонка из отряда Франсуа напевала по-французски, и я неожиданно понял, что улавливаю суть — через слово, но улавливаю…

— Жизнь драгоценна — да выжить непросто —
Тень моя, тень на холодной стене…
Короток путь от мечты до погоста —
Дождик осенний, поплачь обо мне…

Печальная была песенка, а голосок девчонки — чистый, как звон хрустального бокала. Я постоял, слушая ещё, но смысл рассыпался на отдельные слова, остался только красивый голос, сплетавшийся с посвистом флейты. И я двинулся дальше.
Возле другого костра кто-то из русских Франсуа вспоминал под общий хохот, как они встретились — в своё время — с пятью девчонками, попавшими сюда с сумками, полными чёрного хлеба, без которого все к тому времени уже обалдели. Я сглотнул слюну, на миг ярко-ярко представив себе вкус и — главное! — обалденный запах свежего чёрного хлеба. Из магазина лично я домой никогда не доносил хлеб с необкусанной горбушкой…
Я вздохнул и, передёрнув плечами, зашагал обратно — к своему костру. Точнее — к тому, у которого сидел вначале. И ещё издалека услышал бесшабашный, сильный голос Кристины — стоя возле огня, она пела, и как пела — я даже не помню, чтобы слышал от неё ещё когда-нибудь такое…

— Как за чёрный Терек,
как за чёрный Терек
Ехали казаки — сорок тысяч лошадей…
И покрылось поле,
И покрылся берег
Сотнями порубанных-пострелянных людей…
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим светлым князем не приходится тужить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим светлым князем не приходится тужить!
А первая пуля,
а первая пуля,
А первая пуля в ногу ранила коня!
А вторая пуля,
А вторая пуля,
А вторая пуля в сердце ранила меня…

— Любо, братцы, любо… — ахнули хором сидящие у костра, и я видел обнявшиеся руки и вдохновенно-отстранённые лица…

— А жена поплачет —
 выйдет за другого,
За мово товарища — забудет про меня…
Жалко только волюшки
Во широком полюшке,
Жалко сабли вострой — да буланого коня…

— уже как-то запредельно звенел весенним громом голос Кристины, и ему откликались остальные:

— Любо, братцы, любо…
— Кудри мои русые,
очи мои светлые
Травами, бурьяном, да полынью зарастут!
Кости мои белые,
Сердце моё смелое
Коршуны да вороны по степи разнесут…
— Любо, братцы, любо…

— Эй-й — любо-о-о!.. — последней отчаянной струной лопнул в наступившей тишине голос Кристины, и она почти упала рядом с Севером, который обнял её и, притянув к себе, постарался словно бы укрыть со всех сторон…
А мне вдруг вспомнился палаш, упавший поперёк тропы передо мною… Но уже в следующий миг я увидел, как Танюшка, чуть приподнявшись с места, ищет меня взглядом.
И я вышел из темноты — к ней.

Не строй у дороги себе избы:
Любовь из дома уйдёт.
И сам не минуешь горькой судьбы,
Шагая за поворот.

Идёшь ли ты сам, силком ли ведут —
Дороге разницы нет!
И тысячи ног сейчас же затрут
В пыли оставшийся след.

Дорога тебя научит беречь
Пожатье дружеских рук:
На каждую из подаренных встреч
Придётся сотня разлук.

Научит ценить лесного костра
Убогий ночной приют…
Она не бывает к людям добра,
Как в песнях про то поют.

Белёсая пыль покрыла висок,
Метель за спиной кружит.
А горизонт всё так же далёк,
Далёк и недостижим.

И сердце порой сжимает тоска
Под тихий голос певца…
Вот так и поймёшь, что жизнь коротка,
Но нет дороге конца.

Следы прошедших по ней вчера
Она окутала тьмой…
Она лишь тогда бывает добра,
Когда нас ведёт домой.

Игорь Басаргин

* * *

Скелеты лежали в одном и том же положении — как «указатель Флинта» из «Острова сокровищ», протянув вскинутые над головой руки в море. Их было не меньше десятка, но лёгкий ветерок доносил отвратительный запах гниения — с левого края лежало уже здорово разложившееся, но ещё целое тело. Неясно — чьё. Нам не очень хотелось подходить.
Тезис, Франсуа и я стояли чуть выше скального выступа, «украшенного» скелетами, и разглядывали высящийся в полукилометре от берега остров.
Он напоминал крепость с башней, только всё это было естественным. Светло-жёлтое полукольцо пляжа, естественный вал, естественная скала-башня… Даже отсюда было видно, как на «валу» ходят люди, а на «башне» развевается знамя.
По проливу в сторону берега двигалась лодка. С неё нас не видели — мы вышли из-за поворота тропинки и двигались на фоне скалы. Остальные ребята наших отрядов вообще были за километр отсюда в удобной рощице.
— А что если попробовать взять языка? — предложил Тезис. — Сколько их в лодке?
— Вроде бы трое, — вгляделся Франсуа. — Справимся… Ты как, Олег?
Я молча поднял руку в знак согласия…
…Когда мы добрались до кустов, росших на границе пляжа, лодка уже подгребала вплотную. Это была если и самоделка, то очень умелая. Двое — они сидели спинами к нам, видны были только голые плечи, чёрные от загара и торчащие во все стороны вихры, у одного светло-русые, у другого тёмные — гребли. Третий — в коже — устроился на корме, положив на высоко поднятое колено арбалет. Неловко положив — случайно выстрелит, и кто-нибудь из его друзей словит болт в лоб…
Я тихо вздохнул. Мне было так себе — гадко, если честно. Трое, минус два — останется один, и того мы будем допрашивать, а потом — всё ясно… Вот б…ство, вечная проблема: «носители Зла» внешне и каждый по отдельности могут быть вполне нормальными людьми, даже симпатичными…
Просто ненавидеть «их». Куда труднее — конкретно «его».
В то же время я знал, что не замешкаюсь и не дрогну, убивая. И это тоже было мерзко.
Лодка вошла в полосу невысокого прибоя. Гребцы перестали работать вёслами и неловко вывалились через борта в воду.
— Так, — сказал Тезис.
Они двигались неловко, потому что на левой ноге, выше щиколотки, и у того и у другого сидела деревянная колодка, из-за которой приходилось подволакивать ногу и вообще — ступать как-то боком, еле-еле. Напрягаясь, мальчишки вытащили лодку на берег, и только тогда тот, с арбалетом, соскочил на песок, придерживая шпагу. Бросил закованным две больших сумки и махнул рукой по берегу, что-то сказав по-итальянски. Они побрели в разные стороны, а арбалетчик уселся на носу лодки и, отложив оружие, достал откуда-то со дна какую-то еду, начал со вкусом лопать. Нас разделяло метров десять — мало, но вполне достаточно, чтобы он успел схватить оружие и выстрелить. И слишком, пожалуй, много, чтобы я сумел точно попасть ножом…
Двое… рабов (мне понадобилось усилие, чтобы даже мысленно назвать мальчишек этим древним словом) занимались тем, что драли мидии с прибрежных камней, собирая их в кожаные мешки. Когда темноволосый свернул было за скалу, надсмотрщик, лениво подняв арбалет, выстрелил в ту сторону — стрела свистнула над плечом парнишки, и он съёжился, подавшись назад.
А Тезис бросился вперёд. Сразу же, с остервенелым лицом. Я видел, как надсмотрщик схватился за арбалет, бросил его, выдернул шпагу… Ни о каком поединке тут не могло быть и речи. Пока Тезис рубился с ним, я, подскочив сбоку, подсёк ему левую ногу. Раненый невольно взмахнул руками; Франсуа размашистым, свирепым ударом сабли снёс ему правую руку над локтем, а через секунду Тезис, пинком в грудь повалив искалеченного надсмотрщика, приколол его к песку яростным отвесным ударом. И, вырвав клинок из судорожно содрогающегося тела, следующим взмахом отсёк ещё живому парню голову.
С разных концов пляжа, выпрямившись, на нас изумлённо смотрели рабы.
Нет. Теперь — свободные.

* * *

Хорошо, что с нами не было девчонок — выслушав Збышека и Светана, они бы начали требовать немедленного штурма. Ну, если честно, я и сам с трудом удерживался от такого шага.
Пятнадцатилетний варшавянин Збышек пробыл в рабстве всего два месяца, но за это время его довели до чудовищного состояния. Сейчас он находился в самом обычном невменяемом состоянии — плакал навзрыд, трясся, не воспринимал обращённых к нему вопросов и не мог остановиться, несмотря на то, что Богуш не отходил от соотечественника. Черногорец Светан был младше на год, в рабстве находился больше года, но сохранил трезвый рассудок, ненависть к «хозяевам» и даже определённое достоинство. Вот именно из-за этого достоинства ему и доставалось — вся спина у мальчишки была покрыта следами палки, свежими и старыми. Я не мог отвести от них глаз, хотя понимал, что это невежливо. Сидел и думал, что стал бы делать, ударь кто-нибудь меня палкой, как собаку.
Ничего не придумывалось. Я просто не мог себе этого представить.
Пока наши сшибали с освобождённых ребят колодки, заклиненные разбухшими затычками, Светан отвечал на наши вопросы.
У Нори Пирелли сейчас осталось восемнадцать бойцов — считая его самого. Плюс одиннадцать «его» девчонок. Рабов на острове сорок шесть… теперь сорок четыре, а будет ещё меньше, потому что за побег каждого троих скармливают акулам, которые приважены к северной оконечности острова. Остальных выводят смотреть… Если кого-то ловят при побеге — его варят в кипящем ручье, такой есть в пещерах. Варят по частым — начиная от ступней.
Слушать не очень хотелось. Но мы слушали. Светан говорил, говорил… Много. Больше, чем нам хотелось бы слышать. Я бы не поверил в то, что он рассказывал, если бы не видел, как быстро и равнодушно выстрелил надсмотрщик в Светана из арбалета.
Он всё ещё говорил, когда я увидел, что меня манит Андрюшка Альхимович. Поднявшись, я отошёл за ним к тому месту, откуда был виден остров.
— Послушай, тихо сказал он, — я, кажется, знаю, что можно сделать.
— Я тоже, — ожесточённо подтвердил я. — Взять это логово и прикончить их всех до единого… Знаешь? — спохватился я. — В смысле?!
— Я готов поклясться, что смогу подняться вон по той скале, — палец Андрея обрисовал в воздухе контур скалы-башни, обрывавшейся прямо в море. — Из башни можно контролировать весь остров… Ты же знаешь, я хороший альпинист. Думаю, найдётся ещё десяток таких же… идиотов. Когда мы захватим башню, вы сможете высадиться на остров — мы никого не выпустим из пещер. А уж там… — он сделал резкое движение рукой, словно рубил сплеча.
— Это хорошо и великолепно, но только в проливе — акулы, — возразил я.
— Это хорошо и великолепно, но только у нас есть лодка, — ответил Андрей. — Приплывём ночью. Не думаю, что они хорошо охраняют ту сторону. Там сплошной обрыв.
— Вот именно, — заметил я. — У тебя же нет никакого снаряжения. Как вы подниметесь?
Андрей какое-то время молчал, держа ладонь в жёсткой краге на рукояти валлонки. Потом неожиданно спросил:
— Думаешь, ты один хочешь быть рыцарем? Я достаточно послушал этих ребят… Сделаем, как в кино — «Русь изначальная», помнишь? Влезем, а там посмотрим, чья жопа шире.
— Мда? — я покосился на него. — Ну и чья же?

* * *

Как с башни сбрасывали акулам рабов — мы видели, к сожалению, достаточно хорошо. Шестеро — один за другим — падали с высоты семиэтажного дома в медленное, страшное кипение водных бурунов у подножья скалы. Акул там были десятки — иногда появлялся плавник, и меня передёргивало.
Я никому не признавался, но всегда боялся обитателей моря — вроде акул, спрутов… Даже на картинках в книжках не мог на них смотреть.
Из тех, кого сбрасывали, четверо кричали — вопли доносило до нас. двое упали молча…
…На берегу наши строили плоты — зло и размеренно тюкали топоры, брёвна зажимали гибкими захлёстами, прочно схватывая их по краям верёвками. За нами наблюдали, но наблюдали лениво, равнодушно. Ясно было, что люди Нори видят такую картину не в первый раз. И уверены, что не в последний.
Андрей отобрал девятерых. Из наших это были Арнис и Север — оба отличные скалолазы, занимавшиеся этим ещё до появления у нас в компании Андрея. Двое были из отряда Франсуа — тот мальчишка-румын, который рассказывал про вампиров, Антон Себряну, а с ним… сам Франсуа, который в кадетской школе занимался альпинизмом. Большинство же оказались из отряда Тезиса, что, впрочем, понятно — у него в основном были здешние, южане, выросшие в горах: греки Нико Падри и Димитри Ставракис, серб Видов Дражич и швейцарец Стан Оттомар.
Десятым стал Светан — освобождённый нами черногорец. Он просто не воспринял никаких заявлений о том, что ему нужно остаться, он ослабел и т. д.
Все взяли с собой луки, аркебузы или арбалеты. Но до темноты им всё равно никуда нельзя было отправляться, и они пока отдыхали.
Джек добавил нам работы, заметив, что с острова нас могут расстрелять на переправе. Мы немедленно начали устанавливать мантелеты — высокие осадные щиты — и усиливать сами плоты, чтобы они выдержали добавочную нагрузку — тем более, что плавника не хватило, пришлось частично пускать в ход сырое дерево. Никто не филонил, все работали с какой-то мрачной остервенелостью. И, очевидно, это заметили с острова — за нами стали наблюдать более плотно, а потом кто-то из наших заметил на «башне» блеск. И нам стало ясно, что у врага есть по крайней мере один бинокль. Это было уже хуже. Впрочем, мы вели себя совершенно как было надо, а «особый отряд» отплывёт только в темноте…
Уже начало темнеть, когда плоты были готовы, и валившиеся с ног ребята попадали на разостланные на брёвнах куртки и плащи, даже не поев. Мне тоже больше всего хотелось последовать их примеру, но я, переборов себя, потащился за мыс вместе с Тезисом — там готовился к отплытию отряд Андрея.
— Мы сбросим флаг в знак того, что готовы к атаке, — Андрей поправил на груди моток верёвки. — Отплывайте перед рассветом, не раньше.
Я пожал ему руку — молча. И какое-то время стоял на берегу, пока лодка окончательно не превратилась в часть ночной тьмы, чьё движение совершенно не угадывалось. Тезис остался на берегу, а я побрёл в лагерь, то и дело посматривая на цепочку мечущихся факельных огней на «валу» острова. На «башне» тоже горели несколько огней.
Я проверил часовых — они не спали — и тяжело упал куда-то между Сергеем и Бассом, одновременно проваливаясь и в сон — глубже, глубже, глубже…

* * *

Предосторожность Джека оказалась очень даже нелишней — первые стрелы ударили в щиты наугад примерно на полпути. Стреляли из арбалетов — болты с коротким стуком прошибали плетни и застревали в них широкими оперениями. Луков у людей Нори, похоже, не было, потому что никто не пробовал стрелять навесом. У нас был только лук Джека — его он отдать «спецгруппе» наотрез отказался и сейчас пустил в ход. Он натянул лук ещё на берегу, а теперь, встав примерно на середине плота, облизал палец, поднял его, несколько секунд «прислушивался», потом — сплюнул в воду и, вскинув оружие, тем же движением натянул тетиву с наложенной стрелой вместе… и спустил лук.
Стрела ушла вверх по дуге — и я, наблюдавший в щель за происходящим на покачивающемся валу (это плот покачивался, а не вал, конечно), увидел, как куда-то вниз осел один из арбалетчиков. Стрела ударила его сверху в основание шеи и, похоже, пробила насквозь. Наши три плота откликнулись восторженным воем. С вала тут же перестали стрелять.
— Отлично, — сообщил я Джеку. Он двинул бровью и, перекинув лук за спину, тетивой на грудь, проверил меч над плечом.
Я ещё на берегу влез в бригантину, а сейчас вдел левую руку в перчатку. Вадим, подгребавший грубым веслом, спросил меня:
— Ты что собрался делать?
— Да так… — уклончиво отозвался я. Посмотрел на флаг, развевающийся на скале.
Теперь я видел — флаг был чёрным, на нём рука скелета сжимала меч.
Где сейчас ребята? Наверное, ползут по скале вверх. Или, может, уже не ползёт никто?.. Белые брюха акул, переворачивающихся перед тем, как схватить добычу… Сверху — стрелы… Неужели Андрею первому пришла в голову эта мысль — влезть по откосу?.. А если не первому, то там вполне может быть стража — специальная…
Лучше бы я сам пошёл с ними. Мне было бы легче…
Ну ничего. Сейчас.
— Джек, — окликнул я англичанина. Он подошёл ко мне — два шага. Берег приближался. — Джек, ты помнишь, о чём мы договорились… Никому не сходить с плотов! — крикнул я и, примерившись, прыгнул в воду.
Мне оказалось здесь по бёдра. Сразу что-то заорали ребята, но я уже брёл к берегу, приподняв руки, всем телом ощущая нацеленные мне в грудь стрелы. Страшно не было. Наверное, так чувствуют себя немного выпившие люди — меня несло с пустой весёлой головой на какой-то бесшабашной волне.
Стрела! Это было как вспышка, и я отбил её прямо перед лицом ударом даги. Позади раздался с плотов гул изумления. Я шёл по песку пляжа и видел, как над валом поднимаются головы людей Мясника. Двое целились из арбалетов.
Стрела! Стрела! Я уклонился от одной и отшвырнул другую палашом. Необычайно чётко и ясно виделось всё-всё вокруг.
Я остановился на полпути к валу и уперся палашом в песок между ног. Поигрывая дагой, провёл взглядом по валу. Вновь посмотрел на «башню» и спросил — негромко, но отчётливо, меня услышали:
— Кто ещё будет стрелять?
Ответом мне было молчание. Я тоже какое-то время молчал, потом поднял палаш: — Нори! — крикнул я. На каменном валу произошло какое-то шевеление, но ответа не было. — Нори Пирелли! — повторил я. Щёлкнула тетива; я, угадав мгновенный промельк, ударом палаша смахнул направленную мне в лицо стрелу арбалета. И снова не было страха — только холодная собранность. — Я вижу, что вы там не умеете стрелять! Но я не знал, что ваш командир — трус! — я повторил то же по-английски и на плохом немецком, а потом вновь перешёл на русский: — Я говорю тебе, Нори Пирелли, что ты трус, негодяй и повелитель рабов! Если хочешь ответить мне на эти слова — выйди и докажи, что они несправедливы!
Снова движение — и на гальку с камней ловко соскочил мальчишка. Спружинил ногами и выпрямился.
Так я увидел разбойничьего «короля» Спорад.
Нори Пирелли стоял в десятке шагов от меня в свободной позе, опустив к ноге широкую шпагу-чиавону. В другой руке он держал маленький круглый щит, поблёскивающий отполированными выпуклыми роговыми бляхами. Итальянец выглядел моим ровесником, примерно одного со мной роста и сложения. Скорее всего, он нравился девчонкам — смуглый, тонколицый, с большими карими глазами и волнами чёрных кудрей, рассыпанными по плечам. Руки Нори от запястий до локтей закрывали наручья из толстой кожи, а прямо на голое тело была одета такая же, как у меня, бригантина.
— Я — Нори Пирелли, — он говорил на неплохом английском. — Зачем ты хотел меня видеть? И почему оскорбляешь меня, если мы с тобой не ссорились?
— Я вызываю тебя на поединок, — я вытянул в его сторону палаш. — И уже объяснил — почему. Что тебе нужно ещё?
— А… — Нори усмехнулся, блеснули белые зубы, но улыбка была нехорошая, злая. — Рыцарь. Ещё один рыцарь. Ещё один идиот. Ещё один правдолюбец. Ты не русский? — я кивнул, не спуская с него взгляда. — Ну, я подозревал это. А зачем мне сражаться с тобой? С какой стати? Моей крепости вам не взять. Постоите под стенами — и уйдёте. Так уже бывало. Ты думаешь, что ты первый?
— Я не первый, но я, похоже, самый умный. Или самый удачливый… Оглянись, — и я махнул рукой.
Нори обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть падающий с зубца флаг — он летел, похожий на гаснущий язычок пламени, и Нори проводил его взглядом до земли. Повернувшись ко мне, он быстро спросил:
— Что это?
— Это наши ребята, — любезно пояснил я. — Всю ночь лезли. Надеюсь — никто не сорвался… Кстати — у них луки, арбалеты и аркебузы, оттуда ваши позиции — как на ладони. Перебьют вас с удовольствием. Прямо сверху, а вам вверх стрелять будет не очень-то удобно, — я излагал всё это обстоятельно и почти доброжелательно. — Следить нужно лучше за своими часовыми. И не расслабляться. Теперь разговор другой.
Нори, конечно, был работорговцем и бандитом. Но лидером он тоже стал не просто так. И, судя по всему, всё оценил.
— Тогда зачем тебе этот поединок?
— Ты же сам сказал — я рыцарь, — пожал я плечами.
— Хороший ответ, — он вновь скользнул взглядом по скалам, махнул рукой своим, которые уже начали беспокоиться. — Но у меня ведь есть люди и в помещениях…
— Внутрь мы можем войти без проблем. А там — один за одного, и наших-то больше намного… А кого возьмём живьём — топим в море. Если доведём.
— Если ты убьёшь меня — что будет с моими людьми? — Нори был спокоен и серьёзен.
— А чего бы ты хотел? — вопросом ответил я.
— Ясно… Ладно. Хорошо погуляли, — усмехнулся он. — А если я убью тебя, русский?
Я впервые прямо посмотрел ему в глаза. И ответил уверенно:
— Не убьёшь. Не сможешь.

Весёлый колдун тебе ворожил —
До века не знать утрат.
Словца поперёк тебе не скажи,
А скажешь — будешь не рад.

Богатство и удаль — залог удач,
А ты — и богат, и смел…
А под ноги кто-то попался — плачь!
Когда и кого ты жалел?!

Богатство мужчин, девичья краса
Едва пожелал — твоя!
Но… всё же нашла на камень коса.
Тебе повстречался — я.

Тебе не поладить со мною добром,
Как водится между людьми.
В гробу я видал твоё серебро,
А силой — поди, сломи!

Не будет пощады — или ничьей,
Не кликнешь наёмных слуг.
С тобой нас рассудит пара мечей
И Правда, что в силе рук!

В этой схватке — лишь Правда в цене!
За всё отдувайся сам!
Кому из нас — тебе или мне? —
Оставят жизнь небеса?!

В этой схватке — лишь Правда в чести,
И Меч — глашатай её!
Из этой схватки двоим пути
Не быть.
И кричит вороньё.

Игорь Басаргин

Раскланиваясь, Нори двинулся по кругу, заходя мне за спину — чтобы заставить меня повернуться, тогда солнце засияло бы мне в глаза. Я начал отступать, не давая развернуть себя, потом метнулся вперёд, и Нори едва спас ноги, подпрыгнув, а я уклонился от щита, ударившего меня в лицо. Жёстко скрежетнула сталь чиавоны о мою дагу, я оттолкнул шпагу итальянца. Совсем не фехтовальные, с замахом с плеча, удары рассыпали бледные искры. Подставленный щит гулко ухнул, как маленький пионерский барабан. Я отскочил, спасая колено от дробящего пинка, чиркнул кончиком даги по бригантине итальянца. Его лицо вздрагивало перед каждым ударом — не от страха, конечно, а от напряжения. Сталь уже не лязгала — скрипуче вскрикивала. Нори был силён, а главное — ловок, очень ловок… Удар! Мелькнувшая нога впечаталась мне в плечо, бросив на спину, но я перекатился через спину и, вскочив на ноги, едва не снёс голову Нори вонзившему чиавону в песок там, куда я упал. Он кувыркнулся назад — прямо из приседа — и, сбив влево мой укол щитом, размашисто рубанул меня в голову. Я отклонил удар дагой, и мы плавно отодвинулись друг от друга. Нори тяжело дышал.
— Ты не куришь? — спросил я его по-английски.
— Нечего, — он пожал плечами. — И всё-таки это нечестно. Если я тебя убью, твои отпустят моих ребят?
Вместо ответа я закрутил палашом «восьмёрку», держа дагу у бедра остриём вниз. Вновь брызнули веером искры. Удар пришёлся точно под прямым углом, отчего я перестал чувствовать руку до локтя — хорошо ещё, что и у Нори, кажется, была та же проблема. Он морщился и шевелил локтем, не торопясь больше нападать.
— Твои люди уйдут, если ты победишь, — сказал я. Нори оскалился, кивнув. Клинки сухо хряскали, сшибаясь. Я перехватил дагу и, улучив момент, изо всех сил вогнал её в центр щита, за край одной из роговых блях. Дагу вывернуло из моей руки, но и Нори с рычанием отбросил щит — то ли я его ранил сквозь него, то ли с дагой щит стал неудобен.
— Клинок против клинка, — сказал он, словно предложил мне пари. Я поклонился, чуть отведя левую руку в сторону. В моём поклоне не было наигрыша — просто равнодушное уважение к тому, кто хорошо владеет шпагой.
Мы неспешно, с дальней дистанции, обменялись несколькими ударами. Казалось, у нас обоих внезапно пропало желание драться. Но я по себе знал — это не так.
Хрясть! Хрясть! Клинки столкнулись уже всерьёз — на уровне колен. Нори сделал плавное, как летний ветерок и быстрое, как молния, движение — и на левом бедре спереди у меня с хрустом распалась штанина. Наружу брызнула яркая кровь, а внутрь хлынула жгучая боль, но я сказал отскочившему итальянцу:
— Это всё? Ты не ветчину к завтраку режешь, макаронник.
— Я тебя нарежу, как ветчинку, — спокойно пообещал он, грозя поднятой чиавоной. — Куда мне спешить? Когда ты истечёшь кровью…
Он не успел мне сообщить, что со мной будет в этом случае, потому что я бросился вперёд — на правую, нераненую ногу. Раньше я никогда такого не делал, но сейчас было не до мыслей о неотработанности приёма. Мой палаш ударился клинком у самой гарды в то же место чиавоны, вскинутой над головой Нори — и мгновенно я расслабил кисть руки…
Клинок палаша «перехлестнулся» через клинок чиавоны и пополам развалил лицо Нори — от середины лба до подбородка. Кровь брызнула в обе стороны красивым рубиновым веером, но поднести руки к лицу Нори не успел — мой клинок, взметнувшись вверх, упал ему на темя. Такой удар называют «московским».
То, что упало наземь, уже не было похоже на Нори Пирелли. Да и человека вообще напоминало очень слабо. На песок била, закипая, струя крови, выбрасывавшая кусочки мгновенно окрашивающегося розовым мозга.
Я уже отвык нагибаться за трупами — поэтому отбил в сторону ещё один болт. А больше оттуда, из-за камней сверху, и не стреляли, зато мимо меня слева и справа уже бежали мальчишки, тащившие заранее припасённые лестницы. Задержался Вадим, взял меня за локоть:
— Ты что?
— Нет, всё нормально, — я наклонился, чтобы выдернуть дагу из щита Нори.
— Ты ранен!
— Немного, ерунда, — я выпрямился. — Вперёд, пошли вперёд!
Я в самом деле мог бежать, почти не хромая. Лестницы уже опустели; изнутри доносились крики и лязг оружия, сверху свисали два тела с бессильно вытянутыми руками, в спинах у них торчали два арбалетных болта у каждого. Возле руки одного тяжело болтался прихваченный к кисти петлёй меч…
За «валом», на плато, было уже пусто — только лежали — ни одного нашего! — несколько трупов со стрелами. Около входа в пещеры «башни» шла схватка, но там просто кого-то добивали, оттеснив в сторону от проёма… Немного подальше того места, где я лез через стену, стоял на коленях, уткнувшись лбом в камни и удерживаю руками выпадающие внутренности, кто-то из людей Нори…
Из проёма «башни» — на половине высоты — боком выпало, полетело вниз, ударяясь о выступы, тело. Отдельно упал, упруго подскочив в воздух от удара, длинный клинок.
Я вбежал внутрь.
Не знаю, повезло Нори от природы, или кто-то ещё до него обработал эти коридоры — но сейчас тут было неплохо. Если бы не трупы. Остатки отряда Мясника попались крепко — бежать им было просто некуда, их крепость стала ловушкой. Сверху спускался Андрей со своими. А внизу был только один вход-выход.
Кто-то уже успел освободить рабов — вместе с нашими были оборванные, истощённые мальчишки и девчонки с подхваченным с пола оружием, они-то яростней всех и рвались вперёд. На моих глазах трое, не обращая внимания на шпагу, прижали к стене рослого рыжеволосого парня; тот упал, и я услышал противные, страшные мокрые звуки, а потом — задушенное бульканье, и на камни из-под рук этих троих начала толчками бить кровь. Кто-то уже тащил откуда-то девчонку — волокли вдвоём, она истошно кричала и цеплялась подколенным сгибом за каменный косяк.
Этого выдержать я уже не мог. Я отбросил одного мальчишку (под спутанными космами мелькнули высверком остервенелые глаза) плечом, девчонка со слезами обхватила меня за ногу (раненую, надавила на порез — бо-о-оль-но-о-о!!!) и прижалась…
— Стой, вы что?! — вытянутой рукой я уперся в грудь второго парня. — Стой, не трогайте, люди вы, или нет?! Вы свободны, так и ведите себя, как свободные!!!
Я кричал по-русски, но парень меня понял и заорал в ответ с сильным непонятным акцентом:
— Они хуже парней! Ты не видел, что они делали с нами!
Это могло быть правдой. Это наверняка и было правдой, но оттолкнуть тихо хнычущую от ужаса, уже даже не кричащую девчонку я не мог. Они это поняли и отступились, но уже ещё из нескольких мест слышались девчоночьи крики. Я поймал за руку пробегавшего мимо Сергея, прокричал:
— Собери ребят! Видишь, что творится?! Они же потом сами это вспоминать не смогут!
Сергей кивнул и умчался. Я пока так и не скрестил ни с кем клинка… да и не с кем было… но, когда я поднялся на ярус, то увидел, что тут идёт поединок.
Тезис гнал по коридору отбивающегося саблей мальчишку. Грек был ранен в плечо и в грудь, но шёл напролом и что-то хрипел. Тут же стояли ещё человек пять наших и один из них мне объяснил:
— Этот… вот этот самый застрелил девчонку Тезиса…
Мальчишка дрался умело. Но трудно драться с тем, кто не просто сражается, а мстит, да ещё и не за себя… Через секунд пятнадцать после моего появления шпага Тезиса рубанула не успевшего закрыться мальчишку между ног — снизу вверх.
Он закричал — даже нет, это был вой, визг — и, роняя саблю, зажал пах ладонями.
— Стефания, — сказал Тезис. И его шпага утонула во лбу мальчишки — точно между бровей. Через него словно пропустили электрический ток — и мёртвое тело тяжело ударилось о каменный пол.

* * *

— Шей давай, — буркнул я Северу и, выставив ногу, прислонился к скале.
Штурм обошёлся нам до идиотизма дёшево — у Тезиса был убит один, человек десять поцарапанных у всех нас. Правда — из тридцати восьми бывших рабов погибли одиннадцать.
Из мальчишек Нори не уцелел никто. Троих схватили живыми, и мы даже не пытались отбить их у освобождённых пленных.
Бой окончился уже около часа назад. А кричать эти трое перестали всего как минут десять.
Но были ещё живы пять девчонок. Из одиннадцати… Сергей постарался, как мог. Четыре из них сейчас кучкой сидели возле вала. Одна держала на коленях голову подружки — та вся была в крови и не приходила в сознание.
Пятая не отходила от Басса. Игорь Басаргин стоял возле неё, положив руку на палаш, и лицо его, пересечённое тонким шрамом — памятью о февральской схватке на морском берегу — оставалось напряжённым и вызывающим, словно бой ещё не кончился.
Ясно… Север между тем затянул узелок, и я оценил его работу:
— Коновал.
— Ты у меня не первый и не последний, — хладнокровно отрезал он, переходя дальше. Я рывком опустил штанину и встал.
Подошли Тезис и Франсуа.
— Они, — француз хотел ткнуть рукой за плечо, но скривился — у него было распорото предплечье, — решили остаться тут. По-моему, бог с ними.
— А что делать с девчонками? — я кивнул в сторону сбившихся в кучку «местных».
Подошедший Светан хмуро, но решительно сказал:
— Пусть остаются. Мы их не тронем. И так уже… — он не договорил, но всё было ясно.
Мне стало совершенно всё равно, я отошёл в сторону. Тот мальчишка, который был ранен в живот, лежал на боку. Его не позаботились добить, видно было, как ужасно и долго он мучился перед смертью. А вот тех, которые висели на «валу», кто-то стащил сюда, вниз — они лежали плечо к плечу, стрелы вынули, оружие забрали, сапоги и штаны с обоих тоже стащили. Я отвернулся — у одного из них твёрдо торчал член, и видеть это на мёртвом было тошнотворно… Говорят, что перед смертью иногда люди испытывают невероятное наслаждение, неужели это правда?!
…Бандитского гнезда Нори Пирелли по прозвищу «Мясник» больше не существовало.
… - Это Ингрид. Ингрид Сёген, — Игорь подтолкнул ко мне девчонку. — Она пойдёт с нами, князь.

* * *

Наташка Крючкова отыскала меня за изучением карты, дополненной Тезисом. Я сперва даже не поднял головы, решив, что она явилась, как посланец Ленки Власенковой с жалобами на нехватку походных продуктов, поэтому со вздохом попросил:
— Потом, а?
— Не потом, Олег, — возразила она, и я поднял голову в лёгком удивлении. Девчонка стояла передо мной, одетая уже по-походному, с вещмешком и скаткой за плечами.
— В чём дело, Нат? — я поднялся, убрал карту. В лице Наташки что-то дрогнуло, и я по-настоящему забеспокоился: — Нат?..
— Я ухожу, Олег, — она на миг опустила глаза, а потом вдруг, вскинув их, отчаянно и горячо зашептала: — Я знаю, это и Вадиму больно, и по отношению ко всем вам просто подлость, мы же клялись… но я не могу остаться, я его люблю!!!
— Ничего не понял, — прервал я её, уже всё понимая. — Кого любишь?
— Франсуа, — тихо прошептала Наташка и опустила глаза, теперь уже надолго. И захлюпала. Нет, не пытаясь меня разжалобить, а именно «просто»…
— Приехали, — обречённо сказал я. — А Вадим знает?
Вот тут она вскинулась — даже глаза просохли! Она всегда была гордой девчонкой — и сейчас резанула:
— Ты считаешь — я бы могла уйти тайком?!
— Извини, — вздохнул я.
— Теперь с вами эта норвежка, — тихо сказала Наташка, — боеспособность не снизится…
— Да разве в этом дело, — вздохнул я. — Что ж. счастливо тебе, Нат. Только с девчонками попрощайся.
— Я уже…
— Да?.. Ну тогда просто — счастливо… — я пожал протянутую ею руку. — Я не знаю, что сказать, Нат… Может быть, увидимся?
Она молча кивнула.
И… ушла.

РАССКАЗ 9
Убитое лето

…Свет станет красным на десантном ноже,
Занесённом для слепого удара!
Когда он ревёт — кровь течёт из-под век,
Когда он смеётся — у него не все на месте —
Он уже не человек!
Группа «Наутилус Помпилиус»

Увы — расставанья теперь не в цене.
Увы — не в цене обещанья…
Нас ветром разносит по этой земле —
Какие тут, к чёрту, прощанья?
Не прощаясь, выходят в люди…
Только в детстве
Мы встретили старых друзей
И новых старых — не будет.

Пусть нас оправдают тысячи раз
(А мы уж себя — непременно!)
Но старых друзей всё меньше у нас,
А новые им — не замена…
И как получилось, и кто виноват
(Нечистая чья-то игра!) —
Прощались мы тысячу лет назад
И верили, что до утра.

Пусть день пройдёт без забот о былом.
И вечером этого дня
Мы сядем все за одним столом
У одного огня.
А наш огонь ни когда не гас,
А что невелик — ничего.
Не так уж много на свете нас,
Чтоб нам не хватило его.

Я с ними проблемы свои решу —
Те, что не решались без них.
А после прощенья у них попрошу —
У старых друзей своих…

Андрей Макаревич

На берегу мальчишки учили немцев играть в хали-хало — до меня доносились вопли, но мне как-то лениво было вставать и принимать участие, хотя меня уже несколько раз звали. Кроме того, мне было куда приятней наблюдать за купающимися на отмели девчонками, которых контролировал Андрюшка Альхимович. Он сидел на скале и покрикивал время от времени «акула!»
На него внимания не обращали.
Мы находились на полуострове Пелопонесс, мыс Малея — во всяком случае, так утверждала Танюшка. Где-то за проливом Китира лежал Крит. Июньское солнце с лазурного неба поливало яростным жаром прозрачную воду, рощи на крутых склонах и вершинах холмов. Огненный полдень прихлопнул мир раскалённым куполом неба.
С немецкой командой Андерса Бользена, пришедшей сюда чуть раньше нашего, мы познакомились позавчера. Ребята и девчонки оказались отличными, как, впрочем, и большинство ребят и девчонок здесь. Хотя сперва, конечно, хватались за клинки, «принюхиваясь» друг к другу. Но только сперва…
…Мы ушли от Спорад почти три недели назад, всё это время непростительно медленно пробирались на юг. Негров мы не встречали, «местных жителей» не видели тоже, хотя на карте Йенса тут были обозначены два посёлка. В общем-то, то были хорошие три недели — спокойные, тёплые, сытые и неспешные, с вечерними кострами и без особых забот. Охота оказалась неплохой, рыбалка — великолепной, всяких съедобных травок оказалось предостаточно. Когда на Истме я предложил идти на Пелопонесс, никто не возражал, даже толком не спросил, зачем нам это нужно.
Я сел и, сощурившись, начал всматриваться в ту сторону, где лежал Крит. Именно в этот момент я понял окончательно: я хочу переправиться туда.
Снизу поднялись Сергей и Север. Север был затянут в горячую кожу, на лбу выступили капли пота — он водил дозор по окрестностям и сейчас, плюхнувшись на песок, начал с ожесточением вылезать из куртки. Сергей был просто голый — в последнее время мы только так и купались, по молчаливой договорённости с девчонками просто держась друг от друга на некотором расстоянии. Странно, но это в корне пресекло любые смешки и подглядыванья — может быть, потому что выглядело вполне естественно… а может быть, потому что мы и так уже достаточно много знали друг о друге.
— С дуба падают листья ясеня —
Ни фига себе, ни фига себе… — пробормотал Сергей, садясь рядом. — Ну что, будем соревнования-то устраивать?
Вообще-то это была идея Андерса — «шустрого, как сперматозоид», по выражению Сани — немецкого фюрера (это была не шутка, именно так он себя и называл, и я от изумления не сразу вспомнил, что, вообще-то «фюрер» — это просто «вождь»!) В смысле — насчёт соревнований. Я-то отнёсся к этому индифферентно, если честно, но моё «племя» аж взвыло от восторга.
— Чего они там предлагают? — я прилёг на бок, подперев ладонью висок.
— Да мы уже программку набросали, — Сергей лёг напротив меня. — В футбольчик постукаем…
— Очень оригинально, — пробормотал Север. Он, как и я, не любил футбол.
— Так, в футбольчик, — согласился я. — Что ещё?
— Бег. Там уже дистанции размеряют на берегу… Кого на бег кинем?
— А сколько бегать? — заинтересовался я.
— Стоху и кило.
— Стоху я побегу, — решил я, постепенно увлекаясь. — А кило…
— Кило пусть Мордва бежит, — вмешался Север. Я кивнул:
— Точно… Девчонок бы ещё подбить в волейбол сыграть.
— Хорошая идея, — одобрил Сергей, — верёвку натянем… Кстати, у фрицев есть футбольный мяч. Настоящий, он и для волейбола сгодится… Там стрельба ещё — лук, аркебуза… Из лука Джек будет стрелять. Твоя будет из аркебузы?
Я секунду поразмыслил и покачал головой:
— Нет, пусть Ирка Сухоручкина, она лучше стреляет. Там гимнастики нет?
— Е-есть… Точно, Танюшка пусть крутится!!! Метание ножей и топоров?
— Да тут-то что, — я повозился на песке. — Басс и Фирс.
— Там ещё бокс, я Арниса попросил, а он меня послал в такое место, куда я при всём желании не пролезу… Будешь уговаривать, или пусть я?
— А не лучше Вадим? — с сомнением поинтересовался я. — Ты легче…
— Давай я, Олег! — с умоляющим видом попросил Сергей. — Ну давай, а?
— Давай, давай, — не стал больше я спорить. — Дальше?
— Рукопашный бой. Ну, это Кольке… А вот фехтование? — Сергей прищурился. Я треснул его по затылку и промолчал. Сергей, потирая затылок, продолжал:
— Прыжки в длину. С а-афигенного разбега. Я думаю — Наташка Мигачёва прыгает.
Ещё заплыв на двести…
— Моя Валька поплывёт, — Север, раскинув руки, улёгся на песок. Я наоборот — поднялся и начал одеваться.
Делать нечего — надо было идти оговаривать окончательные условия «Первых Малейских Игр».

* * *

В командных играх счастье улыбнулось нам поровну. Футбольный матч наша команда во главе с Андрюшкой Соколовым выиграла 4:1 под глумливые выкрики девчонок с «трибун» вдоль пляжа: «Ан-дрей чем-пи-он!» — и: «Ста-лин-град, Ста-лин-град, мой дед будет рад!» Но немецкие «валькирии» разнесли наших волейболисток со счётом 15:7 в первом и 15:11 — во втором сете. Девчонки, злые, как гадюки, расползлись по трибунам подальше друг от друга, чтобы не подраться. Но от них тут же начало доставаться и неповинным в проигрыше соседям… «Валькирии» — и правда все белокурые, рослые, крепкие — нахально продефилировали строем по песку, держа правую руку вскинутой вверх. Андерс стоял на своём месте, точно так же подняв руку. Кажется, он воображал себя Гитлером.
Я расшнуровал свои туфли, поглядывая на разминающегося у черты немца-соперника.
— Никогда не бегал босиком, — буркнул я Танюшке, стоявшей рядом. — Чёрт, я опять волнуюсь.
— Ты же всегда дрожишь перед соревнованиями, — успокаивающе ответила она.
— Пожалуй, — и я пошёл на черту.
Немца звали Мюлле — это я помнил. Веселый такой белобрысый парнишка с фигурой легкоатлета, со шрамами на плече и груди. Он дружелюбно улыбнулся мне, принимая рядом низкий старт. Чёрт побери, как трясёт… Я хорошо бегал короткие, но часто сбивался на старте… Хоть бы болельщики перестали орать!
— На старт!.. Внимание!.. Марш!
Когда бежишь — надо видеть только цель. Но в первые же мгновения я понял, что проиграл. Твёрдый песок прибрежного пляжа бил в пальцы ног. Мюлле вырвался вперёд на два шага… я нажал, нагнал; боль рванула пальцы уже по-настоящему — и я отстал, на этот раз уже совсем…
…Когда я вернулся на своё место, Игорь Мордвинцев со своим соперником уже бежали. Я уселся, ни на кого не глядя, взялся за большие пальцы ног и тяжело вздохнул.
— Выбил? — тихо спросила Танюшка, садясь рядом. Я отмахнулся:
— А…
— Ну тихо, тихо, ерунда, — она обняла меня за мокрые от пота плечи. — Смотри, как Игорь бежит!.. Ну проиграл — я что, из-за этого тебя меньше буду любить? Мы вон тоже продули… ой, ура-а-а!!! — завопила она, вскакивая.
Действительно — это было «ура», потому что Игорь обошёл немца (а точнее — датчанина) метров на десять и сейчас нёсся уже просто так, не в силах сразу остановиться, вскинув над головой руки, словно на настоящем стадионе.
— Блин, надо было Севера на бег ставить, не выпендриваться, — я снова махнул рукой. — Дурак я… И что разулся — дурак, и что вообще побежал — дурак. Кругом дурак.
На линию стрельбы выходили Джек и немец с таким же длинным луком. В двухстах шагах от них уже поставили мишени — полутораметровые столбы, вкопанные в песок примерно на полметра ещё, толщиной в две руки. Выпустить предстояло по пять стрел — не только на точность, но и на скорость. Олег Крыгин, судивший стрельбы, свистнул.
Я уже видел, как стреляет Джек. Немец тоже стрелял очень и очень неплохо. Только он успел выпустить три стрелы в тот момент, когда пятая стрела Джека… вывернула столб из песка, и он тяжело, но бесшумно упал. Прежде чем моя орда разразилась торжествующим воем, я услышал, как кто-то из немцев сказал соседу по-польски (я понял всё):
— Да это же Джек Путешественник, лучший лучник в мире, и как только русские его заполучили…
Ирка Сухоручкина со своей соперницей стреляли из аркебуз по спиленным древесным кругляшкам на сотню шагов тремя пулями с одинаково-аккуратным результатом: по две пули в центр, чуть ли не одна в одну, третью — в край, только Ирка выше, а немка ниже середины.
Танюшка возле меня уже сидела, переодевшаяся в спешно сооружённый «костюм для выступлений» из двух полосок кожи на системе завязок. Я посматривал на неё, опасливо размышляя, что будет, если хоть одна из завязок лопнет. Девчонка аккуратно и умело разминала себе икры ног. Выступать она так и так предпочитала босиком, а от моих услуг массажиста сосредоточенно отказалась, просто мотнув головой. Она внимательно поглядывала на разминающуюся напротив «немку»-венгерку, черноволосую гибкую красавицу в почти таком же экстравагантном наряде, только ещё с кожаными манжетами на запястьях и щиколотках.
— Так, я пошла, — Танюшка резко выдохнула и, рывком поднявшись с места, отправилась на жеребьёвку — вечную, как мир, при помощи палочки «с крышкой». «Крышка» оказалась немки, которая венгерка.
В рядах сидящих немцев вдруг коротко застучал барабан, взвизгнул и вплёл свой пронзительный голос в мелодию барабана рог. Девчонка, стоявшая на линии прибоя, вскинула голову…
Она здорово танцевала. Я не узнавал музыки (да, может быть, и не знал её), но движения девчонки — резкие и молниеносные, похожие на фехтовальные фразы — говорили о чём-то грозном и воинственном, неостановимом, как буря, как смерч, как беспощадный натиск штормового моря на скалы! Когда она замерла, я с удивлением понял, что мои пальцы свело на рукояти палаша. Ни на кого не глядя, девчонка пошла на своё место, где её обнял мой счастливый соперник, Мюлле.
— Пожалуй, Танюшка проиграла, — сказала негромко Наташка Мигачёва, стоявшая возле меня. Я поднял на неё глаза, посмотрел сердито, но про себя с ней согласился.
Вместе с Татьяной вышли Кристина и Игорь с арфой. Его пересечённое шрамом лицо было совершенно бесстрастным. Они с Кристиной остались возле площадки, а Танюшка вышла на линию. Замерла, подавшись вперёд с упором на левую ногу…
И зазвучал серебряный, печальный голос Кристины, сплетаясь со звоном струн…

— И глянет мгла из всех болот, из всех теснин…
И засвистит весёлый кнут над пегой парою…
Ты запоёшь свою тоску, летя во тьму один,
А я одна
Заплачу песню старую…

…Я не знаю, как называлось то, что делала Танюшка — я не очень хорошо разбираюсь в гимнастике, хоть постоянно и смотрел её выступления. Знаю только, что не было по отдельности ни её движений, ни голоса Кристины, ни звона гусель Игоря. А было просто всё вместе…

— …Разлука — вот извечный враг российских грёз…
Разлука — вот коварный тать счастливой полночи…
И лишь земля из-под колёс —
И не услышать из-за гроз
Ни ваших шпаг,
ни наших слёз,
ни слов о помощи…

…Я видел приоткрытые губы Арниса. Слёзы на его светлых ресницах. Я видел потрясённое лицо Джека. И ещё, ещё лица…

— …Какой беде из века в век обречены?
Какой судьбе мы платим дань, прощаясь с милыми?
И для чего нам эта явь такие дарит сны —
Как лунный свет
Над песнями унылыми?..

…Руки Танюшки прощались… прощались, прощались с кем-то… прощались навсегда… Казалось, она готова, разбежавшись по песку, полететь за ним следом… побежала, но упала на песок…

— Быть может, нам не размыкать счастливых рук?
Быть может, нам распрячь коней на веки вечные?
Но плачет Север, стонет Юг,
И вот копыт прощальный стук,
И вновь судьба разбита вдруг
О вёрсты встречные…

Первыми восторженно взревели немцы…
…Метание ножей Басс проиграл. Он довольно ровно шёл в метании просто на дальность и точность, даже бросал с двух рук, но когда его соперник начал, подкидывая обеими руками в воздух шесть ножей, ловить их попарно и тут же бросать, не давая ни одному упасть на песок — сдался. Никто ни в чём не мог его упрекнуть. То же произошло и у Олега Фирсова с топорами — немец, с которым он соревновался, третьим брошенным топором просто расколол пополам врытый в двадцати шагах столб — тут тоже всё было ясно.
Но на импровизированный ринг уже выходили Сергей Земцов и его спарринг-партнёр по имени Ханзен. Немцы поступили честно — по весу Ханзен был примерно такой же, как и Сергей. Оба были в штанах и шпажных крагах — откуда перчатки-то взять? Судить вышел Вадим, который уже успел со мной поцапаться из-за того, что я его не пустил на ринг, а с Арнисом — из-за того, что тот не захотел драться.
— Бокс! — услышал я команду.
Сергей всегда был на ринге дьявольски быстр и безоглядно-атакующ. Случалось, он сминал даже более сильного, тяжёлого и опытного противника просто за счёт бесстрашного натиска. Отец Сергея — КМС СССР по боксу — тренировал его с семи лет, и удар у моего друга был отличный. Мой же сломанный нос и мог бы это подтвердить.
То же самое было и сейчас. Сергей обрушился на немца, молотя его прямыми и хуками правой. Через три или четыре секунды Ханзен полетел на песок, сбитый хуком в челюсть, но по счёту «четыре» поднялся. Сергей свалил его второй раз — в конце первой минуты своего бесконечного наступления нехарактерным для себя апперкотом левой. Но у немца оказалась буквально чугунная башка — он встал по шестому счёту.
А в середине второй минуты Ханзен влепил Сергею такой свинг правой в скулу, что бой был проигран. Сергей пришёл в себя минуты через две.
— Я бы его сделал, — досадливо сказал Вадим. Саня вполне справедливо возразил:
— Против тебя выставили бы кого-нибудь другого, и всё.
— Как он меня звезданул… — сообщил Сергей, усаживаясь рядом с Ленкой. Та немедленно объявила:
— Я тебе сто раз говорила, двести говорила — бросай заниматься этим мордобоем!
— Как раз сейчас и брошу, — согласился Сергей почти искренне, придерживая голову рукой…
Противник Кольки по рукопашке был ясен, как пень — это оказался дзюдоист, плотно занимавшийся боксом, весьма опасное сочетание. Что и выяснилось на пятой минуте, когда Колька попал в залом, из которого так и не смог вывернуться, хотя побагровел до слёз на глазах.
Это был уже позор. Моя команда примолкла. Я клял себя за то, что вообще согласился на соревнования.
Тем более, что мне предстояло фехтовать. И мой противник уже шёл на пляж. Почти не было удивительно, что это оказался Андерс Бользен собственной персоной. Он на ходу салютовал мне охотничьим хиршфенгером. Я ответил на его салют. Клинки у нас были обмотаны надёжно закреплёнными полосами кожи.
Четвёртую позицию, которую я привычно взял перед боем, он перекрыл третьей — правая рука с клинком — вниз-влево. Позиция была неупотребительная, и я сразу насторожился.
Не люблю неожиданностей и непонятностей в поединке.
Терпеть не могу. И первым атаковать человека, стоящего в третьей позиции — дело опасное. Из такой позиции легко отразить любой удар и укол, а потом — ответить мгновенной атакой…
А чёрт с ним…
Я атаковал «расщелиной» — прыжком вперёд. В конце концов, ещё Наполеон говорил: «Главное — ввязаться в схватку, а там посмотрим!»
Андерс мгновенно взял итальянский демисеркль — его рука метнулась вверх, отбрасывая мой палаш вверх-в сторону и одновременно нанося свой укол. Я отбил его четвёртой круговой и бросил палаш уколом вниз. Андерс взял, спасая колено, первую защиту и уколол в живот. Я взял вторую, отбросил хиршфенгер и уколол в колено. Вместо защиты Андерс пошёл вперёд, ловко пропустив у колена моё остриё, и я вынужден был превратить неоконченный укол в третью круговую, поспешно растягивая дистанцию, но, едва Андерс окончил атаку, я уколол в живот. Палаш немца столкнулся с моим и сделал мгновенное обвязывающее движение — круговое завязывание! Я ощутил его очень вовремя, хотя покрылся ледяным потом — и так же вовремя ответил, быстро приняв третью защиту. Палаш Андерса отлетел не остриём в моё правое плечо, а просто в сторону — его усилие сыграло против него же…
Демисеркль!
— У-уа-а-а-а!!! — взревели зрители.
Андерс схватился руками за подбородок. Будь палаш у меня «боевым» — его остриё либо вошло бы, раскроив губы, в рот, либо, скользнув влево или вправо, рассекло челюсть, после чего я легко добил бы раненого и ошеломлённого болью противника.
— Та-нюш-ка-а!!! — проорал я, вскидывая палаш в ту сторону, где сидела — нет, прыгала! — Татьяна. Моё лицо горело. — Та-нюш-ка-а!!!
Немец подобрал палаш и, беззлобно улыбаясь (дышал он тяжело и весело), сказал, подбирая русские слова:
— Тиль ван дер Бок говорил мне, что ты лучший боец, которого он когда-либо видел. Это было здорово.
— Ты видел Тиля? — улыбнулся я. Андерс махнул рукой:
— Зимой. На севере. Он рассказал, как вы разгромили негров в Карпатах…
…Наташка Мигачёва здорово «обпрыгала» немку-соперницу. Валька Северцева не столь убедительно — на две секунды — но тоже обошла пловчиху на двухстах метрах. И вообще, как предательски заметил Андрюшка Альхимович, «девчонки сегодня сражались лучше, чем мы!»
Меня это не оскорбило и не огорчило.

* * *

Костёр мы развели на мысу. Немцы обосновались подальше вглубь полуострова. И вообще — они, кажется, понимали, что у нас намечается «разговор».
Наши это знали — тем более. Но пока что все спокойно ели или негромко переговаривались, сидя на охапках хвороста. Игорь трогал струны и напевал под Градского песню из нового мультика «Перевал» — очень интересного, фантастического… а песня — грустная…

— В жизни так мало красивых минут…
В жизни так много тяжёлой и чёрной работы…
Мысли о прошлом морщины на бледные лица
кладут…
Мысли о будущем полны
свинцовой заботы…
А настоящего — нет!
Как между двух берегов,
Бъёмся без счастья,
без веры,
надежд и богов…
У барьера — много серых,
Некрасивых, странных лиц —
Но в глазах у них, как искры,
Бьются крылья синих птиц!
Вот уже открылось небо — голубое полотно!
О, по цвету голубому стосковались мы давно!
И не меньше стосковались
По ликующим словам,
По свободным, смелым жестам,
По несбыточным мечтам!
Дома стены, только стены,
Дома жутко и темно…
Там, не зная перемены,
Повторяешь всё одно…

Я скользил взглядом по лицам своих. Пойдут ли они за мною? Неужели могут не пойти? И что делать тогда? И можно ли вообще будет что-нибудь сделать? А главное — нужно ли то, что я хочу им предложить?

— …всё одно! Но так ведь трудно
Искры сердца затоптать!
Трудно жить, и знать, и видеть —
Но не верить, но не ждать!
И играть тупую драму, покорившись, как овца —
Без огня, без вдохновенья, без начала, без конца!..

… - Ладно, всё, — я поднялся. — Начинаем то, для чего собрались.
— «Взвейтесь, кострами…» петь будем? — уточнил Вадим.
— Обязательно, но в финале, — пообещал я спокойно. — Итак… Я хочу переправиться на Крит. И призываю вас следовать за собой, — это должно было прозвучать смешно. Но не прозвучало, хотя воцарившееся молчание стало удивлённым. Я продолжил: — Это ближе к неграм. Это ближе к загадочным местам на юге. Это ближе к разгадке мира, в который мы попали…
— Это ближе к нашей гибели! — заорал, вскакивая, Саня, словно его подбросила с места мощнейшая пружина. — Ты окончательно рехнулся, Олежек! Кем ты себя вообразил?! Королём Артуром?! Тогенбургом, блин?!
— Ты всё сказал? — полюбопытствовал я. Саня, тяжело дыша, сел. И уже сидя поднял голову:
— Я всё сказал. И я знаю, что меня не поддержат. Но попомните мои слова: очень скоро наступит время, когда мы — все мы! — склянёмся, что послушались этого авантюриста от справедливости. Взвоем!
— Меня пока ещё никто не послушался, — заметил я. — Как раз перехожу к этому вопросу. Называю имя и фамилию. Кто за Крит — говорят «да». Кто против — соответственно, «нет».
— Жизнь и свободу Гусу. Да, — задумчиво сказал Вадим.
— Пусть сгинет этот чех. Нет, — откликнулся Север.
Я усмехнулся:
— Легат Север, заткнитесь… Поехали… Вадим Демидов.
— Да.
— Александр Бубнёнков.
— Нет.
— Арнис Скалнис.
— Да.
— Татьяна Бурцева.
— Да.
— Игорь Мордвинцев.
— Нет.
— Игорь Северцев.
— Да.
— Елена Власенкова.
— Да.
— Джек Сойер.
— Да.
— Александр Свинков.
— Нет.
— Елена Чередниченко.
— Да.
— Богуш Скалон.
— Нет.
— Игорь Летягин.
— Нет.
— Андрей Альхимович.
— Да.
— Сергей Лукьяненко.
— Да.
— Вильма Швельде.
— Да.
— Наталья Мигачёва.
— Да.
— Ольга Жаворонкова.
— Нет.
— Николай Самодуров.
— Да.
— Олег Фирсов.
— Нет.
— Игорь Басаргин.
— Да.
— Ирина Сухоручкина.
— Нет.
— Кристина Ралеска.
— Да.
— Олег Крыгин.
— Да.
— Андрей Соколов.
— Нет.
— Ингрид Сёген.
— Да.
— Валентина Северцева.
— Да.
— Сергей Земцов.
— Да.
— Наталья Бубнёнкова.
— Нет.
— И мои два — за, — подвёл я итог. — Десять — против. Двадцать один — за.
— Взвейтесь, кострами, синие ночи! — загорланил Север. — Мы пионеры, дети рабочих… не все, впрочем… Близится эра светлых годов —
Клич пионера:
«Всегда будь готов!»
— Будете… готовы! — Саня вскочил, швырнул в Игоря сучком и с руганью пропал в темноте. Щусь метнулся за ним. Сморч и Наташка Бубнёнкова, извиняющее посмотрев на остальных, пошли за ними.
— Ты вылепил, Олег, — заметил Колька, толкнув плечом Фирсова. — Труханул?
— Да так… — спокойно улыбнулся Фирс. А я вдруг понял — вот только сейчас! — что он изменился. Не внешне. Нет.
Что все изменились. И что трусов среди нас нет. А значит за десятью «нет» стояли мотивы, которых я не понимал.
И это — было — плохо.
— Решено, — отрезал я. — Начнём искать способ для переправы. Тань, сколько тут?
— Немного, — отозвалась она. — Километров сто-сто двадцать.

Темнота впереди — подожди!
Там стеною — закаты багровые,
Встречный ветер, косые дожди,
И дороги — дороги неровные…
Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи
Случаются,
Там сгорела, пожухла трава
И следы не читаются —
В темноте!

Там проверка на прочность — бои,
И туманы, и ветры с прибоями…
Сердце путает ритмы свои
И стучит с перебоями…
Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи
Случаются,
Там сгорела, пожухла трава
И следы не читаются —
В темноте!

Там и звуки, и краски — не те…
Только мне выбирать не приходится!
Очень нужен я там — в темноте…
Ничего! Распогодится!
Там чужие слова,
Там дурная молва,
Там ненужные встречи
Случаются,
Там сгорела, пожухла трава
И следы не читаются —
В темноте!

Владимир Высоцкий

* * *

Всё ясно с Наташкой, Сморчом и Щусём. Они — вместе с Саней. Сам Саня?!. Вариант «боится» отметём сразу и для всех… Неужели — неужели ему нужна моя власть?!. И подумать мерзко, кроме того — он же не был против, когда меня выбирали князем… Нет, неясно. Ничего не понимаю… Андрюшка Соколов. Ленка Черникова — «за», он — нет… Тоже странно… Ирка Сухоручкина — она, кажется, просто вместе с Мордвой. А он — он всегда был осторожным и обстоятельным, вот и вся причина… Олька Жаворонкова — вот она боится, но боится не за себя, а за тех, кого могут ранить или убить… Богуш. Поляк показал себя смелым и надёжным парнем. Тоже чёрт его знает. И самое странное — Олег Фирсов.
Я зевнул и по дуге бросил палку, которую стругал ножом, в темноту. Позади светил ещё наш костёр, возле которого сидели часовые, впереди — костёр немцев, возле которого ностальгически пиликала губная гармошка и два голоса непонятно, но печально ей подпевали. Ночь вокруг меня была тёплой и насыщенной ароматами, к которым я уже начал привыкать… и начал скучать по неяркому, но родному лету России. Хотя тут, на этой древней земле, было, спору нет, очень красиво.
Впрочем — здесь у земель нет истории. Не строили в этих местах прекрасных храмов, не населяли ручьи и рощи красивыми духами, не отваливали от берегов глазастые корабли… Да и в моей России не возводили соборов, не было ни Невского, ни Кутузова… Мир без памяти. Без истории.
Или с непонятной историей.
На осыпи зацокали камни. Я замер, всматриваясь сквозь ажурно-кованую из чёрной тени путаницу листвы в склон холма. По нему спускались олени. Вдали тяжело, хмуро взревел какой-то зверь, судя по звуку — здоровенный, и я подумал: не далеко ли зашёл?
Краем уха я уловил тихий хруст ветки за спиной и, быстрым плавным движением отступив за ствол дерева, слился с ним. Зверь?.. Человек?.. Если да — то кто? И зачем?..
— Да не стой, не стой ты там, — негромко сказал Вадим. Не скрываясь, но очень тихо, он пересёк открытое пространство и остановился рядом со мной. Он грыз веточку, в глазах поблёскивала луна.
— Ты чего не с нашими-то? — осведомился я. Вадим не ответил, а я и не стал переспрашивать — в конце концов, его дело. — Не спится, что ли?
— Тебя на кой чёрт несёт на Крит? — поинтересовался Вадим.
— Я всё сказал у костра, — ответил я честно. Вадим посмотрел на меня с интересом:
— Значит, Саня всё-таки неправ… — задумчиво сказал он и сузил глаза. — Ты не Артуром хочешь быть и не То… кого он там назвал?
— Тогенбургом, — вспомнил я — Это рыцарь из баллады Жуковского.
— Угу… Ты не меньше чем в Иисусы Христы метишь. В спасители мира.
Я разозлился — внезапно и резко, как вспыхивает береста. Поэтому промолчал, но Вадим о чём-то догадался по моим глазам и со своей непробиваемой насмешкой продолжал:
— Ты сам-то знаешь точно, чего хочешь?
— Знаю, — отрезал я. — Я хочу, прежде чем сдохнуть… а ведь ты не будешь отрицать, что мы все сдохнем, дружище?.. сделать что-то действительно большое и полезное. И я никого не тащу с собой.
— Тащишь. — возразил Вадим. — Просто личным примером, при котором отказаться мешает чувство стыда.
— Так, — я придвинулся к нему, — я что-то не понимаю, фишку не секу. Ты не хочешь участвовать в авантюре?
— Ты собираешься зимовать на Крите? — полюбопытствовал он вместо ответа.
— Может быть.
— Пойду-ка я спать…
— Подожди, — я задержал его за плечо. — Я как-то говорил с Джеком. Он сказал, что вождю трудно иметь друзей. Это правда?
— Да, это правда, — ответил он мне через плечо.

* * *

Драккар появился рано утром, когда я ещё толком не поднялся, а просто лежал, завернувшись в одеяло и не очень спешно размышляя о перспективах переправы на Крит. Меня растолкал Олег Крыгин, и я, с неудовольствием отпихнув одеяло, сел.
— Что случилось?
— Корабль, — он махнул в сторону пролива.
Я поднялся и, потягиваясь, пошёл за своим тёзкой на вершину холма.
Солнце ещё не встало, небо имело фиалковый странно-красивый цвет. На серебристой воде размеренно шевелил вёслами драккар. Несколько секунд я вглядывался — до него было около километра, — а потом весело спросил у Олега:
— Не узнаёшь его?
— Нет, — помотал он головой.
Я приставил руки рупором ко рту и с удовольствием заорал по-английски:
— Эй, Лаури ярл! Поворачивай к берегу, если не боишься!..
…Лаури явно искренне обрадовался. Англичане, наверное, не обнимаются, но руку он мне жал и тряс долго. Правда, уже через пару минут выяснилось, что в значительной степени он радуется, потому что уже успел прослышать о конце Мясника, но всё равно.
— Хорошая встреча, — Лаури присел на камень у берега. — Ты решил тут зимовать?
— Ты знаешь, нет, — я взвешивал на ладони метательный нож. — Я хотел тебя просить… Нам надо перебраться на Крит.
Лаури повернулся ко мне и рассматривал не меньше минуты. Я не мешал. Потом он дёрнул углом рта:
— У тебя в отряде Джек Путешественник. Он тебе не рассказывал про Крит?
— Я не спрашивал, но он был «за»…
— Поверь мне, это нехорошее место, — Лаури покачал головой. — Там пропадают целые отряды. Не раз уже было. А Джек сумасшедший, и это все знают.
— А ты? — уточнил я.
— Что я? — Лаури приподнял рыжеватую бровь.
— Ты болтаешься по белу свету на драккаре и играешь в ярла викингов. А я хочу поиграть в крестоносца. Возражения?
Очевидно, что-то подобное Лаури в голову просто не приходило. Он смотрел на меня, приоткрыв рот — кажется, пытался сообразить, всерьёз я говорю, или нет. Каюсь — мне всегда нравилось озадачивать людей.
Сейчас это получилось.
Лаури закрыл рот и, засмеявшись, хлопнул меня по колену:
— Будь я проклят, русский! Вот ты-то точно сумасшедший!!! Ты ещё более сумасшедший, чем мы — а мы плавали в Африку просто ради того, чтобы посмотреть, как живут негры…
— Ну и как они живут? — осведомился я. Лаури не ответил на мой вопрос, но сказал:
— Да, хорошо. Я переправлю вас на Крит. Там, где в наш… том мире стоит город Ираклион, живёт Жоэ Кавергаш, отличный парень, хоть и португалец. У него там крепость и есть корабль. Конечно, не такой, как наш, — он бросил любовный взгляд на драккар, — но неплохой. Я высажу вас в Ираклионе.

Португалец Жоэ  

— Пусть будет Ираклион, — согласился я.
Мы больше не разговаривали. Только слушали, как в лагере несколько мальчишеских голосов поют:

Белый снег,
Серый лёд,
На растрескавшийся земле…
Покрывалом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле…
А над городом плывут облака,
Закрывая солнечный свет.
А над городом жёлтый дым…
Городу две тысячи лет,
прожитых под светом Звезды по имени Солнце…
И две тысячи лет —
Война!
Война без особых причин.
Война — дело молодых,
Лекарство против морщин.
Красная-красная кровь
Через час — уже просто земля,
Через два — на ней цветы и трава,
Через три она снова жива
и согрета лучами Звезды
по имени Солнце…

И мы знаем,
Что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живёт по законам другим
И кому умирать молодым…
Он не помнит слова «да» и слова «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имён,
Он способен дотянуться до звёзд,
Не считая, что это сон,
и упасть, опалённым Звездой по имени Солнце…

* * *

— На Крите из пены родилась Афродита, — задумчиво сказал Север, который стоял у борта, приобняв Кристину.
— Афродита родилась на Кифере, — поправил я, — а ветер принёс её на Крит…
— Умный, — весело подтолкнул меня локтем Сергей, — может, и Минотавр не здесь жил?
— Минотавр жил здесь, — кивнул я, опираясь на борт. — Афинский мастер Дедал построил владыке морей, могущественному критскому царю Миносу, дворец-лабиринт, куда Минос заключил родившегося у его жены сына — полубыка-получеловека Минотавра… Со всех подчинённых городов брали критяне ежегодную дань — по дюжине юношей и девушек. И так продолжалось до тех пор, пока афинский царевич Тезей с помощью полюбившей его дочери Миноса Ариадны не убил чудовище…
— Нас там не ждёт кто-нибудь вроде Минотавра? — хмыкнул Север. И вдруг — замер, отодвинув Кристину себе за спину.
По драккару прокатились крики. Англичане и норвежцы расхватывали луки, поспешно их натягивая.
В километре от нас через тёплые, весёлые волны скользило чудовищное тело, чем-то напоминающее крокодила. Только с ластами. И длиной метров пятнадцать.
— Ихтиозавр, — потрясённо прошептал Олег Фирсов, почти перевесившись через борт. Вадим молча втащил его обратно за штаны.
Остальные молчали, но, мне кажется, больше всего всем хотелось спросить, может ли это чудо на нас напасть. Вопрос так и остался неразрешённым — когда расстояние между нами сократилось вдвое, ихтиозавр беззвучно нырнул и больше не появлялся. Я видел, как Лаури похлопал по шее носовое украшение драккара и что-то сказал… Может быть — благодарил за то, что корабль отпугнул чудовище?
Ну что ж — тут и не до такого можно дожить…
— Обогнём мыс — и мы в Ираклионе! — крикнул Лаури и ловко сделал поворот над водой, держась рукой за шею «дракона». — Греби, ребята! Навались!
Вытесанные из сосны вёсла дружней и быстрей вспороли воду. Драккар, набирая скорость, по дуге огибал жёлто-зелёный, залитый ярким солнцем мыс. Белая пена прибоя красиво вскипала на камнях у берега.
— Ираклион! — звонко выкрикнул мальчишка, устроившийся на высокой корме.
Я увидел белый пляж, на котором стоял, подпёртый с боков креплениями, широкий корабль с высокой кормой. На скале — над пляжем — поднимался частокол, над ним, в свою очередь, возвышалась крытая башня, а на ней покачивался зелёно-красный с белым прямым крестом флаг. «Белый крест Лузитании» — вспомнил я название очень интересной военной книжки.
— Нам тоже не мешало бы обзавестись флагом, — заметил Вадим. Я покосился на него удивлённо: никогда не замечал за ним страсти к атрибутике. Подумав, ответил:
— Там решим… Лаури, а что это они нас так встречают?! — окликнул я англичанина.
Почти в пене прибоя, сдвинув прямоугольные щиты, стояли около десятка ребят.
Ещё полдюжины — с аркебузами — замерли по бокам.

* * *

Жоэ Кавергаш не походил на португальца в моём представлении — он был рыжий, с очень жёстким, «взрослым» каким-то ртом и весёлыми, слегка раскосыми янтарными глазами. Лаури он очень обрадовался, уже через час мы все сидели в рощице под олеандрами, за огромным столом, и девчонки, восхищённо ахая, резали свежий хлеб — тут, как и у чехов Шверды, были то ли поля, то ли дикое зерно. Сидели вперемешку все три отряда, а мы устроились во главе стола и негромко разговаривали.
— Я ваши корабли так и не научился различать, — Жоэ говорил по-английски. — А тут вчера девчонки прибежали с берега, говорят — Эмиль ярл высаживался. Они видели его людей. Вот я и боюсь, что он всё ещё болтается тут…
— Эмиль? — Лаури скривился, взял с блюда горсть сушёных яблок, начал бойко жевать. — Святая пятница…
— Кто такой? — толкнул я англичанина в бок локтем.
— Не знаю, швед он, или норвежец, — Лаури вздохнул. — Свен с ним был хорошо знаком — ещё по той Земле… вон, кое-кто из наших его тоже хорошо знает… У него гнездо где-то на югославском берегу. Грабят, — Лаури далеко сплюнул попавшееся семечко. — Негров бьют лихо, но грабят всех.
— Ясно… Послушай, Жоэ, — я повернулся к португальцу, который аккуратно резал копчёное мясо, — на острове есть негры?
— Приплывают, — пожал Жоэ плечами, — из Африки, высаживаются на южном побережье, но нечасто… Иногда приходят, я отбиваюсь.
— О, а мне говорили, тут опасно… — протянул я.
Жоэ поднял на меня глаза. Поднял ещё и бровь. Вздохнул.
— Да-а… Ты что, собираешься идти вглубь острова? — я кивнул. — Не надо, — посоветовал Жоэ. — Я посылаю людей вглубь острова очень часто. Просто из любопытства. Я любопытный, иначе не сидел бы здесь… Но дальше горы Ида они не заходят.
— Почему такая таинственность? — удивился я.
— Да-а… — снова протянул Жоэ, разделяя на два и без того небольшой кусочек мяса. — Когда я тут только обосновался, у меня пропала охотничья партия, четыре человека. Я думал — негры. Но за последние три года пропали три отряда. Последний — осенью, Серёжки Климова, я его до этого не видел, но парень решительный. Хотел «посмотреть, что там». И пропал… До этого был Дэннис Лиан…
— Это американец, здорово прибабахнутый, — вспомнил Лаури, — мотался по миру годами… Джек, — повысил он голос, — помнишь Дэнниса?
— Лиана? — откликнулся Джек и кивнул.
— Так вот, — Жоэ вздохнул, — тоже не вернулся… А с ним шло больше тридцати человек, и были это не новички… Ну вот. А сюда мы пришли вместе с Йожо Гарбо…
— Йожо? — переспросил я. — У него есть сестра Юлия, да?
— Была, — уточнил Жоэ. — Я остался на побережье, а он ушёл на юг. И всё…
— Говорят, он попал в рабство, — сказал я. — Его сестра просила меня что-нибудь узнать о нём.
— В рабство? — Жоэ задумался. — Конечно… всё может быть, но… — он помолчал и тряхнул головой: — Нет, не может быть. Он был не такой — скорее всего, лежит где-нибудь в горах возле Иды.
— В плен попадают по-разному, — возразил Лаури. Жоэ не стал возражать, но, как видно, остался при своём мнении.
— Ты думаешь, это негры виноваты? — уточнил я. Португалец покачал головой:
— Я не знаю. Не думаю, что это так. Они же не могут появиться из воздуха… а чтобы все трое были настолько беспечны — ни разведки, ни часовых… Нет, не думаю… Так ты всё-таки пойдёшь?
— Пойду, — кивнул я. — И, может быть, даже буду там зимовать.
— Ну — дело твоё, — Жоэ покачал головой. — Если что — выбирайтесь сюда, отсидимся или хоть уплывём…
— Да, спасибо, — искренне поблагодарил я.

Не думай о секундах свысока.
Наступит время,
сам поймёшь, наверное.
Свистят они,
Как пули у виска,
Мгновения,
мгновения,
мгновения.

У каждого мгновенья свой резон,
Свои колокола,
своя отметина.
Мгновенья раздают —
кому позор,
Кому бесславье,
а кому — бессмертие.

Мгновения спрессованы в года,
Мгновения спрессованы в столетия,
И я не понимаю иногда,
Где первое мгновенье,
где последнее.

Из крохотных мгновений соткан дождь.
Течёт с небес вода обыкновенная.
И ты, порой,
почти полжизни ждёшь,
Когда оно придёт,
твоё мгновение.

Придёт оно,
большое, как глоток,
Глоток воды
во время зноя летнего…
А в общем —
Надо просто помнить долг,
От первого мгновенья
До последнего…

Михаил Таривердиев

* * *

И вот мы снова идём… Сквозь рощи на склонах холмов, по козьим тропкам, мимо холодных ручьёв… К этому времени почти у всех были бригантины и фехтовальные перчатки, и я поругался с Саней, когда заставлял дозор идти по жаре в этой амуниции в то время, как остальные шагали, подвязав куртки к вещмешкам, босые, и даже девчонки шли «с голым торсом». Но в этом споре я победил.
Однако, нельзя не признать, что вокруг было тихо и спокойно. Даже живности крупней оленя тут не имелось, а море, блестевшее с высот, настраивало на окончательно умиротворяющий лад.
— Как же здесь здорово, — Танюшка, взобравшись на скальный выступ, огляделась. — Курорт настоящий, правда?
Я встал рядом с ней, обняв её за плечи. Кожа у девчонки была горячая и гладкая, как атлас.
— Красиво, — согласился, бросая взгляд на гору Ида, возвышавшуюся на юге. — А вот там будет ещё красивее.
— Лучше гор могут быть только горы,
На которых ещё не бывал! — пропел Басс, взмахивая рукой. — Эй, вы что там засели, горные орлы?!
— Догоним! — рявкнул я через плечо. — Вот ведь неуёмные, — заметил Танюшке. Она без слов потёрлась щекой о моё плечо, для чего ей пришлось нагнуться — мы с ней были почти одного роста…
— Это хорошо, что неуёмные, — ответила Танюшка и чихнула: — Солнышко нос щекочет, — объяснила она. Я улыбнулся и чихнул тоже, но специально. — Ну что, пойдём?
— Пошли, — я соскочил вниз и подал ей руку.

* * *

Широконечный крест был вырублен из камня в незапамятные времена — прямо в скале, возвышавшейся над ущельем, в которое мы входили. За коротким проходом видна была широкая долина. Её противоположный склон поднимался круто, а дальше уже совсем отчётливо видна была Ида.
Долина тонула в тишине и сонном зное полудня.
— Э-эй! — крикнул сверху Андрюшка Альхимович. — Смотрите, что тут!..
…Вблизи становилось ясно, что крест и в самом деле очень древний. Его полностью украшала резьба — «растительный» орнамент, как на рукоятях славянских мечей. Андрей расчистил у подножья креста плиту — точнее, обозначенный в каменной подушке прямоугольник. В нём были высечены строки церковно-славянских букв.
— Ёлки, наши! — выдохнул Сморч. — Советские, то есть русские!
— Не просто русские, — я, присев, поводил по ним пальцем. — Чёрт, я плохо это читаю…
— Я могу, — Серёжка Лукьяненко наклонился над моим плечом. — Это XV век.
— Йенс говорил, что самые старые могилы, которые он видел, были XVIII века, — вспомнил я.
— Я видел и XII, — сообщил Джек. — Ну так что там?
— Просьба к богу позаботиться и простить грехи, — Сергей встал. — И ещё — восемь имён и прозвищ. Мальчишки 13–16 лет. И вот тут дата от сотворения мира — по-нашему 1490-й год… Имена, кстати, не все русские, вроде бы два немецких и польское есть…
— Ну ясно, — кивнул Сергей Земцов, — как обычно — интернационал! — он отсалютовал палашом кресту, и мы повторили его жест.

* * *

Родник бил из скалы под напором, как из прорвавшейся отопительной трубы. Только тут вода была холодной — она прыгала в большое углубление, выбитое в скале напротив, а оттуда стекала вниз, превращаясь в обычный ручей. Пещеру мы отыскали метрах в сорока от источника и повыше — туда вела звериная тропка, и Олег Фирсов с Богушем долго кидали внутрь камни, поощряемые мною, Вадимом и Сергеем (мы трое хорошо помнили встречу с медведем в Карпатах). Внутри никого не оказалось.
И почему — стало ясно, когда мы вошли внутрь.
В пещере жили люди. Не сию секунду, но жили, и жили долго. А ушли, скорее всего, не по своей воле, потому что везде были разбросаны заплесневелые шкуры, какая-то мелочёвка, вдоль стен громоздились обломки лежаков… На какой-то момент мне показалось, что мы — в нашей собственной пещере в Карпатах.
— Смотрите, — Саня, зашедший дальше остальных, появился из темноты. В руке он нёс какую-то палку, и только при ближайшем рассмотрении я понял, что это винтовка. Ржавчина и сырость искалечили её почти непередаваемо, но я всё-таки узнал немецкий маузер.
— Очень интересно, — заметил Вадим.
— Ой, мальчишки! — прорезалась Ленка Власенкова. — Это всё немедленно надо убрать — раз. Развести костёр побольше — пуст всё просохнет, два…
— Ясно, — вздохнул я. — Командуй, завхоз. Мы поступаем в твоё распоряжение.
Следующие полтора часа мы метались туда-сюда, словно спятившие водомерки, под ободряющие команды Ленки, сводившиеся к фразе: «Я не знаю, что тут нужно сделать ещё, но вы всё делаете не так!»
Пещеру, судя по всему, обыскивали — и не надо даже спрашивать, кто это делал, как не надо было спрашивать и то, где останки бывших хозяев. Поэтому я весьма удивился, когда Вадим молча подал мне рваный, разлохмаченный блокнот с расплывшимися строчками карандаша. Понять в нём ничего, кроме отдельных строк, было нельзя, хотя блокнот был исписан по-русски.
Но слова «Йожо Гарбо» на одном из последних исписанных листов я различил.
— Смотри, — Вадим пристроился чуть сбоку и отчеркнул ногтем абзац. Я вгляделся и медленно прочёл вслух:
— «…погиб наш командир Йожо Гарбо…» Значит, погиб, — я захлопнул блокнот и, подумав, протянул Вадиму: — На, держи. Спрячь в мешок. Если будем в Карпатах — скажем Юлии, что её брат не стал рабом… — и я добавил задумчиво: — А всё-таки их перебили негры…

* * *

Солнечный луч разбудил Танюшку. Не открывая глаз, она тихонько, но с наслаждением потянулась, негромко пискнула от удовольствия и открыла глаза.
Она лежала поближе к выходу — после того, как в пещере чуть ли не полдня горел чудовищный костёр, выжигавший сырость и запахи, там всё ещё было слишком душно. Олег спал рядом на левом боку, вытянувшись под одеялом, спрятав под него руки и пригнув голову к груди. Солнце очертило на загорелых скулах лучшего на свете мальчишки лёгкие ломаные полукружья тени от ресниц. Тени дрожали — Олегу снился сон. Танюшка прислушалась, улавливая тихое, ровное дыхание — дыхание здорового, сильного парнишки.
Она почувствовала, что на глаза навернулись слёзы — сами собой. Неужели его убьют? Вот просто возьмут и убьют, и всё…
Она чуть повернула голову. За кустами перед пещерой сидели, обнявшись, Колька с Валюшкой Северцевой. «Часовой,» — усмехнулась Танюшка и представила себе Олега — нагишом, стоящего перед нею с опущенными руками — как он закусывает губу и тихо, беспомощно как-то выдыхает, когда касаешься его там… как сглатывает… как его тело отзывается на ласки…
Вернувшись взглядом к Олегу, она увидела, что мальчишка смотрит на неё внимательными весёлыми глазами — как будто подсмотрел мысли.
— Ну что? — спросил он негромко. — Встаём?..
… - Хорошее место для зимовки, — отметил Сергей (он так и остался Сергеем, а вот Серёжку Лукьяненко всё чаще и чаще называли просто Серым). Посмотрел на меня искоса: — Ты ведь зимовать здесь решил?
— Решил, — кивнул я. — Только сначала хочу убедиться, что негров нет поблизости… и в отдалении тоже. Пойдёшь на юг в разведку?
— Пойду, — пожал он плечами, — почему нет?
Мы неспешно шагали вдоль ручья, посматривая кругом. В ручье шныряла туда-сюда крупная форель.
— Как у тебя с Ленкой? — поинтересовался я. Сергей выставил большой палец, подмигнул. И вдруг посерьёзнел:
— Знаешь, — тихо сказал он, — мне недавно приснился такой странный сон… Рубленый дом, большой такой зал, горят факелы, огонь ещё горит — в очаге, посреди зала… Я сижу в кресле, Ленка рядом со мной, кругом ещё какие-то люди сидят на лавках вдоль стен… И ты стоишь у огня и что-то говоришь. Я не помню, что, — Сергей запнулся, — но мне во сне было плохо. Словно я предал кого-то…
— Сны, сны, — усмехнулся я. — Сны нам снятся разные… Посмотри лучше, как красиво!
— Красиво, — согласился Сергей. Но тут же вновь озаботился: — Вадим-то ходит, как Каменный Гость… Вот Наташка с-с… — но он всё-таки удержался.
— Наташка, — повторил я. — Ни при чём тут Наташка. И Вадим ни при чём, и даже Франсуа ни при чём… Это просто жизнь такая. Сложная.
— Сложная… — эхом откликнулся Сергей. — А если бы… Танюшка?
Я посмотрел на него внимательно и тяжело. Но Сергей не отвёл глаз:
— Это жизнь такая, — сказал он, и мне почудилась в его голосе насмешка. — Она нравится Джеку, ты знаешь?
— Да, — ответил я. Вот тут Сергей удивился — до выпучивания глаз:
— Да-а-а?!. Ну ты силён, братишка… Или так уверен в своей неотразимости?
— Я уверен в Танюшке, — тихо сказал я. — Понимаешь — в Танюшке… Больше, чем в себе, в тебе и во всём остальном вплоть до того, что Земля круглая.
— А что если она здесь плоская? — задумчиво, но как-то очень серьёзно спросил Сергей. — И солнце вращается вокруг неё?.. Это Серый рассказывал такую историю, вроде сказки. Про Солнечного Котёнка — он говорил, что хотел написать такую книжку… Ты что, не слышал?
— Спал, наверное, — вздохнул я. — А при чём тут котёнок?
— Он стал солнцем для одного мира… Долго рассказывать… А всё-таки точно, тут очень красиво… Смотри, козы!
Большое стадо горных коз цепочкой пробиралось повыше нас через редкие кусты по обрывистой тропинке. Краем глаза я увидел в руке Сергея метательный нож.
— Спорим? — шепнул он. — С одного броска.
— Спорим, — я достал из перевязи один из своих ножей. — С одного броска.

Посмотри как блестят бриллиантовые дороги
Послушай как хрустят бриллиантовые дороги
Смотри какие следы оставляют на них боги
Чтоб идти вслед за ними нужны золотые ноги
Чтобы вцепиться в стекло нужны алмазные когти

Горят над нами горят
Помрачая рассудок
Бриллиантовые дороги
В тёмное время суток

Посмотри как узки бриллиантовые дороги
Нас зажали в тиски бриллиантовые дороги
Чтобы видеть их свет мы пили горькие травы
Если в пропасть не пасть — всё равно помирать от отравы
На алмазных мостах через чёрные канавы

Парят над нами парят
Помрачая рассудок
Бриллиантовые дороги
В тёмное время суток

Илья Кормильцев

* * *

В дневном свете язычки костра, танцующие на сухих до звонкости дровах, были почти невидимы. Жареной козлятиной пахло на весь лагерь.
Мне перебивала аппетит Ленка Власенкова, зудевшая о предстоящей зиме. Спорить с ней было трудно — зима в самом деле предстояла, и готовиться было нужно, поэтому я слушал и кивал.
— Раньше начнём готовиться — сытней зимой пожрём, — подвела итог Ленка и ухватила кусок козлятины. — Здесь таких удобных пещер, как там, в Карпатах, нет. но в дальнем закутке вполне можно кое-что хранить уже сейчас, там прохладно.
— Ладно, хорошо, завтра же начнём запасаться, — согласился я.
— Сегодня, — уточнила Ленка. Я развёл руками:
— Ну когда сегодня?!
— Когда хочешь, — отрезала она, — но сегодня.
— Но деньги вперёд… — пробормотал я и встал. — Ну хорошо, сейчас распоряжусь… Эй, добровольцы на охоту есть?
Добровольцы имелись, как всегда. Буквально за десять минут мне удалось разогнать по делам весь лагерь — я даже сам не ожидал. То ли все тоже озаботились состоянием запасов, то ли просто увидели в этом возможность смыться подальше от начальственного ока.
— Ничего себе, — сказал я в пространство, растерянно озирая очистившийся плацдарм. — Это я так всем надоел? — я поразмыслил и решил: — А ну и ладно.
Я взобрался на скальный выступ, бросил под куст куртку, улёгся на неё и, закрывая глаза перед тем, как уснуть, весело фыркнул…
…Я проснулся от ощущения чьей-то близости и, слегка приоткрыв глаза, увидел над лицом ладонь, защищавшую меня от солнца. Спал я, кажется, долго, тень сдвинулась в сторону — и…
Повернув голову, я увидел Танюшку, удобно сидящую рядом. Она улыбалась и, увидев, что я проснулся, пошевелила пальцами, а потом слегка щёлкнула меня в нос.
— Ты не ушла? — улыбнувшись в ответ, спросил я.
— Я пришла, — ответила она, откидываясь спиной к камню. — Я петрушку нашла, нарвала целый мешок и разложила сушить… Ты уже долго спишь, знаешь?
— Не знаю, — я поднёс к глазам часы, которые уже давным-давно ставил «на глазок» и не был уверен, что они идут правильно. Но время они отмеряли честно, и я увидел, что в самом деле сплю больше трёх часов. — Ого.
— Устал? — тихо спросила Танюшка.
— Немного, — признался я. — Ничего, отдохну немного и приду в себя… — я подумал и признался: — Знаешь, у меня какое-то ощущение… как будто краем глаза видишь движение, поворачиваешься, а там ничего нет… И опять, опять… Мерзкое чувство, Тань, — я потянулся и добавил: — Редкостно мерзкое. Или я что-то упустил… или где-то ошибся… или что-то ещё случится…
— Оле-ег!!! — вопль был такой, что я даже не сразу понял, кому принадлежит голос. И, прежде чем я успел вскочить, на выступ взлетел Олег Фирсов. Глаза у него были бешеные, в руке валлонка. — Скорей! На наших напали!
— Приехали, — буркнул я, вскакивая.

* * *

Схватка шла на мелководье залива, которого, как позже уверяла Танюшка, тут не должно было быть. Точно так же позже выяснилось, что всё началось с лодки, причалившей к берегу — в ней было четверо явных скандинавов, оборванных и злых до последней степени. Не говоря худого слова, все четверо напали на Вальку Северцеву и Наташку Бубнёнкову, собиравших устрица. Неизвестно — точней, известно — чем бы это всё кончилось, но на берегу возникли Саня, Сморч и Щусь, а через несколько секунд — и ещё кое-кто, причём Олег Фирсов, не разобравшись в ситуации, ринулся за мной.
Я подбежал как раз в тот момент, когда нападавших осталось двое, а Сморч сидел на мелководье, и Наташка перевязывала ему рану в живот. На моих глазах рослый блондин отшвырнул кулаком клинок шпаги Олега Крыгина, и, распоров тому плечо, что-то крикнул своему другу, отбивавшемуся от Сани и Щуся.
Я соскочил в воду с покатого камня и одним тяжёлым прыжком оказался клинок в клинок с блондином. У него был меч — короче и шире моего палаша, с простой массивной рукоятью.
Мой противник отступал в воду — ему она доходила уже до бёдер, — отмахиваясь мечом на разных уровнях круговыми движениями. В воде его клинок казался серебряной рыбой. Я шёл следом, угрожая ему палашом. Левой рукой норвежец сорвал и отбросил плеснувший кожаный шлем. Светлые волосы прилипли ко лбу и щекам.
— Бросай оружие, — сказал я, краем глаза видя, что его товарищ с трудом отбивается от троих наших. — Бросай, мы не тронем тебя.
Меч со скрежетом ударился о мой палаш, я повернул кисть, и норвежец, увлекаемый силой своего удара, упал на колено. Я увидел его глаза — он ждал удара, и я в самом деле мог бы его заколоть, но вместо этого отступил назад. Норвежец оскалился, тяжело поднимаясь, что-то хрипло сказал.
Его товарищ уже качался в воде ничком, и вокруг расплывались нити и облачка крови.
— Клянусь — тебя не тронут, — повторил я, держа палаш опущенным. Мальчишка дышал широко открытым ртом, потом сплюнул и, оглянувшись, начал пятиться. — Стой, придурок! — крикнул я, обходя его. Вместо ответа норвежец прыгнул вперёд, размахиваясь мечом для отчаянного удара. Убойного. Наверное, он свалил бы меня, но помешала вода, и он снова промахнулся.
Я ударил его ниже уха кулаком в перчатке, и норвежец тяжело упал в воду. Я поймал его за ворот куртки и поволок к берегу, крикнув:
— Помогите, ну?!.
Кто-то подхватил рыбкой нырнувший в воду меч, ещё кто-то взял норвежца за ноги. Санек, расплёскивая воду ладонью, спросил меня:
— Зачем он тебе, князь?
— Попробую уговорить его остаться с нами, — ответил я.

* * *

Норвежец пришёл в себя довольно быстро. Мы как раз спустили его в яму, кинули два одеяла, поставили поесть и воду — и он сперва зашевелился, а потом резко сел. Схватился за висок, быстро посмотрел вокруг, а потом — наверх. Встретился взглядом со мной, странно усмехнулся и что-то сказал.
— Я тебя не понимаю, — вздохнул я и сделал движение, как будто ел и пил. — Давай, я же сказал, что мы тебя не убьём. А потом поговорим… Ингрид, иди сюда, скажи ему!
Но он уже не смотрел на меня, а уставился куда-то в пол между ног. Кажется, ему было холодно, но он даже не пытался закутаться в одеяла.
Я постоял ещё немного, потом вздохнул, пожал плечами и отошёл…
…Норвежец умер ночью. Вернее — под утро, наверное. Это заметила Кристина, которой вздумалось сменить ему воду. Она подняла шум, и меня тоже подняли — с постели.
— Не понимаю, — Санек, уже вытащивший (не сам, конечно!) тело из ямы, сплюнул и ожесточённо развёл руками. — Он не ранен. Олька говорит, что у него просто остановилось сердце!
Олька Жаворонкова кивнула в знак того, что это так. Я присел возле мёртвого — он смотрел в небо спокойными бледными глазами и чуть улыбался.
— Всё ясно, — сказал я. Санек возразил:
— Мне, например — нет.
— Да уж… — кивнул я и встал. — Он просто не захотел жить в плену. И умер… Чёрт побери, я так и не смог ему объяснить, что он нам нужен не как пленный!!! — я перевёл дух и приказал коротко: — Похороните. Как нашего…
…Тем вечером к берегу прибило несколько досок и труп желтоволосого мальчишки лет шестнадцати со страшной раной на груди, которую размыла вода. Труп был ещё свежим.
Ингрид и Джек опознали Эмиля ярла. Мы так никогда и не узнали, что случилось с ним и его отрядом, остаток которого погиб недалеко от нашего лагеря.

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу…
Дьяволу служить, или пророку —
Каждый выбирает для себя!

Каждый выбирает по себе
Слово для любви и для молитвы,
Шпагу для дуэли, меч для битвы
Каждый выбирает по себе!

Каждый выбирает для себя
Щит и латы, посох и заплаты,
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает для себя!

Каждый выбирает для себя!
Выбираю тоже — как умею!
Ни к кому претензий не имею —
Каждый выбирает для себя!

Юрий Левитанский

* * *

— Ну ты собираешься меня отправлять?
Мы с Серёжкой загорали (носами друг к другу, попами вверх, щекой в сложенные руки, пятки над краем обрыва) и вели философскую беседу, на данный момент плавно перешедшую в деловой разговор.
— Собираюсь, — кивнул я. — Завтра пойдёт Север к Иде, он давно просился. Посмотрит, что и как, денька через два вернётся, а там и ты рванёшь… Кого возьмёшь с собой-то?
— Баса возьму, Арийца… Серый с Джеком тоже просятся. Вот впятером и пойдём. За десяток дней обернёмся.
— Угу, — я перевернулся на спину, забросил руки под голову. — Серж, у тебя нет ощущения, что, так сказать, «что-то страшное грядет»?
— Что это ты Брэдбери вспомнил? — мой друг зевнул. — Нет у меня ощущения никакого, кроме ощущения голода, — он рывком сел, помотал лохматой головой: — Брр, а то усну… Интересно, чем нас девчонки будут кормить?
Он вскинул руки над головой и с обрыва махнул в море — только пятки мелькнули. Я, тоже поднявшись, присел на краю, качая ногой и поставив подбородок на другое колено. Сергей внизу бесился, как спятивший дельфин.
Меня грызло беспокойство…
…Оно не замедлило вылиться в реальную форму. Сергей всё ещё плавал, когда я обернулся — подходил Саня.
Он подошёл в полном снаряжении, а если учесть, что ко мне напрямую он последний раз обращался очень давно, то это казалось удивительным. У меня было поганенькое настроение, и я демонстративно закинул бёдра курткой.
— Меня не интересует твоя попка, — хладнокровно сказал Саня.
— Не уверен, — отрезал я.
— Это твои проблемы, а я как раз и пришёл тебя от них избавить, — Саня оперся локтем о выступ скалы. — Дело в том, что мы уходим.
— Кто это «мы»? — через плечо уточнил я.
— Мы — это я, Сашок, Сморч и Наташка, — в тон мне уточнил Саня.
Я встал. И развернулся к нему лицом. Несколько секунд мы мерили друг друга взглядами — и нехорошие же были у него глаза…
— С какой стати ты это решил? — спросил я.
— Нам не нравится то, что ты делаешь, — Саня чуть прищурился. — Всё это плохо кончится, но раз уж ты забил мозги большинству, то я уведу тех, кто верен мне.
— Ты дурак, — «откровенно» сказал я. В кавычках — потому что я так не думал, а ляпнул просто то, что мне пришло в голову. И Саня это понял — он презрительно усмехнулся и отбрил:
— Ты вспомнишь эти слова потом.
— Чёрт с тобой, убирайся, — я вновь сел и свесил обе ноги. Но чувствовал — Саня не ушёл. И ждал, что он скажет ещё — он не мог уйти, больше ничего не сказав.
— Мы были друзьями, Олег, — послышался его голос, и я, повернувшись, увидел его большие глаза, в которых была печаль. — И я предупреждаю тебя: игра в рыцарей не доведёт до добра. В этот мир надо встраиваться, а не пытаться его перестроить.
Я отвернулся. Мне просто стало неинтересно, что ещё может сказать Саня, и он, очевидно, понял это.
Потому что ушёл.

* * *

Вообще-то у нас весьма однообразная жизнь, если подумать непредвзято. Ни книг, ни кино, ни телевизора… Только то, что сами для своего развлечения изобретём, да и тут фантазия ограничивается отсутствием материальных средств. Хотя — никто из нас особо не был избалован игрушками, а руки имелись у всех, так что устроить, например, теннис из самодельных ракеток и кожаного мячика с воткнутыми перьями для нас было делом плёвым. Кроме лироарфогуслей (с понтом просто «гуслей») Баса появились несколько самодельных свирелей, на одной из которых, вспомнив свою учёбу в музыкальной школе, самозабвенно насвистывал Вадим. Кто-то (я так и не узнал — кто) склепал почти настоящий футбольный мяч с волосяной набивкой — его же использовали и во всех остальных играх, требовавших мяча. Рикошетировал он весьма неожиданно, был увесистым и инерционным, но это только придавало игре шарм — всегда можно было попытаться ухайдакать игрока противника прямым попаданием… Правда, девчонки восстали на футбол, когда поняли, что игра этой самоделкой непоправимо калечит обувь. Мальчишки стали играть босиком, и слабый пол унялся — очевидно, наши ноги их не очень беспокоили… Арнис вырезал из дерева шахматы, а Олег Крыгин, позавидовав ему, но не имея таланта резчика, соорудил домино и шашки. Колькин — старый — набор шахмат тоже не бездельничал.
Наконец, никто не отменял тренировок, и я с удовольствием замечал, что многие подтягиваются в фехтовании до меня… хотя и мой уровень рос. Я всё больше понимал, что становлюсь способен на весьма впечатляющие вещи — например, в прыжке сломать ногой выставленную навстречу жердь и, приземляясь, рассечь другую палашом…
Но, если честно, больше всего мне хотелось просто загорать (купаться я так и не полюбил) — одному или в обществе Танюшки. Жаль, что нечасто получалось… Но иногда мы заплывали на небольшой островок, где на клочках земли между каменных глыб росли оливы с серебристой листвой, выбирались на плоские каменные козырьки и… Впрочем, случалось, что мы просто спали голова к голове, болтали или бродили по островку, наслаждаясь одиночеством, солнечным теплом и тишиной, в которую вплетался шорох прибоя. По характеру мы с Танюшкой идеально подходили друг другу — хотя и говорят, что сходятся противоположности, но мы были похожи: спокойные, но способные на резкие, почти неконтролируемые вспышки гнева и ярости; умеющие говорить и молчать; даже ростом почти одинаковые…
…Мы сидели плечо в плечо на камне над небольшим озерцом дождевой воды, похожим на зеркало в рамке из багрового гранита. У наших ног в ровной, спокойной поверхности отражались мы сами: одинаково обнимающие руками коленки, с почти одинаково длинными волосами, тёмными и уже начинающими завиваться на висках и на концах сзади у меня, русыми и прямыми у Танюшки. Последнее время она заплетала их в тугую косу (мне не очень нравившуюся, но удобную), а я перехватывал кожаной повязкой, но сейчас, после купания, волосы у нас были распущены — сохли.
— Подрезать пора, — она провела пальцем по моей шее. Я невольно дёрнулся, Танька повторила жест и хихикнула. Я недовольно спросил:
— Подрезать что? Шею мне?
— Дурак, — резко сказала она, но тут же погладила меня по плечу: — Извини, я не подумала. Тебе правда надо постричься, хотя бы подкоротить… — она запустила пальцы в мои волосы, довольно безжалостно подёргала.
— Ну пусти, — пробормотал я, не пытаясь освободиться. Она вместо этого рывком притянула меня к себе…
…Губы Танюшки были солоноватыми от высохшей на них морской воды. Горячими и живыми. Глаза блестели шалой зеленью, и в них отражалось моё лицо с такими же безумными глазами. Мы оба хорошо знали, чем кончится эта игра с поцелуями — и оба не очень торопились.
В таким мгновения казалось, что они — навсегда.

Шумит река времён,
И ночь идёт к концу,
И дым пустых надежд
Струится по лицу.
Я по цветам иду
На дальний свет звезды,
Где были мы с тобой,
Где только я — и ты!
Ты — моя судьба!

А за стеной обрыв,
И только ветра свист,
И кто сказал, что мы
Сошлись и разошлись?!
И знаю точно я,
Что сбудутся мечты!
Где были мы с тобой,
Где только я — и ты!
Ты — моя судьба!
Я люблю тебя!

Я тебя никому никогда не отдам,
Я тебя пронесу по горящим мостам,
По снегам, небесам, по зелёным лугам!
Я тебя никому не отдам!
Я тебя никому никогда не отдам,
Нас не сможет согнуть никакая беда,
Не разнимут враги, не состарят года!
Я тебя никому не отдам!

Игорь Шевчук

— А Саню ты зря отпустил, — сказала Танюшка.
Она сидела у меня сзади на пояснице и делала массаж. Приятно было — жуть. А вот разговор мне не слишком нравился. Я уже почти совсем собрался промолчать, но не удержался:
— Я никого не неволю, Тань, оставаться со мной. Но те, кто остаётся, должны выполнять мои приказы. Саня захотел уйти — это его дело.
— И всё-таки это неправильно, — упрямо сказала она. — Когда Север пойдёт в предварительную разведку?
— Завтра, — буркнул я, уже предвидя её просьбу.
— Олег, скажи ему, чтобы он поискал Саню. И предложи ему вернуться, а?

* * *

Было ещё совсем темно, когда Север меня растолкал. Зевая и тряся головой, я поднялся, прошёл к выходу. Андрюшка Соколов, стоя уже снаружи, перетягивал ремень.
— Возьми ещё кого-нибудь, — предложил я. — Вдвоём — мало ли всё-таки…
— Быстрей обернёмся, — отмахнулся Север, одёргивая свою «вечную» кожанку. Зевнул, прилязгнул сильными челюстями, засмеялся: — Нет тут никого, Олег. Не могли же они из воздуха появиться?
— Ладно… Если встретишь Саню с его олухами — заверни их, договоримся как-нибудь, — вспомнил я. Север, помедлив, хлопнул меня по плечу:
— Это ты правильно… Постараюсь их найти.
— Ну ты всё-таки разведку веди, а не Саню ищи, — спохватился я. Игорь кивнул:
— Ладно, ладно… Скажи Кристинке… — он махнул рукой: — А, ладно. Вернусь — сам всё скажу… Андрей, готов?
— Готов, — буркнул Соколов, тоже зевая и расчёсывая пятернёй волосы.
— Ну и пошли, — Север первым зашагал вниз пружинистым шагом — и растаял в смешанной с ранним туманом предутренней тьме.
Я ещё какое-то время смотрел ему вслед, зевая и ёжась. Потом окликнул часового — Игорь Мордвинцев отозвался коротким свистком — и пошёл досыпать.

* * *

К вечеру отмахали километров двадцать — вверх, вниз, с вершин холмов внимательно осматривая окрестности. В конце концов Андрей махнул рукой и объявил:
— Всё, хватит на сегодня. Нет тут никого.
— Да, пожалуй, — согласился Игорь, ослабил пояс и перевязь. — Давай вон туда, в лощинку, спустимся. Там костёр не будет видно.
— Трепещешь? — фыркнул Андрей.
— Да так, — улыбнулся Игорь, — на всякий случай.
— Вообще-то правильно, — согласился Андрей и, подфутболив носком мягкого сапога камешек, огорчённо сказал: — Я думал — чего найдём, поэтому и вызвался… Так бы я фиг от Ленки ушёл, — он толкнул локтем Севера. — Знаешь, как с ней трахаться здорово?
Север хмыкнул. Он, конечно, спал с Кристиной и мысленно согласился с другом, но, будучи более сдержанным и воспитанным, тему не поддержал. Что, впрочем, не мешало Андрею её развивать:
— …а когда она первый раз мне в зад предложила, я прямо офигел, у меня даже не вставало сперва…
Мальчишки, спустившись на дно ложбины, обогнули росшие там понизу кусты — и…
…Первые негры стояли метрах в пяти от них — стояли и прислушивались, а дальше их были ещё десятки. По всему дну ложбины. Две или три секунды мальчишки смотрели на негров. Те тоже не двигались — очевидно, ожидая, что сейчас из-за кустов появятся ещё белые. Потом Север истошно вскрикнул и, молниеносным движением метнув нож, увязший точно в горле у первого негра, толкнул Андрея плечом назад:
— Бежим!
Они рванулись вверх по склону. Но верхним краем лощины уже хрустели, ломаясь, кусты — там мелькали султаны из перьев на масках, наперерез ломилась ещё одна группа!
— Беги один! — крикнул Север. — Туда беги! — он почти швырнул Андрея дальше по склону оврага. — Беги, я их задержу!
— Я тебя не брошу! — крикнул Андрей, хватаясь за меч над плечом. Север зарычал:
— Дурак! Наши же думают — тут никого! Беги же, всех погубишь!
И снова толкнул Андрея. Тот попятился. Потом — повернулся и побежал. Сразу — изо всех сил.
Так, тут — всё. Второй нож полетел в первого из бежавших поверху, и тот покатился вниз, пробил своим телом кусты, застрял там, словно какой-то манекен. Игорь прыжком выскочил на край лощины. Со всех сторон — ближе, ближе — лезли озверелые рожи или страшные маски. За Андреем не бежал никто — вот и хорошо…
Всё? Кажется — всё. Значит, вот как это… А где же страх? Где вся жизнь, промелькнувшая перед глазами?
«Прощай, Кристина,» — подумал он, выхватывая шпагу и дагу — они послушно, с радостным гудением, описали в сильных руках зло свистящие «восьмёрки».
Но он, наверное, всё-таки ещё не верил в смерть, отталкивал её всей силой своего недолгого существования, всем своим крепким, живым мальчишеским телом, всей жаждой жизни — когда, не дожидаясь броска негров, сам прыгнул вперёд.
И успел подумать ещё, что Андрей теперь точно успеет, и всё будет хорошо…
…Его убили только через полчаса, брошенными в спину толлами — после того, как отчаялись свалить в рукопашной.

Каждому хочется жить. Но бывает, поверь —
Жизнь отдают, изумиться забыв дешевизне.
В безднах души просыпается зверь.
Тёмный убийца. И помыслов нету о жизни.
Гибель стояла в бою у тебя за плечом.
Ты не боялся её. И судьбу не просил ни о чём.
Что нам до смерти, коль служит порукою честь —
Та, что рубиться заставит и мёртвые руки!
Что нам до ада и мук, если есть
Ради кого принимать даже адские муки?
Тех, кто сражался, в бою не гадал, что почём —
Боги, бывает, хранят. И своим защищают мечом.
Кончится бой — и тогда только время найдёшь
Каждому голосу жизни, как чуду, дивиться.
Тихо баюкает дерево дождь…
Звонко поёт, окликая подругу, синица…
Вешнее солнце капель пробудило лучом…
Павших друзей помяни — и живи.
И не плачь ни о чём.

Игорь Басаргин

Жалобно выли раненые. Их было около десятка, и почти все уже не бойцы. Убитых было девятнадцать — их порубленные и поколотые тела лежали на краю лощины и на склоне, застряв тут и там в кустах. Землю пропитала лениво льющаяся кровь. Валялось изломанное оружие, рассечённые щиты и маски.
Убитого белого оставили там, где он упал — около большого дерева, к которому он хотел, но не успел прижаться спиной: в ней сейчас торчали пять толл. Упал он только после пятой, последней. Кто-то принёс и бросил рядом левую руку белого с зажатым в ней кинжалом — её удачно отрубили ещё в середине схватки. Выдернуть чёрную от крови шпагу из правой руки не удалось вообще.
Отталкивая друг друга, сопя и скрежеща гортанно, негры отрубили убитому голову и насадили её на грубо оструганный кол. открытыми глазами, из которых уже ушла жизнь, Игорь Северцев по прозвищу Север смотрел на то, как, то и дело схватываясь, негры делили его тело, тут же пожирая сырые куски мяса. Потом вставили шпагу, отрубив на державшей её руке пальцы, в расщелину камня и начали ломать, сгибая клинок в дугу, но он каждый раз распрямлялся с коротким злым гулом.
Навалившись втроём, его переломили, и сталь лопнула с плачущим звуком. Обломок, выскочив из расщелины, вонзился в горло одному из негров, и тот, захлёбываясь кровью, покатился на дно оврага…
Двадцатый.

* * *

Первые несколько минут Андрей вообще ничего не мог сказать — только хватал ртом воздух и не мог даже проглотить воду, которую лили ему в рот перепуганные девчонки. Он был чёрный от усталости, глаза ввалились, а волосы склеила выступившая из пота соль. Лишь потом, явно испытывая физическую боль, он прохрипел чужим, хрустким голосом:
— Негры… много… Я бежал всю ночь… опередил… на час… пришлось петлять…
На секунду воцарилось испуганное молчание. Потом в него врезался крик Кристины:
— Где Игорь?!
Андрей измученно махнул рукой (Олька всё ещё пыталась его чем-то напоить и просила, чтобы он не глотал, а полоскал рот и сплёвывал) и ответил уже более нормально:
— Он остался там, прикрывать. Без него я бы не ушёл.
— Сколько негров? — быстро спросил я. Сейчас я не мог позволить себе ничего личного. Я был князем, за которым стояли три десятка человек. — Мы сможем отсидеться?
— Нет, нет, — Андрей помотал головой. — Их тысячи, они идут с юга острова, чешут тут всё, как расчёской…
— Брать только вещи и продукты, приготовленные про запас, — я выпрямился. — Скорее. Мы уходим через ущелье на север, к Ираклиону.
— Поздно.
Все обернулись на голос, раздавшийся от входа. На пороге пещеры стоял Санёк с обнажённой валлонкой в руке. Он был страшно бледен. За его плечом мрачной тенью высился Сморч, методично затачивавший выщербленное лезвие гизармы. Левое плечо Игоря было обмотано окровавленной тряпкой. У входа, поглядывая назад, замерли Щусь и Наташка.
— Поздно, — повторил Санек, шагнув внутрь. — Они перерезали дорогу через ущелье. Желающие могут убедиться — их отряды текут сюда, как река.
Почти все метнулись наружу. Я задержался.
— Про тебя я думал, что ты-то уж точно в Ираклионе, — тихо сказал я. Саня хмыкнул:
— Я был там. Отдыхал, пёр в жопу Сашка, давал ему в рот, игрался с его детальками… — он с усмешкой смотрел мимо меня. — Но когда это началось, я подумал: не очень-то хорошо будет бросить вас… Жоэ сказал, что будет ждать, пока ниггеры не полезут на сходни его каравеллы, так что мы ещё можем успеть.
— Успеть? — я вскинул голову. — Но ты же…
— Как ты думаешь, — с ядом спросил он, — я что, пробивался сюда через эти толпы? Есть тропка. Надеюсь, что они её ещё не перерезали.
Помедлив, я протянул Сане руку. Он со смешком посмотрел на меня.
И не пожал её…
…Если Саня сравнивал негров с рекой, то он ошибся. Сейчас они больше напоминали шумное чёрное половодье, разливающееся по долине километрах в семи-восьми от нас.
— Их тут х…ва туча, — сказал Колька Самодуров, и никто не обратил внимания на мат. — Тысячи!
— Тысячи три, — оценил на глаз Игорёк Мордвинцев.
— Вон ещё! — Олег Фирсов в возбуждении вскинул руку, указывая на север, в направлении горного хребта. Километрах в десяти от нас текли вниз пять или шесть чёрных ручейков.
— Это те, от которых я бежал, — пробормотал Андрей. — Надо уходить, ребята, скорее!
— Я не пойду, — заторможено сказала Кристина. — А если Игорь придёт, а меня нет? мы потеряемся…
Олька обняла её за плечи:
— Надо идти, Кристи. Ты же знаешь, Игорь ловкий и смелый, он обязательно нас нагонит, если останется жив. А нам оставаться нельзя. Пойдём-пойдём…
— Девчонок в середину, — я обнажил палаш. — Парни — в клин…
— Нет, Олег, — отчётливо и спокойно сказала Танюшка, и девчонки сплотились за ней.
— Что — нет? — сердито спросил я.
— Сегодня мы пойдём рядом с вами, — сказала он, обнажая корду. — Мне кажется — сегодня нехорошо будет тем, кто останется в живых, если мы столкнёмся с чёрными и проиграем. Вы не сможете нас защитить. И тогда будет лучше погибнуть всем вместе.
Две или три секунды я молчал. Потом бросил:
— Что же — может быть, нам ещё повезёт… Тань, становись слева от меня. Будешь прикрывать бок… Всё. Пошли.

Жарких костров развесёлый треск,
Руки тяжёлые над огнём.
Окаменевший и грустный лес —
Стаю волков обложили в нём.
Серые мечутся меж берёз,
Прячут детей, зарывают в снег…
И в онемевших глазах вопрос:
«Что же ты делаешь, человек?!»
Вот и всё… Приходит смертный час,
Тот час, когда вся жизнь — сплошная боль…
Снег несёт… Ах, если б он их спас!
Но этот день не станет иной судьбой…
Кружит матёрый — здесь главный он…
Чует — вот-вот и начнут стрелять…
Но на флажки не пойти — закон…
Лучше под пули — учила мать!
Лучше под пули, оскалив пасть,
Молча за горло, с разбегу в грудь,
Лапами, сильно, подмять, упасть…
Может, и вырвется кто-нибудь…
Кто-нибудь… Всё уже смерти круг.
Уже давно на спуск жадно палец лёг…
Кто-нибудь… Пусть это будет друг!
Он допоёт, когда голос мой уснёт…
Цепи смыкаются, крик и смех,
Запах железа, собачий лай…
Волка — не лебедя. Лебедя — «грех»!
А волк — он разбойник, его стреляй…
След — словно пеленги, на виду…
И, заглянув в поднебесья синь,
Воздуха грудь вожак глотнул,
Прыгнул — как проклят, что было сил…
…Ветра свист… Опять не повезло…
Ударил гром — и палевый бок в крови…
Жизнь — прости… Прости всех нас за зло…
Дай времени нам — себя научить любви…

Игорь Добронравов

* * *

Тропа, по которой нас вёл Санёк, в самом деле уводила в обход негров — под пологом зелёных рощ, чьи кроны прочным покровом закрывали нас от взглядов со стороны. Мы шли в строю, на страшном напряге, но в какой-то момент Саня шумно перевёл дух и сказал достаточно громко:
— Всё. Они остались там, — он махнул рукой влево, — мы сейчас выше их… Впереди прямая дорога на Ираклион… Если пойдём быстро — дойдём к утру.
— Да, хорошо, — я тоже перевёл дух. Слева виднелся склон холма, переходивший в открытую узкую и длинную долину, терявшуюся где-то среди рощ. По долине двигался отряд негров — параллельно нам, явно о нас ничего не подозревая. Над ними плыл, покачиваясь и ныряя, шест с человеческой головой — ещё не сухой, как обычно… Впрочем, все сухие головы, которые мы видели у них, когда-то кому-то принадлежали…
— Кристин, ты куда? — отвлёк меня оклик Ольки. — Ты чего, Кристин?!
Девчонки загомонили. Я резко обернулся.
Кристина стояла совершенно открыто — на плоском большом валуне, нависавшем над склоном. Она, вся подавшись вперёд, всматривалась в сторону негров. Потом повернулась к нам. Её синие глаза почернели и стали огромными.
— Это Игорь, — сказала она.
Да. На шесте над неграми плыла, покачиваясь, с развевающимися по ветру волосами голова Севера.
Помню, что в ушах у меня словно забурлила горячая вода. Я стал хуже слышать. А зрение наоборот, как всегда в такие моменты, обрело странную чёткость.
— Это Игорь, — повторила Кристина. — Я должна забрать… забрать его… у них…
— Кристина, что ты несёшь? — быстро спросил я. Глаза девчонки обежали нас всех, и их взгляд был страшным, как промороженная сталь, прикасающаяся к обнажённой коже.
— Его надо забрать, — тихо сказала она, вытаскивая ландскетту. — Он же и ваш друг тоже…
— Кристина, не валяй дурака! — рявкнул Саня. — Он мёртв! Это просто кусок его трупа!
— Боитесь?! — вдруг бешено крикнула Кристина. — Боитесь?! Тогда я сама! Одна!!!
Прежде, чем её успели удержать, она соскочила вниз. Устояла на ногах. Мы подбежали к краю, негры уже, конечно, нас видели… Кристина, доставая левой рукой стилет, уже шла к остановившимся и замолчавшим неграм. Одна. Быстро пересекая свободное пространство.
— Мальчишки… — тихо сказала Ольга, обводя всех нас взглядом, в котором были мольба и боль. — Мальчишки, да что же это?.. Она же… одна… Ну мальчишки же…
Негров было сотни три. На глаз… Я заметил, что кусаю уголок губы.
Голова Севера на шесте.
Идущая навстречу неграм Кристина.
Глаза Ольги.
Гул нарастал. Гул в ушах…
— Ладно, — Ольга глубоко вздохнула. — Я тогда с ней.
Я поймал её за руку. Наверное — очень сильно сдавил, она даже задёргалась. Но голос мой звучал спокойно — удивительно спокойно даже для меня самого, я ожидал от себя дикого вопля…
— Погоди, Оль, — я подошёл к краю и, соскочив вниз, повернулся к остальным. У меня быстро немели губы. Следя за своим голосом и уже не узнавая его, я сказал: — Карать, ребята. Карать. Будем карать.
И пошёл за Кристиной, никого не позвав за собой и не удивившись остатками человеческого разума, что рядом со мной оказались Танюшка и Сергей, а голос Вадима где-то сзади попросил напружиненно:
— Дай, Тань… чтоб звенело!
И — голос Танюшки… И вновь — меня не удивило, что она поёт:

— …так что ж друзья —
Коль наш черёд —
Да будет сталь крепка!
Пусть наше сердце не замрёт,
Не задрожит рука!
И пусть и смерть — в огне, в дыму! —
Бойца не устрашит,
И что положено кому —
Пусть каждый совершит!

Негры пятились. Шаг. Шаг. Ещё шаг назад — всей толпой, переминаясь и переглядываясь, сталкиваясь оружием. Они не могли поверить, что нас всего три десятка.
Просто не могли.
Потом они замерли.
А ещё потом — рванулись навстречу.

— …пусть свет и радость прежних встреч
Нам светят в трудный час!
А коль придётся в землю лечь —
Так это ж только раз!..

…Я шёл вперёд и нёс перед собой беспощадно сверкающий клинок палаша. Я видел только этот летящий передо мной серебряный блеск. Как солнце. За этим блеском надвигалась какая-то чёрная стена, и я выкрикнул:
— РОСЬ!!!

Четыре года рыскал в море наш корсар!
В боях и штормах не поблекло наше знамя!
Мы научились штопать паруса
И затыкать пробоины телами!
За нами гонится эскадра по пятам,
На море штиль — и не избегнуть встречи…
Но нам сказал спокойно капитан:
«Ещё не вечер!»
Вот развернулся боком флагманский фрегат —
И левый борт окрасился дымами!
Ответный залп — на глаз и наугад! —
Вдали — пожар и смерть, удача с нами!
Из худших выбирались передряг…
Но с ветром худо и в трюме течи…
А капитан нам шлёт привычный знак:
«Ещё не вечер!»
На нас глядят в бинокли, трубы сотни глаз —
И видят нас, от дыма злых и серых…
Но никогда им не увидеть нас
Прикованными к вёслам на галерах!
Неравный бой… корабль кренится наш…
Спасите наши души человечьи!
Но крикнул капитан: «На абордаж!
Ещё не вечер!»
Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза —
Чтоб не достаться спрутам или крабам,
Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах —
Мы покидали тонущий корабль!..
Но нет — им не послать его на дно!
Поможет океан, взвалит на плечи!
Ведь океан-то с нами заодно!
И прав был капитан —
ещё не вечер!

Владимир Высоцкий

* * *

Я не очень помню подробности этой драки. Командир из меня тогда был никакой, и хорошо, что мои ребята в командах и не нуждались.
Негров мы раскроили, как нож гильотины — брусок масла, после чего они мгновенно разделились на две части. Одна часть негров побежала откуда пришла. Вторую мы прижали к скалам и изрубили в считанные минуты. К этому времени я обрёл связность речи и мысли, но взять команду на себя опять не успел, потому что на нас навалились с трёх сторон не меньше полутысячи — подошло подкрепление и, конечно же, не к нам…
Дальше — опять провал. Я знаю, что дрался, но не помню — как. Кажется, до скал мы добирались вместе, а там рассеялись. Окончательно я «включился», когда понял, что тащу на себе, закинув его руку на плечо, Игорька Мордвинцева. Он вроде бы шёл сам, но из головы у него хлестала кровь, заливая мне плечо и лицо. Где-то на краешке сознания я удивлялся, сколько в человеке может быть крови… Танюшки рядом не было. Надо было остановиться, перевязать Игоря, но это оказалось невозможно — негры шли за нами по пятам. Позади меня держались Сергей со своей Ленкой и Колька Самодуров — он тоже потерял Вальку и вообще в правом плече сзади у него торчала толла. Олька Жаворонкова помогала ему идти.
Сергей догнал меня.
— Не уйдём с ранеными, — сказал он. Вместо ответа я спросил:
— Где остальные? Остальные живы?
— Не знаю, — помотал головой Сергей. — Я не видел.
— Танька где?
— Не видел, я говорю!.. Олег, не уйдём мы с ранеными.
— Так что же — бросать их?! — огрызнулся я. Под курткой у меня текла кровь Игоря, текла в штаны, текла по ноге, в сапог…
— Олег, — сказал Игорь, и я наконец-то посмотрел, что у него с лицом. Голова у него была разрублена наискось, череп расколот, а вторая рана обнажала в рассечённом левом плече лёгкое, пузырящееся розовой пеной. — Хватит, положи меня. Всё кончено. Я отыгрался.
Врать я уже не мог. Да и не хотел, да и нечестно это было. Я просто тащил его, но Игорь вдруг потяжелел ещё сильней и попросил:
— Олег, не мучай меня. Очень больно.
И повис совсем. Окончательно, только ещё дышал — с хрипом, с клёкотом.
— Умирает, — сказал я и потащил его в сторону с тропки, в кусты. — Сергей, дальше, веди дальше!
— А ты?! — он кусал губы.
— Я останусь с ним, потом нагоню… Мотайте отсюда! Сергей, не сходи с ума — уходи, я догоню!..
…Я втащил Игоря под вывороченные корни. Он опять пришёл в себя и, нашарив мою руку, сказал:
— Темно… Олег, Ирка остаётся одна…
— Всё будет нормально с ней, — пообещал я. — Я клянусь.
— Как обидно, — на губах Игоря лопнул кровавый пузырь, он широко зевнул. По дороге пробегали негры, но я это слышал как-то очень-очень отдалённо, словно всё это меня не касалось.
— Что остаётся от сказки потом —
После того, как её рассказали? — спросил Игорь.
Потом он умер.
…Я догнал наших примерно через километр. Но негры догнали их ещё раньше. Кажется, Колька совсем ослабел, а остальные не бросали его до последнего.
В общем, я метров за двести увидел, как Сергей пятится перед десятком, не меньше, негров — они не спешили нападать, потому что на тропе по пути Сергея лежали уже три или четыре трупа. Ленка прикрывала Сергею спину с рапирой наперевес.
Чуть ближе ко мне Колька, держа топор в левой, тяжело отмахивался от негров, наседавших на него и отрезавших его от остальных. Олька, прижатая к кустам на обочине, вращала корду в обеих руках, рубя с потягом.
Я опоздал… Колька завязил свой топор в основании шеи одного из негров, не смог — с левой — быстро его выдернуть… Ассегай ударил его в бок — под вытянутую руку. Колька отпустил топор, схватился за ландскетту, его ударили в спину, и он упал. Уже на бегу я увидел, как он, приподнявшись, всадил выхваченный левой рукой охотничий нож в ступню одного из чёрных.
Каким-то невероятным усилием Олька пробилась к лежащему, раскидав негров — и, встав над ним, отчаянно рубила кордой. В неё начали бросать толлы, и я, не добежав каких-то двух десятков шагов, увидел, как она закачалась и, осыпаемая ударами клинков, упала, прикрывая Кольку своим телом.
Наверное, их изрубили бы в куски, но тут я, наконец, добрался до негров. Они очень увлеклись, поэтому я прикончил троих раньше, чем они опомнились — одному снёс руку с плечом, второму перерезал горло дагой, третьему всадил палаш между лопаток — и тоже не не сразу освободил лезвие.
Ятаган раскроил мне левое плечо и грудь под ключицей. Ликующий вопль захлебнулся — дага вонзилась в орущую пасть негра, скрежетнув о позвонки. Замахнувшийся топором схлопотал пинок в живот — такой, что его унесло в кусты, а в следующий миг я, в приседе крутнувшись волчком, подсёк коленки ещё одному и вывалил ливер другого ему же под ноги. Третьего я отоварил в висок кулаком с зажатой в нём рукоятью даги — он свалился без писка.
Потом я метров пятьдесят гнался за убегающими неграми, почему-то не догнал — и, остановившись, обнаружил, что у меня в правом бедре торчит толла. Лезвие ощутимо скреблось о кость, и я, вырвав толлу, вскрикнул и выругался.
Ленка старалась остановить кровь, хлеставшую из раны в боку у Сергея. Какой-то негр уползал, пачкая за собой траву кровью и поносом, в кусты. Я догнал его и, наступив на спину, рывком за спутанные жёсткие волосы переломил ему позвоночник. Потом подошёл к нашим.
Олька была мертва. Это я понял сразу — в горле у неё торчала толла, это не считая всех остальных ран. Я оттащил её в сторону — правая рука слушалась плохо, её окатывали волны боли, от которых мутилось в глазах, а земля начинала казаться толстым слоем резины.
Олька напрасно пожертвовала собой. Серые глаза Кольки равнодушно и внимательно смотрели сквозь меня куда-то… не знаю — куда. Может быть — туда, куда уходят все окончившиеся сказки?
Я нагнулся ниже — закрыть ему глаза. И упал в глубокую-глубокую яму, откуда меня вытащил Сергей — он волок меня, как я недавно Игоря, а одновременно бил по щекам свободной рукой.
— Пусти, я сам пойду, — прохрипел я, с удивлением обнаружив, что сам несу свой палаш, хотя руку ощущаю плохо. Я кое-как был перевязан, сам Сергей — тоже. Идти, впрочем, мне не хотелось. После того, как за полчаса на моих глазах погибли трое моих друзей, мне хотелось умереть, только как-нибудь так, чтобы не прилагать к этому усилий… и не очень больно, потому что и так уже хватит боли…
Я волокся куда-то сквозь эту боль, как сквозь густой, горячий, приторный кисель. И ненавидел себя за то, что я ещё жив, когда все мертвы, что у меня не хватает духу вонзить дагу себе в сердце, так легко и просто — ещё чуточку боли, а потом — покой и тишина…
— Сергей, убей меня, — попросил я его. Он выругался и покосился на меня дико.
Потом я увидел Танюшку. Она вышла навстречу из-за кустов, а следом ещё кто-то, и ещё — и ещё несли носилки, на которых лежала Кристина, я узнал её сразу.
— Ты весь в крови, — Танюшка уронила залитую кровью корду, и та вонзилась в землю.
— Это не моя кровь, это Игоря, — я забыл о том, что и сам ранен, поискал глазами Ирку Сухоручкину и сказал: — Ир, Игорь убит, — потом мой взгляд наткнулся на Вальку Северцеву, и я добавил: — И Колька убит тоже…
Ирка заплакала, спрятав лицо в ладонях. Валька рассеянно посмотрела вокруг, покусала губу.
— Значит, и брат, и парень… — она медленно улыбнулась.
А потом вогнала стилет, который держала в левой руке, себе под левую грудь.
«Ну и правильно,» — подумал я. И снова потерял сознание.

* * *

В последующие несколько часов на вынужденном привале я ещё несколько раз приходил в себя и отрубался. То ли от потери крови, то ли от нервного перенапряжения… В бездонном безверменье ко мне приходили Олька, Игорь, Колька — живые, и тоскливый ужас выталкивал меня «на поверхность».
Кто-то принёс трупы — сходили, не побоялись. Это было правильно. Похоронить их по-человечески — мы были обязаны сделать это… Вроде бы плакал Андрюшка Соколов — а потом оказалось, что это правда. И ещё оказалось — его Ленка Черникова погибла буквально в шаге от него, ей разрубили голову топором…
Не было Вадима. Не было Джека, не было Ленки Власенковой с Олегом Крыгиным. И Серёжки Лукьяненко с Вильмой не было тоже, и Богуша, и Наташки Бубнёнковой…
Была ночь. Глухая, полная барабанов где-то неподалёку… или, может, вдалеке, по здешним ущельям звуки разносятся странно… Чёрная, полная вязкого ужаса — ночь… Клинок выскальзывал из моих ножен снова и снова, падал передо мною, словно шлагбаум… Это было хуже смерти, это было нечестно — такая мука от мысли, что я привёл своих друзей сюда на смерть. Я не хотел, я не мог хотеть их гибели — я всего лишь пытался остаться собой… или стать кем-то лучшим, чем раньше…
Я заплатил. И, наверное, ещё не всё.
Бездна мучения… Интересно, каков был конец всех вождей, князей, конунгов, королей этого «мира низачем»?.. Чарльз, принц Великобритании и король Срединного Королевства, погиб раньше, чем его настигло это отчаянье…
Как же ему повезло.
— Олег, вставай.
Я безучастно поднял глаза. Танюшка стояла передо мной, тоненькая, сильная и прямая, как выкованный из стали восклицательный знак, держа руку на поясе. Левая рука (рукав куртки оборван у плеча) была замотана повязкой от локтя и выше. Повязка намокла от крови…
И её ранили.
— Зачем? — спросил я.
— Надо хоронить наших и идти дальше.
— Зачем? — повторил я. — Всё кончено, Тань.
— Не смей так говорить, — тихо, но упрямо сказала она. — Мы же погибнем без тебя, Олег…
— Пусть ведёт Саня… — я поморщился. — Андрюшка вон Альхимович… А меня оставьте. Я кончился.
— А я? — так же тихо и упрямо спросила она. — Что прикажешь делать мне?
— Что хочешь, — равнодушно отозвался я. — У нас больше ничего не будет, Тань, пойми же ты это. Мы будем идти и идти по этому проклятому миру, убивать, убивать, убивать — и умирать сами… в этом смысл жизни? Потом — придут другие, будут убивать и умрут… Вон Валька решила правильно. Я бы тоже так сделал, но я боюсь…
— Не смей так говорить! — она топнула ногой. — Я же знаю!.. Мы же люди!..
— Мы не люди, — я вздохнул. — Мы копии. Картинки на экране. Пешки на доске… Настоящие Олег и Танька там. Там. Они там и живут по-настоящему. А мы — мы какая-то еба…ая игра. Просто чья-то игра в войну, Тань… Оставь меня в покое. Всё.

Я один — я как ветер!
Я пью земную благодать.
Гаснет день — и под вечер
светило тоже хочет спать.
Снова ночь летит раненой птицей,
И дрожит огонь усталой свечи…
Проплывают знакомые лица,
Но им не понять
беспризорной тоски…

Где ты,
Мой ангел-хранитель?
Возьми, если можешь,
Меня к небесам!
Убежал
Я из дома,
Бродил по сказочным мирам!

Я прошу — забери меня, мама,
С улиц городских
Обратно домой…
Я послушным и правильным стану,
Я хочу домой —
А здесь я чужой…

День прошёл
незаметно,
А я на улице опять…
Где же он?
Спит мой ангел…
Я не желаю погибать!!!

Группа Hi-Fi

Танюшка стояла на том же месте… но словно бы отодвинулась.
— Помнишь. — задумчиво спросила она, — мы говорили о рыцарях? справедливости. О борьбе?
— А… — я усмехнулся. — Да. Говорили. Чушь…
— Так вот, — она покусала уголок губы острым белым зубом. — Ради той чуши… Нет, погоди. Я тебя люблю. Просто так люблю. Но ради той чуши, Олег, я ещё и уважала тебя. Ради той чуши стоило жить, — она вдруг по-мальчишески сплюнула и без насмешки сказала: — Жалко смотреть, когда кто-то оказывается недостойным своей же мечты… — она повернулась, чтобы уйти. Но, наверное, ей тоже было больно и тошно, потому что она добавила мне — уже через плечо: — Ну — кто прыгнет выше радуги? Эх, ты!..
Какие-то несколько секунд я смотрел в её удаляющуюся прямую спину. Но за эти секунды перед моим мысленным взором пролетел калейдоскоп картинок. Странно — просто-напросто фрагментов из недавно вышедшего фильма «Выше радуги не прыгнешь», который очень нравился мне… и Танюшке. Словно кто-то продёрнул перед глазами склейку из отдельных ярких кадров. Весёлый такой и немного грустный фильм о… ни о чём… и обо всём… и о нас, и о том, что…
— Тань, что ты сказала? — спросил я в спину. Наверное, что-то такое… ну, такое было в моём голосе. Потому что она обернулась. — Повтори, что ты сказала.
— Кто прыгнет выше радуги? — с вызовом повторила она.
— Да сам же Радуга и прыгнет, — ответил я. Вздохнул. И поднялся. — Ладно. Пошли. Попробуем… прыгнуть выше радуги.

* * *

Убитых мы похоронили в расщелине под скалой недалеко от места последнего бивака. Им не досталось даже коротких надписей — мы боялись, что негры разроют могилу.
Но, пока мы живы, мы их не забудем. Это тоже — памятник.
Никто и не думал жаловаться, когда я объявил, что надо идти дальше. Мне почему-то казалось, что все видели мою слабость, но то ли никто внимания не обратил, то ли не хотели вспоминать.
Кристина была тяжело ранена — не считая мелких «царапин» (которые там уложили бы любого в койку). Ассегай пробил её насквозь в районе солнечного. Ольги с нами больше не было, но и так все понимали — доставать его нельзя. Мне почему-то лезли в голову строчки из «Книги будущих командиров» — как фиванский полководец Эпаминонт был ранен при Мантинее: дротик попал ему в грудь, и он приказал обрезать древко, чтобы оно не качалось и не причиняло лишней боли. Потом, после боя, отдав последние распоряжения, велел вынуть дротик — и после этого умер.
Кристина была без сознания. Иззубренную ландскетту с искорёженной гардой из её пальцев вытащить просто не удалось, так её и несли на импровизированных носилках. Носильщики менялись, но я не мог — плечо… Мы шли через глумливо перекликающуюся барабанами ночь, словно раздвигая её собой. Шли в тишине, чутко вслушиваясь и сжимая в руках оружие. Шли, стараясь не думать, что где-то лежат, наверное, тела других наших друзей — и их даже похоронить некому…
Что же — может быть, и мы будем скоро лежать так же. Это не причина для скулёжа.
У меня снова начала промокать повязка на бедре. Кровь текла в сапог, и он захлюпал. Вот мерзость…
— Люди впереди, — неслышно подошёл Арнис.
— Люди или негры? — быстро спросил я.
— Я же сказал — люди… Вроде бы наши.
…Вадим шёл первым. Он нёс меч на плече и покачивался, припадая на левую ногу. Следом шёл Джек; потом — Ленка, Сергей, Вильма, Олег…
Мы обнялись — я, Вадим, Сергей… Надолго обнялись. Потом, отстранившись, я хрипло сказал:
— Всех вывел. Молодчина…
— Не всех, — он посмотрел на Саню, который подошёл к нам и остановился чуть в стороне. — Саш, Наташку убили… Игорь, — окликнул он Сморча, — слышишь?
— Слышу, — деревянно откликнулся вместо него Саня.
— Мы на тропинке столкнулись… — Вадим прикрыл глаза, перевёл дух. — Её — ассегаем в горло, она сразу упала… Мы её вытащили, но… — он махнул рукой.
— А где Богуш?! — отчаянно крикнула Наташка Мигачёва.
— Богуш… — Вадим снова прикрыл глаза. — Если бы не он, мы бы все там остались… Они навалились, Джек упал… — я заметил, что у англичанина рассечён висок, волосы слиплись в кровавую сосульку. — А он встал там… с кистенём, и не подпускал… Ему… — Вадим скрежетнул зубами, качнулся, — ему голову с маху… Но он пять или шесть штук успел свалить, и нас прикрыл…
Наташка зарыдала. Ленка Власенкова, подойдя, обняла её. Вот так, а я и не замечал, что она неравнодушна к поляку…
— Где Олька? — спросил Вадим. — Пусть перевяжет, не могу больше…
— Она больше никого не перевяжет, — сказал Сергей. — Её убили… И Кольку, и Игоря, и вообще… — он шмыгнул носом и скривился.
— Я перевяжу, — Ингрид, державшаяся, как всегда, рядом с Басом, подошла к нам. — Я хорошо умею…
— Тогда держи, — Сергей отдал ей Олькин мешок. — Работай.

* * *

Жоэ был честен. Он ждал нас, пока мог.
Сожжённая наполовину каравелла лежала боком на мели. Песок был истоптан и почернел от крови, валялся разный мусор. Вяло чадил большой костёр — остаток ниггеровсокго пиршества. Тут же, у чёрного борта корабля, лежали несколько голов.
Жоэ был третьим слева.
Мы одновременно подняли головы. Там, где стояла крепость, тянулись в утреннее свежее небо столбы дыма.
— Север… — я осекся. — Джек, посмотри — нет ли там живых.
— Да, — кивнул он.
— Корабль сожжён, — Саня попинал борт, тронул его пальцем, с гримаской вытер испачканную руку о песок. — А нас двадцать два человека…
— Двадцать один, — подошла Ингрид. — Кристина умерла.
— Достаньте ассегай, — приказал я. — И похороните её.
Но потом — не выдержал, пошёл сам посмотреть.
Пальцы Кристины после смерти разжались, и ландскетта выпала. Я поднял шпагу, помедлил… положил её на грудь девчонке. Мышцы её красивого лица расслабились, нижняя губа чуть отвисла — и от этого Кристина казалась обиженной…
…Джек со своими прикатил из крепости четыре больших глиняных сосуда и принёс моток верёвки.
— Плот, — сказал он. — Надо строить плот, иначе погибнем. Не спрячемся. Остров-то небольшой в общем… У нас есть время — немного, но есть, они пока сюда не додумаются вернуться.
— Через пролив на плоту? — Фирс покачал головой.
— Тогда можешь вернуться в горы и ещё несколько дней по ним побегать, — отрезал я. — Ладно. Похороните Кристину — и за работу!

* * *

— Еды мало, — Ленка Власенкова тоже получила своё, она была ранена в левое плечо и в левое запястье. — Воды в эти кувшины войдёт литров по пятьдесят, всего, значит, двести, если по литру в день — это всем на десять дней. Думаю, хватит за глаза, а еды мало.
— Поголодаем, — отрезал я, тревожно оглядывая холмы и лес на них. — Я вообще не жрать готов, лишь бы отсюда подальше…
— Логично, — вздохнула она. — Ладно. Пойду укладывать, а то побросают, как попало…
«Вот и всё, — подумал я. — Два часа — и всё. Мы уже ни про кого не помним. Дела и надо укладывать груз…»
— Есть одна опасность, — раздался голос за мной, и я повернулся. Джек стоял около меня, машинально оттирая руки от чёрных пятен смешанной с грязью и гарью смолы. — Нас может подхватить течение. Плот не выгребет, не корабль.
Джек говорил тихо и спокойно. Поэтому и я ответил так же:
— Тогда что?
— Тогда — Мальта. Пантеллерия. А дальше — Балеарские острова. Только до них есть риск уже не доплыть. Или, может, нас кто-нибудь подберёт.
— Шансы?
— На благоприятный исход? Три из десяти… Надо ещё все фляжки наполнить… Знаешь, князь, а умирать-то не хочется.
— И тебе? — хмыкнул я.
— И мне… А всё-таки, — он сощурил глаза, — на юге что-то есть. Недаром они так бросаются на всех, кто идёт туда!
— Недаром, — согласился я. Потом задумчиво сказал: — И всё-таки ещё — странно они появились. Ведь не было их. И вдруг — на тебе! Как с неба…
С плотом наши спешили, но делали его прочно. Море — это море… Плавника, обкатанного ветром, песком и водой, на берегу хватало, и все вкалывали — кроме девчонок, которые несли стражу и пытались напоследок поохотиться (аркебузу Вальки Северцевой взяла Наташка Мигачёва) да подсобрать травок и кореньев. Таскали воду в кувшины, набирали фляжки…
Плот нарастал на мелководье.
— А всё-таки я вернусь, — тихо, но упрямо сказал я.

* * *

Ленка долго скребла котелком по дну кувшина. Ёжилась, словно на холодном ветру, что-то бормотала…
Мы смотрели. Девятнадцать пар глаз. Танюшка, сидя на «условном носу» со скрещенными ногами, глядела в другую сторону — в море.
— Ничего нет, — сказала Ленка. Я знал, что она сейчас ответит, но внезапно на миг возненавидел её за этот ответ.
Мы плыли двадцать второй день. Нам выпал тот самый один шанс из семи на десять. По расчётам Танюшки мы сейчас находились где-то южнее Сардинии.
В первые два дня мы, не особо ограничивая себя, выдули кувшин воды — по всем приметам нас вроде бы несло в нужном направлении. И потом поздновато опомнились… Короче, к исходу десятого дня у нас оставался один кувшин, который в то утро кокнул Сморч. Случайно, конечно — рукоятью гизармы.
Случись такое сейчас — его бы убили. Но тогда жажда ещё не добралась до нас по-настоящему. Сморч, конечно, скис почти до слёз, да и мы ругались, но — так… Сутки мы продержались на фляжках и надежде, что нас прибьёт к Сицилии (шутили про тамошнюю бессмертную мафию, вспоминали «La piovra» и Каттани…) Сицилию мы не увидели, но прошёл дождь, и мы набрали кувшин и фляжки. Рыбалка была плохая…
Одиннадцать дней — по стакану воды в день. Воду отмеряла Ленка Власенкова, и я отдал ей все аркебузы, сказав, что она может стрелять, если что.
Надо сказать, я плохо подумал о своих. Они подсовывали воду девчонкам (Щусь — Сане!) Сперва я сделал то же несколько раз, но Танька не пила, и я сказал, что, если кто-то ещё раз попытается «сбагрить» свою воду — буду бить. Продуктов не было уже две недели…
Сегодня вода кончилась. У нас оставалось где-то по пол-литра во фляжках. Да и то — я подозревал — не у всех.
Ещё несколько секунд я рассматривал Ленку, чувствуя, что борюсь с диким, мерзким желанием — закричать ей, что это она пила тайком воду, поэтому та и кончилась так быстро…
Я тряхнул головой. Обвёл всех взглядом:
— Вода кончилась, — сказал я, сам испугавшись сказанного. И повторил: — Вода кончилась. Всё, что у нас осталось — фляжки. И я сейчас спрашиваю всех — кто хочет пить?
Послышались смешки. На меня глядели с исхудавших лиц покрасневшие глаза.
— Ясно, — я откашлянул мерзкую сухость в горле. — Я знаю, что вода во фляжках не у всех, — я помедлил, вспомнив, как три дня назад, ночью, сам открыл фляжку и в страшных, непередаваемых муках несколько секунд боролся сам с собой, пока… пока не заткнул пробку обратно. Сейчас я выдернул её снова и, подойдя к кувшину, сунул в него руку и опрокинул фляжку внутрь. В тишине все слушали, как вода стучит о дно. Потом — капает. Звонко и медленно. Потом — всё… Я потряс фляжку. — Все по очереди подходят сюда и выливают воду. Никто не узнает, пустая была фляжка или полная. Но этой водой… — я снова сглотнул, — ей мы будем поить только девчонок. По полстакана в день.
— У вас ещё раны не зажили!.. — начала Ингрид, но я прервал её:
— У вас тоже. И я закончил на этом. Я не предложил, я приказал. Всё. Пошли…
…Танюшка подошла второй, потом вернулась ко мне на «нос», где я устроился, глядя вперёд. Она резко похудела, от чего неожиданно чётче выступили её формы. Глаза стали огромными, скулы выпирали, губы обметало. Я, наверное, выглядел не лучше, но подмигнул ей:
— Сперва пьют лошади, потом дети и женщины. Джентльмены пьют последними.
— Но ведь тогда уже ничего не останется, — усмехнулась она.
— Вот именно… Тань, — я обнял её левой (правая плохо двигалась в плече), — если случится так, что я буду умирать — ты не вздумай меня отпаивать. Если доберётесь до берега — идите вдоль него на Скалу. Лаури вас примет.
А про себя подумал, что смогу избавить Таньку от зрелища собственного медленного умирания. Вставлю дагу рукоятью во-он там между брёвнами — и упаду на неё. Ради Танюшки — смогу…
Воды было около восьми литров. Должно было — больше десяти, но я отмёл эту мысль: всё, и никто никогда не узнает, у кого не хватило выдержки… Восемь литров — это девчонкам на четыре дня, если по двести пятьдесят… Они ещё будут пить, когда нас уже не станет… Потом у них будет ещё дня три.
Неделя у них есть. Целая неделя.
У нас — три дня.
— Ленка, — сказал я через плечо, — выдавай девчонкам воду.

Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне чёрного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнём неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошёл пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и весёлых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей Планете,
Сильной, весёлой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой,
Не надоедаю многозначительными намёками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.
И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во Вселенной,
Скажет: «Я не люблю Вас,» —
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти, и не возвращаться больше.
А когда придёт их последний час,
Ровный, красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную Землю
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.

Николай Гумилёв

* * *

— Пить хочу, — тихо сказал Сергей. И, нагнувшись к воде, воткнулся в неё.
Я выдернул его из моря за волосы и от души врезал кулаком промежь лопаток — так, что Сергей выплюнул даже то, что успел проглотить.
— Этой дрянью не напьёшься, — внушительно сказал я, сам с трудом отводя глаза от сверкающей под лучами жаркого сентябрьского солнца водной поверхности.
Если бы я умирал от жажды в пустыне, мне было бы легче, потому что я мог бы идти. А так? Десять шагов на восемь. И кругом тоже умирающие от жажды люди. Мои друзья…
Сидеть и умирать — это очень страшно.
Олег Крыгин что-то рисовал в блокноте уже совсем небольшим огрызком своего карандаша. Молчаливый Арией заполнял его своими зарисовками довольно регулярно. Ленка возле него чинила Олегу сапоги.
В этой картине было что-то невероятно спокойное и непоколебимое. Настолько, что я подошёл и поинтересовался:
— Что рисуешь?
Олег молча листнул несколько страничек. Это были воспоминания о Крите. Подняв на меня глаза, казавшиеся на совсем чёрном от загара лице почти прозрачными, он спокойно сказал:
— Жаль, что тут нет ни холстов, ни красок. У меня накопилось полно материала для настоящих картин…
— Ничего, — я выпрямился. — Нарисуешь ещё… Так! Приказ по плоту, блин! Начинаем приводить себя в порядок! Зашиться! Заштопаться! Залататься! Почиститься! Отмыться… по мере возможности!
Головы инертных тел повернулись в мою сторону.
— Ты что, очумел? — поинтересовался Саня.
— Возможно, — подтвердил я. — Но мне не хочется подохнуть в драной куртке.
— Ты сейчас вообще без куртки.
Вместо ответа я швырнул ему его же сапог, лопнувший по шву:
— Зашить!
— Сбесился, — проворчал Саня, но полез в мешок. Остальные тоже зашевелились.
— Вода осталась только на завтра и послезавтра, — сказала Танюшка, когда я сел рядом. Голова у меня кружилась, а вот пить уже не очень хотелось. — Олег, уже сегодня вечером самые слабые потеряют сознание. А послезавтра к вечеру вы все уже будете мертвы. Олег! — она вцепилась мне в руку. — Пожалуйста — попей! Сегодняшнюю мою порцию! Я умоляю! Пожалуйста!
— Тише, — попросил я её, хотя она не кричала. — Танюшка, если земля ещё далеко, это меня всё равно не спасёт. А у тебя может отнять день или даже два. Если она близко, то я и так дотяну.
Она не заплакала, только положила голову мне на грудь и тихо сказала:
— Я хотела бы, чтобы мы с тобой сейчас опять… Но… Хотя можно зайти за кувшины…
Я с нежностью посмотрел на неё:
— Там, за кувшинами, туалеты, а не спальни. Лучше зашей мне куртку, Тань…
…Вода колонки из-под руки брызжет веером, повисают в воздухе, рождая радугу, мельчайшие капли. Север прыгает в десятке шагов и хохочет. Что он машет руками, почему не пьёт? Воду надо пить. Воду надо пить, надо помнить, что её в любой момент может не стать… Я перестаю брызгаться и подношу к губам мокрую ладонь…
… - Земля!
Я открываю глаза.
— Земля… — Сергей не кричит, как мне сперва показалось, а хрипит эти слова. На потрескавшихся губах — капельки крови.
Я тяжело приподнимаюсь. Те, кто ещё может, встали, остальные смотрят лёжа или сидя.
Огромное алое солнце садится за острую, изломанную от скальных пиков, линию земли. Это не остров — она уходит вправо и влево, насколько хватает глаз. Плот медленно, но верно несёт к ней.
Сил у меня больше нет. Но, кажется, мы всё-таки будем жить.

РАССКАЗ 10
Зима — холодное время

…Не разжалобит слеза
Те зеркальные глаза,
Вместо капель упадёт
Снег.
Неужели в той стране
Ты забудешь обо мне?!
Там холодный ветер дышит,
И меня никто не слышит…
Мюзикл «Снежная королева»

Песен
Ещё не написанных —
Сколько? Скажи, кукушка,
Пропой…
В городе мне жить — или на выселках?
Камнем лежать — или гореть звездой?
Звездой…

Солнце моё, взгляни на меня…
Моя ладонь превратилась
В кулак.
Но если есть порох — дай огня.
Вот так.

Кто пойдёт по следу одинокому?
Сильные да смелые головы сложили в поле
В бою.
Мало кто остался в трезвой памяти,
В здравом уме да с твёрдой рукой
В строю…
Где же ты, моя воля вольная?
С кем теперь ласковый рассвет встречаешь?
Ответь…
Хорошо с тобой, да плохо без тебя.
Головы да плечи терпеливые —
Под плеть…

Виктор Цой

* * *

Пламя костра казалось особенно ярким в ледяной зимней ночи. Оно весело выплясывало над большой грудой хвороста, от которой плыли сквозь лес волны запаха. Пахло жареным, чуть пригорелым мясом.
Этот запах сводил с ума и мучил меня куда больше, чем почти тридцатиградусный мороз. К морозу я последнее время притерпелся. Не привык — привыкнуть к нему нельзя. Притерпелся.
Деревья стояли мёртво — колоннами неведомого храма, в котором служат для злого божества стужи. Безжизненным кружевным плетением чёрного металла поблёскивали под луной заиндевелые ветви кустов подлеска. Я лежал в сугробе в пяти метрах от костра. Лежал уже третий час, держа дагу в левой руке.
Негров у костра было всего шестеро. Они жарили оленя и до этого наверняка сытно ели.
Я ел последний раз три дня назад…
…Последние месяцы были крайне неудачными. Просто фатально. А если считать невезением ещё и Крит — то нам не везло все полгода.
Мы высадились где-то в районе устья Сангонеры — на испанском берегу, южнее Валенсийского залива (нас несло всё-таки гораздо быстрее — на наше счастье! — и намного южнее, чем мы рассчитывали) Мы, не долго думая, двинулись вдоль побережья в сторону Гибралтара. Лаури, конечно, не отказал бы нам в зимовке, и мы собирались добраться до Скалы в середине октября.
Негры встретили нас буквально через день после начала движения, и мы вынуждены были резко повернуть на север, вглубь материка. После этого негры не отставали от нас две недели и потеряли только в Иберийских горах. Несмотря на то, что надвигалась настоящая осень, я увёл людей в Пиренеи, ещё дальше на север, намереваясь зазимовать там — на Пиренейском полуострове содержание негров на квадратный километр было неожиданно непереносимым.
Самым неприятным же было то, что мы всё-таки устроились на зимовку, во вполне уютной пещере и даже начали поспешно собирать запасы. Тут на нас вновь обрушились негры, заставляя уходить на север всё дальше и дальше.
В середине ноября мы переправились через Гаронну. Я надеялся, что тут не должно быть суровых зим — юг Франции! — но именно тогда ударил свирепый мороз. Потом повалил снег, мороз ослабел и, когда все леса засыпало чуть ли не на высоту двухэтажного дома, мороз ахнул вновь.
Мы никого не встречали. Казалось, мир вообще опустел, и в холодных, мёртвых лесах остались только мы — и негры. Охота была не просто плохой — отвратительной, эти ублюдки помимо всего прочего распугивали зверьё. Последний раз я ел (одно название) три дня назад, перед тем, как отправиться на охоту из нашего лагеря. Разошлись все мальчишки, поодиночке, чтобы прочесать больше площади.
Для себя я решил, что без добычи просто не вернусь. И вот этим — третьим — вечером я наткнулся на негров.
Их было шестеро. Дозор, или разведка… Они жарили добытого оленя. А я ждал. Ждал, потому что не был уверен, что справлюсь с ними шестью в том состоянии, в котором был сейчас. Олень должен жариться долго. Не будут же они ждать всё это время, уснут, оставив дежурного…
Но эти мрази не спали. О чём-то бесконечно трепались — и не спали. А олень, судя по всему, уже был готов.
Время от времени я шевелил пальцами ног. В общем и целом всё было неплохо, вот только части лица я не чувствовал. И пальцев левой руки — ими я держал дагу, и они были не в рукавице, а в перчатке — почти тоже не ощущал.
Никогда не думал, что может так хотеться есть… что даже уже не хочется, только слабость во всём теле. Если и у остальных так же — то каково девчонкам?!
Один из негров, привстав с груды хвороста, потыкал толлой в оленя, сказал что-то… «Сейчас будут жрать,» — подумал я.
И пополз к огню. Медленно и плавно — так, что смотрящим со стороны, да ещё и от огня, едва ли что-то будет видно, кроме снеговой черноты.
Шестеро. И олень. Олень. Олень.
Я оставил на снегу, отпихнув ногой, меховой плащ. Ну — давай, не подведи, ведь есть же в человеческом организме какие-то чёртовы резервы, не всё же я потратил на трёхдневные мотания по лесам…
Негр, сидевший чуть наискось, боком ко мне, как раз бросил взгляд в сторону — и онемел, окаменел. Вообще-то можно представить себе, что ему увиделось: выдвигающийся из морозной тьмы силуэт с белым лицом.
Закричать он не успел. Моя дага, легко пробив грязный меховой ворох на спине сидящего ко мне задом негра, вошла ему в бок до рукояти. Негр завалился назад, но я, успев выдернуть оружие, перекатился через плечо и ударил ногами в грудь ещё одного, а тому, который меня перовым увидел, длинным махом перерезал горло ниже кадыка.
Трое оставшихся успели вскочить одновременно со мной. Но из них у двоих между ними и мною был костёр. Я перехватил руку с ятаганом у того, который оказался ближе, почти танцевальным движением вышел ему за спину, ударом под колено сбил с ног и, вогнав дагу в затылок, молниеносно выдернул. Труп упал под ноги своим товарищам, один споткнулся, второй шарахнулся в сторону, и вот этого-то я достал — точно в левый глаз. Отскочил. Заметив движение сзади — это встал тот, которого я сбил ударом ног, — пропустил мимо удар топора, и негр сам сел боком на выставленную дагу.
Ударом ноги в подбородок я опрокинул на спину так и не успевшего распрямиться последнего негра и, упав на него сверху, своей тяжестью вогнал дагу ему слева между рёбер.
И потерял сознание…
…Я очнулся, скорей всего, через несколько минут. Потрескивал костёр. От негра воняло, я подбородком уткнулся в его оскаленный рот и, кажется, рассёк себе кожу о его зубы. Оттолкнувшись, я свалился в снег и понял — пальцы на рукояти даги не разжимаются. Разогнул их по одному, с трудом, словно они были сделаны из толстой проволоки. «Поморозился,» — почти равнодушно подумал я и, вырвав дагу из трупа левой рукой, перебрался к туше оленя.
Он зажарился сверху, даже подгорел, но я не заметил этого, отхватывая дагой плоские ленты мяса и с горловым рычанием набивая ими рот. Однако, после первых двух кусков я заставил себя затормозить, сообразив, что меня сейчас вырвет. Я сел на груду хвороста и, скрючившись, стал молча пережидать дикую, мучительную боль в желудке, про себя приговаривая: «Терпи, терпи…» Желудок удержал мясо, и я, зачерпнув правой рукой снег, заел им мясо. Подбородок начало щипать, я посмотрел на пальцы — на них осталась кровь. Рассёк всё-таки…
— Надо идти, — сказал я, поднимаясь.
Меня отделяло от нашего лагеря километров двадцать промороженного, засыпанного снегом леса, которые я должен был пройти с десятью-пятнадцатью килограммами за плечами.
Килограммами, которые я не могу, не имею права бросить… И не знаю, смогу ли унести. Раньше — унёс бы. Но сейчас — ноги дрожат, тянет в сон от еды, проглоченной наспех, и эти ещё не пройденные километры уже висят на ногах свинцовыми колодками…
Я убрал дагу. Затянул плащ, поднятый со снега и успевший настыть. И, наклонившись, рывком взвалил на плечи сброшенную в снег тушу.

* * *

Волки появились часа через четыре, когда я, ориентируясь по звёздам в проёмах чёрных ветвей, уже прошёл половину пути. То есть, я слышал их вой издалека и понимал, что он приближается, но старался не обращать на это внимания, хотя было ясно: запах жареного мяса в лесу они учуяли давно. И со следа не сойдут.
Я перешёл замёрзший ручей и поднимался на склон, когда инстинкт опасности заставил меня оглянуться.
Волки — семь поджарых, но одновременно пушистых, рослых, могучих зверей — стояли на опушке за ручьём. Ровной линией, перпендикулярно к моему следу. Стояли и смотрели в мою сторону.
— Так, — сказал я, спиной отступая выше. Волки не двигались. Но они видели меня — и этим всё было сказано. — Эй, — окликнул я их, сбрасывая оленя в снег, — разойдёмся в стороны. Вы обратно, я вперёд. Ну?
Они слушали. Они действительно слушали. Странно, но отсюда я видел, что у них жёлтые глаза. Страшные, красивые и внимательные.
Я вытащил из ножен палаш и протянул его перед собой — клинок превратился в моей руке в живую полосу лунного света. Казалось, по лезвию бегут на снег серебряные капли.
— Я не хочу вас убивать, — сказал я, и мои слова эхом вернулись ко мне от молчаливой стены леса. — Ищите себе добычу в другом месте.
Я очень устал. Меня шатало, словно только что сброшенная тушка и помогала мне держаться на ногах, увеличивая вес. Мне почему-то вспомнились лыжи, которые были у нас в прошлом году и которые мы оставили на Карпатах. Думали, что сделаем новые. Не сделали, некогда было… А я так и не выучился на них ходить поприличней…
Ну, сейчас это уже несущественно.
Семь штук. Много… Они будут подниматься на склон веером, ровной цепочкой. И нападут по кругу… Я оглянулся — до ближайших солидных деревьев было далековато, но успею добежать, чтобы прижаться спиной… Нет, если бросить оленя — точно успею.
Я покрутил палаш в руке. И остался стоять на месте.

Слышишь, опять бесятся вьюги,
К небу идут следы.
Ночь напролёт снегом хрустят
Белые-белые сны.

Белые сны, бешеный снег…
Кто их считал — шаги?
Тихо бредут по белизне,
Сгорбившись, чудаки.

Ты не поймёшь. Белые сны —
Это не просто так.
Это опять мимо прошло
Всё, что пришлось тогда…

Это не бред, это не блажь —
И никакой беды.
Просто со мной ночь коротать
Вздумали белые сны.

Эдуард Гончаров

Неспешной трусцой волки добрались до начала подъёма. Синхронно сели на хвосты вместо того, чтобы начать атаку. Вскинули морды, продолжая разглядывать меня.
Потом тот, что сидел в самом центре, поднялся на ноги и пошёл вверх. Неспешно, как и раньше, опустив морду к снегу, к чёрным овалам моих следов. Потом — когда ему оставалось метра два — он вновь сел. И рассматривал меня спокойными мрачными глазами. Из ноздрей влажного чёрного носа вырывались коротенькие струйки пара.
Не знаю, сколько мы ждали, глядя друг другу в глаза. Наконец волк моргнул — как-то печально — и, повернувшись, пошёл вниз. Не останавливаясь, прошёл через строй своих товарищей — и двинулся к лесу. А шестеро остальных — попарно из центра, чётко, как на параде — поднимались и уходили за ним.
Я тяжело убрал палаш. Несколько секунд ещё всматривался в мельтешение теней на опушке. И нагнулся за тушей оленя.

* * *

Не помню, как я — уже в рассветной инеистой мути — прошёл последний километр. То есть — вообще не помню. Просто я ткнулся лицом в какие-то странные густые кусты, чуть не выколов себе глаза, не смог пролезть и побрёл в обход. Меня швыряло на ходу из стороны в сторону, я уже не вытаскивал ног из снега, а бороздил ими белые завалы.
— Танюшка! — заорал кто-то (меня качнуло назад, в сторону от голоса). — Танюшка, иди скорей! Олег поморозился!..
…Меня привела в себя боль в левой руке и левой стороне лица. Боль была ужасная, казалось, что меня жгут головнями, а главное — она не утихала, беспощадно вгрызалась в тело, полосовала его огненными бичами.
— Огонь… уберите огонь, не надо… — застонал я, не открывая глаз и не понимая, что со мной происходит. Негры? Меня пытают? Но почти тут же знакомый и родной голос Танюшки ласково защекотал мне ухо:
— Потерпи, Олежка, потерпи, родненький… теперь всё будет в порядке, только потерпи…
— Больно, Тань, — пожаловался я и снова застонал без слов — боль нарастала, хотя это, казалось, было просто невозможно.
Левый глаз у меня не открывался, но правым, распахнутым, я увидел, что Танюшка (мы с ней были в одном спальнике недалеко от огня, у снеговой стены) щекой лежит на моей левой щеке, дыша мне в нос. Моя левая рука, судя по ощущениям, пробивавшимся сквозь дикую боль, находилась у неё между бёдер.
Она меня отогревала своим теплом. Но признаюсь — я не испытывал благодарности: только боль. Танька казалась мне живым кипящим свинцом.
Пределы человеческой выносливости всё-таки существуют. Я просто не в силах был больше выносить этой муки.
Я завыл. Частичкой мозга я понимал, что Танька спасает мне руку и лицо, но сделать ничего не мог, не мог заставить себя замолчать.
Я орал. Танюшка плакала и утешала меня. Хорошо ещё, хватало воли не вырываться.
— Орёт?
Я увидел сперва меховые сапоги и низ длинной куртки, потом — исхудавшее лицо Вадима. Его тёмные от мороза и ветра губы улыбались, в глазах отплясывало вприсядку пламя костра.
— Орёт, значит, будет цел, — он наклонился: — Ингрид уже собиралась тебе руку резать.
— Ё… — я заткнулся. Боль не уменьшилась; терпя её, я спросил Вадима: — Все… вернулись?
— Все, все, — кивнул он. — Еды хватит на неделю. Сыты не будем, но и не сдохнем, а там посмотрим…
— Не потеплело?
— Холодно, — Вадим посмотрел в сторону от костра. — Негров много было?
— Шестеро, — ясно было, как он догадался о неграх. — Внимательней надо… ой мамочка родненькая, да больно же мне, больно, больно, боль-но-о-о!!!
— Терпи, — бессердечно сказал Вадим.
Танюшкины слёзы кипящим металлом падали мне на щёку…
…Глаз у меня открылся уже на следующий день. Но, забегая вперёд, скажу, что мои левая рука и нос так и остались очень чувствительными к холоду. А пятна обморожения прошли лишь к концу зимы.

* * *

Снег пошёл вновь. Стало намного теплее, было безветренно и, казалось, можно бы и радоваться… но снег падал так густо и непрестанно, что это пугало. В движении бесконечных, очень больших белых хлопьев было что-то обрекающее. Словно снег решил засыпать всё и всех, превратить весь мир в белёсую пелену, остановить всякую жизнь — и лишь на этом успокоиться.
— Как после ядерной войны, — сказал Серёжка Лукьяненко. — Зима на много лет.
— Какая зима на много лет? — спросил Джек. Сергей пожал плечами:
— Ну, так учёные говорят… Если будет ядерная война, то в небо поднимутся тучи пепла, закроют солнце… Похолодает, и начнётся долгая зима. Её ещё так и называют — ядерная зима.
— Хватит тебе, — не зло, а как-то тоскливо оборвал его Сморч.
Мы сидели за ветрозащитной стенкой с навесом вокруг большого костра. Кое-кто уже спал, скорчившись в спальнике на густо набросанном лапнике. Олег Крыгин затачивал шпагу, и равномерное вжиканье падало в тишину вместе со снегом. Над костром падение хлопьев переставало быть равномерным и спокойным, снег начинал кружиться, танцевать, а потом таял в потоках тёплого воздуха. Это было даже красиво.
— Надо идти на юг, — сказал Саня. Он сидел напротив меня, волосы сосульками свисали на лицо, путаясь с тенями. Казалось, что они шевелятся. — Мы не выдержим тут всю зиму.
— На юге негры, — сказал Вадим.
— Зима, — возразил Саня, — зимой они тут не остаются постоянно… Олег убил шестерых, а они даже не чухнулись. Ушли, конечно.
— Куда ушли, конкретно? — уточнил я, не поднимая глаз. Мне хотелось есть, но это чувство было далёким и даже уже привычным.
— На юг, — повторил Саня.
— Зимой мы не перейдём Пиренеи.
Саня промолчал, плотнее закутавшись в одеяло, наброшенное на плечи. Он и сам это знал.
— Мы переживём эту зиму, — упрямо, почти заклинающее сказал я. — Верьте мне. Переживём.
Танюшка обняла меня, прижалась. Я закинул её и себя плащом, прикрыл глаза. Тепло костра гладило лицо, и я подумал, что это немного похоже на солнце. Только вот обмороженная часть лица начала болеть, и я, с досадой открыв глаза, отстранился.
Было совсем тихо, даже Олег перестал затачивать шпагу. Танюшка спала у меня на плече, съёжившись под плащом. Вильма глядела в огонь расширенными, остановившимися глазами.
Снег продолжал валить. Мне в голову полезли слова Серёжки Лукьяненко о ядерной зиме. Сейчас бы раздеться, сейчас бы вымыться, сейчас бы на солнышке полежать… А тут даже в туалет сходить проблема, подумал я тоскливо. Снять штаны — уже подвиг…
В щели навеса я увидел, что возле деревьев сидят волки. Не знаю, те или не те, которые не тронули меня в лесу. Они сидели на хвостах и смотрели сюда.
— Ждут, — хмыкнула Вильма. — Как думаешь, князь — дождутся?
— А что, страшно? — усмехнулся я.
— Да нет… Какая разница…
— Думаю, не дождутся, — я потихоньку перевалил Танюшку на лапник, плотнее укрыл плащом — она не проснулась, только поворочалась и что-то буркнула. — Топлива-то хватит?
— Хватит, — успокаивающе ответила Вильма, подбрасывая в костёр пару полешек. — Ложись спать.
— Неохота, — признался я. — Посижу ещё…
Вильма с Серым сегодня были часовыми. Серёжка Лукьяненко, кстати, как раз вошёл в проём навеса снаружи — весь в снегу — и сел у огня, ожесточённо сдирая с рук меховые рукавицы. Откинул капюшон.
— Небось, сами не рады, что с нами связались? — поинтересовался я.
— Кто скажет, где лучше, где хуже? — философски высказался Сергей, протягивая руки к огню. — Мы, по крайней мере, ещё живы, князь.
— «Князь», — хмыкнул я, вороша палкой угли с краю костра. Угли стреляли синеватыми язычками пламени, а потом на конце палки расцвёл алый огонь. — «Жили двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман…» Читал?
— «Кому на Руси жить хорошо», — кивнул Сергей. — Следствие по этому вопросу ещё будет проведено.
— Юморист, — я бросил палку в огонь. — Лен, ты спишь?
— Тебе какая нужна? — буркнула Власенкова. Она тоже ещё не спала.
— Ты, — определил я. Ленка вяло погрозила:
— Я Олегу скажу, что ко мне пристают.
— Какому Олегу? — со смехом поинтересовался Сергей.
— С едой что? — вполголоса спросил я.
— П…ц, — так же вполголоса ответила она. — По мелочи дня на два осталось, только чтоб с ног не попадать… — она вздохнула: — Ну до чего же тут охота мерзкая!.. Знаешь что, Олег? — она снова вздохнула. — Пора на кору переходить.
— Дожили, — обречённо сказал я. — Ну, переходить, как переходить… Кажется, сосновую заболонь можно варить и есть… только воду сливать раза три… — я вдруг засмеялся, и Ленка через секунду тоже захихикала.
— Ты чего? — сквозь смех спросила она.
— А что ещё остаётся? — я продолжал улыбаться. — Серый прав: мы, по крайней мере, ещё живы!

* * *

Просыпаться по утрам всегда было трудно — я имею в виду, зимой, этой зимой. Был серый рассвет — по крайней мере, так казалось, что рассвет, снег продолжал валить, почти ничего не было видно. На спальнике местами тоже лежал снег. Костёр горел хотя и широким, но каким-то бледным, умирающим пламенем. Возле огня грелись несколько человек. Ленка Власенкова что-то готовила… а меня вдруг охватило чувство острой жалости ко всем своим. То ли сейчас, в утреннем неверном свете, мне так казалось, то ли на самом деле так было, но лица у всех выглядели исхудавшими и обветренными. «А ведь мы голодаем, — отчётливо подумал я. — Мы на сама деле, по-настоящему голодаем. Вот чёрт…»
Надо было вставать. Вставать.
— Танюшка, — я толкнул её локтем. — Встаём.
— Я не сплю, — Танюшка завозилась. — Сейчас встаём…
…Голодному человеку холод кажется в несколько раз холоднее. Это действительно так. Если живёшь зимой на проклятом «свежем воздухе», есть нужно много и относительно разнообразно. Или хотя бы просто — много. Если есть нечего — подкрадывается вялость, нежелание что-либо делать… И, если не заставить себя подняться, то можно остаться лежать навсегда. Но и бесконечно заставлять себя у голодного человека тоже не получится. Ми пили омерзительную настойку из еловых иголок и веточек — средство от цинги, изготовленное Ленкой и Ингрид. Гадость была просто невероятной — наверное, хинин, и тот лучше — но вариантов просто не имелось, как не имелось у нас и запаса овощей, как прошлой зимой (странным было то, кстати, что, как я с изумлением заметил, мы вообще-то ничем не болели!) Приходилось тянуть эту фигню, причём обе девчонки стояли над душой, чтоб допивали до конца.
— Лыжами займусь, — сказал Вадим, поднимаясь и украдкой выплёскивая из котелка примерно глоток остатка. — Без них всё-таки плохо. Андрей, поможешь? — кивнул он Альхимовичу. Тот наклонил голову. — И ещё Олега возьмём… Идёшь, Фирс?
— Иду, — Олег Фирсов встал, поправляя перевязь с метательными ножами. — Дашь топор, тёзка? — он подтолкнул Крыгина.
— Держи, — Олег перекинул ему оружие. — Поймал? Чё вякаешь?
Я решительно допил остаток смолистой мерзости, подышал и тоже поднялся. Надо было распределять всех по дневным работам.

* * *

Вадим был прав насчёт лыж. Без них пробираться по лесу было очень трудно, я почти пожалел, что взял с собой Танюшку. Но, когда я оглянулся, то обнаружил, что она совершенно хладнокровно лезет по сугробам, держа на плече заряженную аркебузу.
— Хорошая ты всё-таки у меня, Тань, — вырвалось, и я смутился, но она рассмеялась и молча пожала плечами, на которые падал снег — красивыми, крупными хлопьями.
Лес. Снег. Синеватый полудень-полусумрак.
В широком плоском логу мягко позванивал ручей, выныривавший из-под гранитных глыб и почти тут же скрывавшийся подо льдом. Я присел, сдёрнул крагу, зачерпнул воды, пахнущей морозом и вкусной.
— Вымер лес, — сказала Танюшка. — Ну никого… Как ты это объяснишь, Олег?
— Никак, — я встал. Глядя с улыбкой ей в лицо, вспомнил: — " — Долго ли мука сея, протопоп, будет? — и я говорю: — Марковна, до самыя до смерти!»
— Добро, Николаич, — вздохнула Танюшка, — ино ещё побредём… — и, засмеявшись, добавила: — Как ты меня доставал этим «Житиём…»! Я, если честно, не верила, что мальчишка в тринадцать лет может серьёзно этим увлекаться. Думала — дурака валяешь, чтоб впечатление произвести… — она вдруг перестала смеяться и задумчиво повторила: — Долго ли мука сея, протопоп, будет? — Марковна, до самыя до смерти! — Добро… ино ещё побредём… А слова-то великолепные… Что с ним, с Аввакумом, случилось-то?
— Сожгли, — коротко ответил я.
— Нормально, — спокойно ответила она. — Ну? Ещё побредём?
— Повезло мне с тобой — как Аввакуму с его Марковной, — вздохнул я, перешагивая ручей: — Руку подать?
Она фыркнула, сделала лёгкий прыжок… и тяжело села в снег, удивлённо моргая:
— Голова закружилась…
— Вставай, — я поднял её. — Есть хочешь?
— Не хочу…
— Значит, очень хочешь, — констатировал я, забираясь в поясную сумку. — На. Ешь, — я достал полосу вяленого мяса и отвёл глаза. Слышно было, как Танюшка сглотнула.
— Пополам… — жалобно сказала она.
— Ешь, Тань, — мягко сказал я. — Ешь, ешь…
Я принял у неё аркебузу и засвистел сквозь зубы.

* * *

Уже разделанную тушу огромного оленя приволокли Басс с Ингрид — почти ползком тащили по снегу сорок килограммов мяса, завёрнутые в шкуру. Они вернулись через полчаса после меня и Таньки (мы пришли пустые), а уже в темноте пришёл Андрей Соколов. Мы сперва переполошились невероятно — он еле тащился на негнущихся ногах — и только когда он подошёл ближе, стало ясно, что его штаны превратились в ледяные трубы.
— Потом, потом… — торопливо сказал он, когда все, повскакав с мест, бросились к нему. — Я в воду провалился… вот, — и он без предисловий сбросил со спины раньше не замеченного нами здоровенного сома — метра полтора длиной. — Это из-за него, — Андрей с трудом сел — вернее, рухнул — у огня, его штаны ломко хрустнули, осыпаясь пластинками льда. — Ноги ва-аще ничего не чувствуют.
Ингрид подсела к нему, достала кинжал:
— Не бойся, ничего ампутировать я тебе не буду, а вот брюки кое-где порежу…
— Тяни так, — отчеканил Андрей. И уже тише добавил: — Их Ленка шила…
— Извини, — Ингрид смешалась.
— Значит, ещё сколько-то не сдохнем, — сообщил Саня. Я покосился на него. Последнее время он был очень молчалив, а у меня это вызывало резкое опасение.
— Не только не сдохнем, — вдруг вмешался Басс, сидевший со своим «инструментом» на коленях, — но и вообще… — он не стал пояснять, что там «вообще» и, тронув струны, запел, бросая слова в снежную ночь:

— Спокойно, дружище, спокойно!
И пить нам, и весело петь.
Ещё в предстоящие войны
Тебе предстоит уцелеть.
Уже и рассветы проснулись,
Что к жизни тебя возвратят.
Уже изготовлены пули,
Что мимо тебя просвистят…

— Комедию с несгибаемым Мальчишом-Кибальчишом разыгрываешь? — спросил Саня, и я удивился тому, каким неожиданно злым стало его лицо. Но Басс не разозлился в ответ, а спокойно, даже чуть насмешливо ответил:
— А я не вижу причин, по которым мне надо по-собачьи завывать. Хочу и пою. А пою, что хочу.
— Правильно, — одобрил Серёжка, вставая и, сбросив меховой плащ, которым он укрывался вместе с Ленкой, подал ей руку. — Ну-ка, Басс, дай что-нибудь такое…
— «Такое»? — уточнил Игорь. — Ну, вот тебе «такое». Если что не такое, то извини.

Ай, заинька, ай, серенький,
Сам маленький, хвостик беленький…

У меня даже челюсть слегка отвисла. Я такой глупейшей песни в жизни от него — да что там от него — вообще! — не слышал. Не знаю, где он такое «оторвал». Может, сам сочинил. Но я совершенно неожиданно заметил, что у меня начинает подёргиваться нога, а плечи сами собой «ходят». Сергей же с Ленкой вообще вовсю отплясывали вокруг костра! Причём четырнадцатилетние, вполне современные по взглядам мальчишка и девчонка, отродясь не плясавшие ничего «народного», вовсю «рубили» что-то вроде присядки, смешанной с хороводом, словно так и нужно — откуда что взялось! Я вздрогнул — резкий свист свирели в руках Вадима врезался в струнный перезвон диссонансом, но тут же встроился в него и «добавил жару» в эту чушь про заиньку, творившего самые дикие вещи вроде поедания краденого сахара и надевания драных штанов на тонкие, кривые ножки. Но песня странным образом «заводила». Я и не заметил, что отплясывают — кто во что горазд — ещё несколько человек. Вильма Швельде изумлённо рассматривала эту картину расширенными глазами. А я вдруг обнаружил, что возле нас стоит Джек.
— Позвольте? — он спросил это по-английски, улыбаясь и протягивая руку Татьяне. Та сделала бровями в мою сторону и встала. Джек положил её руки себе на плечи, свои устроил (ах, нахал!!!) на её талии, что-то шепнул, она кивнула — и они, нырком уйдя в сторону, понеслись вокруг костра. Под русскую народную музыку в английском народном танце (я такой видел по телику несколько раз).
Вадим, продолжая насвистывать, толкнул меня локтем. Безо всякой задней мысли, конечно, но я нахмурился, наблюдая за красивыми движениями Джека и моей девчонки.
— Подкрался к девочке-подростку, — пробормотал я, поднимаясь. — Эх, пропадай моя телега, экипаж машины боевой! Подвинься, Джек!..
…Вообще-то плясать на пустой (не первый день) желудок тяжеловато. Поэтому скоро все вновь сидели по местам, отдыхая после вызова, брошенного ночи, смерти и зиме, и слушали, как поёт Басс…

— Надоело
Говорить и спорить
И любить
Усталые глаза…
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса!..

… - А может, ты споёшь, Олег? — предложила Наташка Мигачёва. — Ты же вроде бы научился играть?
Басс, подлец, немедленно и готовно протянул мне инструмент.
— Но петь-то я лучше не стал, — заметил я, бросив на него многообещающий взгляд.
— Да, — согласилась Танюшка, — петь ты можешь в приличном обществе только при очень громком аккомпанементе. Достаточно громком, чтобы тебя заглушить.
— Спасибо, Тань, — невозмутимо ответил я, принимая инструмент, — я постараюсь аккомпанировать погромче.
Я в самом деле разучил знаменитые «три аккорда», которыми можно сопровождать любое пение вообще. И сейчас аккуратно подобрал их, а потом, решившись, негромко запел — едва ли не впервые так, один и при всех, запел то, что пришло мне в голову неожиданно:

— Мальчишеское братство неразменно
На тысячи житейских мелочей…
И всякое бывает,
Но дружба непременно
Становится с годами горячей…

— и я услышал, как Танюшка поддержала, негромко, чтобы не глушить меня, но ясно и умело:

— Уходит бригантина от причала…
Мои друзья пришли на торжество,
И над водой, как песня, прозвучало:
«Один за всех — и все за одного!»
Один за всех — и все за одного…

…Краем глаза я заметил, что Серёжка Лукьяненко поднялся и вышел наружу из нашей загородки. Вышел и вышел (ну, может, в туалет?), но я всё-таки был князем — и меня словно толкнуло.
— Я сейчас, Тань, — пробормотал я уже начавшей укладываться Танюшке. Она проводила меня спокойным взглядом…
…«Снаружи» всё падал и падал снег. Я на миг прикрыл глаза, посмотрел. На сугробах чернели ямы следов — Сергей ушёл в лес, и я, тут же провалившись почти по пояс, зашагал за ним, мысленно ругая себя и держа ладонь на рукояти даги, а главное — пока что не очень понимая, что это Серого понесло в лес и за каким чёртом я иду следом.
Сергей, как оказалось, ушёл недалеко. Мне сперва показалось, что его тошнит — он стоял между двух деревьев, упершись в них ладонями без краг, и спина, обтянутая меховой курткой, вздрагивала. И лишь подойдя ближе, я понял, что Серый плачет.
Он услышал меня, обернулся. Слёзы блестели на щеках дорожками, лицо подёргивалось. Я думал, что он сейчас заорёт на меня, но вместо этого Серый вытянул ко мне руку:
— Потрогай, — тихо сказал он, проглатывая рыдание. — Потрогай!
— Ч-что? — не понял я.
— Потрогай! — потребовал он, и я коснулся холодных пальцев, к которым пристали крошки коры. — Я живой, Олег, — он снова сглотнул. — Понимаешь? Я настоящий. Я живой, я хочу жить. Олег, кто дал им право сделать меня и обречь на смерть?! Я не игрушка, я люблю Вильму. Я хочу писать книги! Я отказываюсь играть в их б…ские игры! И не хочу, чтобы игры играли в меня!
Я молча слушал его. действительно, что я мог ему сказать? Больше того, горькие, горячие слова Серого рождали и во мне бессмысленное протестное чувство — до скрежета зубов. По какому праву меня кто-то обрекает на никому не нужную гибель?! Резким жестом, сам не очень понимая, что делаю, я вытянул перед собой руки, растопырил пальцы. Мне четырнадцать лет. Вот мои руки… вот я пошевелил пальцами… Я — мальчик, у меня длинные ноги… вот они, в меховых унтах… Я люблю жареное на углях мясо и не люблю варёный лук… Мечтать мне нравится, и я боюсь темноты…
Как же так?! Кто приговорил меня?! За что?!
— Не хочу, — прошептал я. — Не хочу, не хочу…
Сергей кусал губы и плакал. Так плачут от нестерпимой обиды, когда ничего нельзя изменить.

ЛОВУШКА.

— Пойдём. — сказал я, скручивая в себе тоску усилием воли. — Пойдём. Надо спать. Надо быть сильными. Я понимаю, что всё это чушь, но мы должны жить. Хотя бы ради наших друзей и наших девчонок… И ещё… вот что. Ты прав. Мы настоящие. Ну так давай будем жить по-настоящему. Хотя бы попробуем.

Одинокая птица — ты летишь высоко
В антрацитовом небе безумных ночей,
Повергая в смятенье бродяг и собак
Красотой и размахом крылатых плечей.
У тебя нет птенцов, у тебя нет гнезда,
Тебя манит незримая миру звезда,
А в глазах у тебя — неземная печаль…
Ты сильная птица, но мне тебя жаль.
Одинокая птица, ты летаешь высоко,
И лишь безумец был способен так влюбиться!
За тобою вверх подняться,
За тобою ввысь подняться,
Чтобы вместе с тобой разбиться,
Разбиться с тобою вместе!

Чёрный ангел печали, давай отдохнём,
Посидим на ветвях, помолчим в тишине.
Что на небе такого, что стоит того,
Чтобы рухнуть на камни тебе или мне?

Вячеслав Бутусов

* * *

Утром опять ахнул мороз при мгновенно очистившемся небе. Собственно, можно было и на охоту не ходить (еда-то была), но я снова разослал всех на маршруты, а сам пошёл с Арнисом. Девчонок на этот раз оставили в лагере, чтобы хоть по возвращении можно было надеяться на подобие горячего ужина…
…Когда мы в Кирсанове играли в войну, одним из вражеских отрядов командовал мальчишка по прозвищу Рауде. Он правда был рыжим, но это не важно. Так вот, он пустил в оборот выраженьице «дырявое счастье», прижившееся и в нашей компании. Оно, это выражение, означало привязавшееся прочно и надолго неудачи…
…Вообще-то негры народец тупой, предельно тупой. Я уже попадался к ним в лапы — в первое же наше лето здесь, как вспомню, так вздрогну — по собственной неосторожности и трусости. И спасся чудом.
И нужно в самом деле крепко дружить с «дырявым счастьем», чтобы попасться к этим олухам вторично. Особенно будучи уже далеко не новичком…
…Арнис легко скользил впереди меня на лыжах. Даже то, что он был голоден не меньше моего, мало влияло на этот плавный, ритмичный красивый ход, казалось, не стоящий белокурому литовцу никаких усилий.
Снег перестал, зато вновь ударил мороз. Такой, при котором отменяют «в городских школах с первого по десятый». Для здешней зимы — вполне терпимый.
— Смотри, — сказал Арнис, и я увидел на прогалине остатки волчьего пиршества: взрытый снег, забрызганный красным, цепочки следов на уцелевших клочках целины, какие-то ошмётки, которые даже волки доедать не стали… — Не твои знакомые?
— Не зна-аю… — протянул я, всё ещё не вполне понимая, почему мне что-то не нравится — и что именно мне не нравится.
А понять я так и не успел. Да это и не понадобилось — нехорошее ощущение превратилось в определённость.
Негры выходили цепочкой на опушку метрах в десяти от нас. скорее всего, заметили они нас уже давно и стерегли. Обернувшись через плечо, я убедился в том, что прав — сзади была та же история, негры поднимались по склону.
Арнис среагировал быстрее меня — может быть, потому что умел ходить на лыжах, а я рассматривал их только как неизбежное средство передвижения. Крикнув: «За мной!» — он прыжком развернулся на месте и бросил себя вниз по склону прямо на негров. Дорогу успел заступить только один — Арнис сшиб его топором, перескочил через тело и под вой негров исчез в кустах.
Только вот я-то так ездить не мог. Лыжи мне вообще мешали двигаться… а, соскочив с них, я утонул в снегу по бёдра, ворочаясь в нём, как в дурном сне; негры ползли ко мне, как мухи по липкой бумаге. Если бы не кольцо — я бы, наверное, от них всё-таки умотал на лыжах.
— Ну, сволочи… — пробормотал я, сбрасывая меховые краги в стороны. Злость была, без страха — злость, и не верилось, что я могу умереть… Двигаться быстро не получалось, я пахал снег, словно плуг, но до первого негра дотянулся-таки раньше, чем он до меня, располосовав ему лицо сверху вниз. Не насмерть, но хорошо… Хотел развернуться быстро — не получилось, до меня добрались сразу трое, и мы возились в снегу, как в воде, даже не отбивая, а просто отталкивая клинки друг друга — на размах не хватало движения. Я ткнул одного дагой в пояс, и он куда-то свалился, хотя убить таким ударом сквозь меховой ворох, на него накрученный, было нереально. Но этих вонючих морд становилось вокруг всё больше и больше. Они друг другу мешали, но и мне вырваться из кольца было уже невозможно. Будь это белые мальчишки — я бы, наверное, бросил оружие; что там, в конце-то концов?! Но это — не тот случай.
Одному я подрубил ногу над коленом. Второго — гарантированно уложил уколом в горло, точно в кадык, а обратным рывком раскроил кому-то лапу с оружием. В меня ещё не попали ни разу.
Хорошо бы Арнис всё-таки добрался до наших и вернулся с ними. Отомстить. Больше он уже ничего не успеет.
Так, попал, и здорово попал — дага вошла до упора, отлично. Обратным ударом палаша я перерубил древко ассегая, оттолкнул негра… Отбил ятаган дагой, с которой веером сорвались капли крови… Рвануться бы сейчас напролом — блин!.. Так, ещё кому-то под щит… и точно, попал в мягкое…
Ухнула, сваливаясь на меня — углём из откинувшегося борта грузовика! — глухая, тяжёлая темнота…

* * *

Мама читала книжку. «Баязет» Пикуля, со скрещёнными на обложке саблей и скимитаром, зелёно-белую… Я стоял у порога комнаты и кричал, кричал, кричал, перебирая руками по невидимой, но плотной стенке… а сзади меня звали. Звали, звали знакомые голоса, но я знал, что оборачиваться нельзя, потому что это были голоса мертвецов… Тянуло из-за спины ледяным холодом, и всё было неправильно, всё было кошмарно и неправильно — кроме комнаты, в которую я не мог войти и в которой обо мне не беспокоились, потому что я из неё и не исчезал…
…Холодно. Ну почему же так холодно?
Я открыл глаза…
…На мне из одежды оставались только часы — очевидно, негры не смогли справиться с защёлкой «ракеты», а светлая мысль оттяпать руку им в голову что-то не пришла… Но мне и так было кисло. Во-первых, болела голова (кажется, со всей дури хрястнули сзади в затылок тупьём копейного древка). Во-вторых, меня старательно и с наслаждением обоссали, пока я лежал без сознания. В-третьих, дальнейшая моя судьба вырисовывалась в весьма печальном свете, и я не мог скрыть дрожь холода и страха, а негры — их было десятка два — толпились и скалились вокруг меня, переговариваясь на своём чудовищном языке.
Зоопарк наоборот.
Меня не связали, и я сел, но тут же получил пинок в спину и вновь распластался на вонючем, жёлтом снегу. Моча склеила мои волосы сосульками.
Два удара сразу — древками копий по почкам — заставили меня заорать, крутнуться на бок и выгнуться. Тогда меня угостили полновесным пинком между ног. «По крайней мере, трахать меня они будут едва ли, — пробилась через боль странно ироничная мысль, — холодно слишком…»
Меня били ещё довольно долго и зло, а главное — больно. Я молчал, хотя орать было бы разумнее. Когда орёшь — не так больно. Четырнадцатилетние мальчишки — существа живучие, но я постепенно начал снова проваливаться, воспринимая удары просто как толчки, совсем безболезненные и надоедливые. Но в этот почти блаженный момент меня подло окатили ледяной водой, и я, чуть не захлебнувшись, пришёл в себя. нехотя. Чего хорошего было возвращаться к боли и к созерцанию губастой морды присевшего надо мною на корточки негра? Он аккуратненько сплюнул мне в лицо и поинтересовался по-русски:
— Как зовут?
Опять. Ну вот опять. Ну откуда берутся негры, умеющие говорить по-русски?!
А кстати, актуальный вопрос, нечего сказать. Перед лицом, скажем так, вечности… Я неожиданно подумал: а есть ли там — там — что-то на самом деле? Впервые в жизни задумался. Там я об этом просто не думал, миновали меня и детские страхи смерти, да и вообще мысли о ней (не в пример Бассу), и казался я сам себе вечным и обязательным, как восход или лето. Здесь — здесь смерти было столько, что недосуг было о ней размышлять…
Так есть — или нет? Хорошо было бы поверить, что есть. Да вот «бы» мешает, сильно мешает. Непреодолимо. Вот эта чернота, в которую я несколько раз попадал — она, скорее всего, и есть ворота в смерть. А дальше вообще — ничего.
Ну и ладно.
— Как зовут, я спрашиваю?!
— Джордж, — вспомнил я своё прозвище, псевдоним для моего «второго я» из книжек, которые писал дома. от вопроса веяло глупостью. Я же как угодно могу назваться — и как он меня проверит?
— Где остальные?
— Нас двое было, — тут же ответил я. — Остальные погибли. Замёрзли… голодные были…
Он смотрел на меня бессмысленными, но в то же время пугающими глазами, похожими на два отверстия в черноту. Вот где в самом деле «ничего»…
— Ты врёшь. Ты не Джордж. Вас не двое. Ты Олег, и где-то прячутся твои люди. Где?
Я молниеносно пожалел, что вообще заговорил. И это чувство подавилось недоумением, словно косточкой от сливы: что происходит?! Что творится, что за бред?!
Наверное, моё лицо меня на какой-то миг выдало. Странно, но негр меня не ударил. Он удовлетворённо хрюкнул, словно сытая свинья, и оскалил в улыбке подпиленные зубы.
— Ну так где они прячутся? — повторил негр. Я облизнул губы и тоскливо отвёл взгляд в сторону, чтобы не видеть эту сволочь, а главное — то, что они станут со мной делать. То, что будут делать очень долго и изобретательно, у меня сомнений не вызывало.
Очень уж страшно мне не было. И, конечно, не было такого состояния, как в прошлый мой плен. Я был уверен, что всё равно ничего не скажу. Ну, буду орать, наверное, буду орать громко… Но ведь всё равно ничего не скажу.
Назло не скажу.

Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца
И степи с высот огляди…
Навеки умолкли весёлые хлопцы,
В живых я остался один.

Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем,
Собою затми белый свет…
Не хочется думать о смерти, поверь мне,
В шестнадцать мальчишеских лет…

Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой
От сопки солдат отмело…
Меня называли орлёнком в отряде —
Враги называют орлом.

Орлёнок, орлёнок, мой верный товарищ,
Ты видишь, что я уцелел…
Лети на станицу, родимой расскажешь,
Как сына вели на расстрел.

Яков Шведов

Угли жгут больно. Особенно если их сложить под бок, а потом раздувать, но при этом не давать лежащему сдвинуться. Кстати, в конце концов становится больно так, что не кричать уже невозможно и сначала хочется потерять сознание, а потом — просто умереть…
Наверное, были (и, может быть, даже есть) люди, которые способны на костре петь песни и рассуждать с теми, кто их пытает, о погоде. Я — не такой. Но одна — очень важная — мысль в моей голове сохранялась. Поэтому я однообразно орал — временами просто так, временами переходя на такой мат, какого ожидать сам от себя не мог (никогда в жизни не ругался так. Ни там — ни даже тут.), но при этом ничего конкретного не говорил.
Я всегда был упрямым. Правда, боль не исчезла, когда угли отгребли и присыпали снегом. Она продолжала жить в боку, ниже рёбер, и то и дело вновь вспыхивала злобным факелом, располосовывая тело зазубренным клинком до кости.
— Ну? — спросил негр. — Будешь говорить?
Я молчал, глядя над его плечом в яркое небо, морозное и широкое. Эту боль можно было терпеть молча.
— Начинайте его свежевать, — сказал негр. По-русски сказал, чтобы я понял, а потом повторил на своём языке.
Мысли сталкивались в моём мозгу, как бильярдные шары — я почти видел зелёное поле, слышал глухой, цокающий, костяной звук. И из этого звука появились слова — я удивлённо понял, что это я сам и пою. Пою, сбиваясь, но достаточно внятно — и негр отшатнулся, хлопая глазами…

— Незваная Гостья, ты слышишь мой смех?
Бояться тебя — это всё-таки грех…
Никто не опустит испуганных глаз,
А солнце на небе взойдёт и без нас!

Это, кажется, прошлой зимой Басс сочинил… Строчки путались, я не помнил, что там за чем…

— Доколе другим улыбнётся заря,
Незваная Гостья, ликуешь ты зря!
Доколе к устам приникают уста,
Над Жизнью тебе не видать торжества!
Дальше — не помню. Ничего не помню.

* * *

Бок болел, и я начал медленно осознавать, что не только жив, но и цел. Во всяком случае, если бы с меня сняли кожу, я бы вряд ли ощущал боль от ожога. Это было логично, и данная логика меня настолько подбодрила, что я осмелился открыть глаза.
Надо мною качалось расчерченное ветвями вечернее небо с проглядывающими острыми искрами звёзд. Я видел его вкривь и вкось и первое, что понял — меня несут на боку. Второе — меня несут на носилках. Третье — это явно не негры. Они и своих-то раненых бросают без сомнений и зазрения совести.
«Спасён,» — подумал я и ушёл в тихую темноту, оставив в зимнем вечере боль и холод…
…Спас меня, конечно, Арнис. Сперва он обалдел от факта собственного бегства и начал было рвать на себе волосы, перемежая это с обвинениями в предательстве, но как-то быстро опомнился и рванул в лагерь так, что следом поднялся ветер. К счастью, мысль героически ринуться на моё освобождение в одиночку пришла ему в голову уже по пути, иначе сейчас негры щеголяли бы двумя новыми плащами из беленькой, прочненькой мальчишеской кожи, а мы — мы бы, наверное, ещё жили где-нибудь в сугробе. С содранной шкуркой и уже сойдя с ума от боли.
Я всё-таки поубавил негров в числе, а потом они, на свою голову, довольно долго пытались меня «расколоть». Поэтому времени у моих ребят было достаточно… ну, это я переборщил, но нагрянуть они успели как раз вовремя.
Танюшка зарубила четверых. Причём, как мне позже рассказывали, рубилась буквально осатанев от ярости, молча и совершенно беспощадно, а, когда увидела меня в том состоянии, в котором я потерял сознание, то последнего — четвёртого — негра она, уже ранив, запихала в огонь костра своими руками.
Весьма крепкими ручками гимнастки.
Нашу стоянку, уже сделавшуюся привычной, пришлось бросать к чёртовой матери. Меня поволокли на носилках. Дело осложнялось тем, что негры во время разговора о текущих событиях сломали мне три ребра с левой стороны и сильно повредили копчик (теперь я в полной мере мог оценить мучения, которые испытывал позапрошлой осенью после схватки с медведем Вадим). Да и вообще — вторая зима получалась для меня тоже не очень удачной. Прошлую валялся с кровоизлиянием в брюшную полость, эту, похоже, пролежу до конца (если будем живы) с ожогом и переломами…
Так и сдохнуть можно. А?

* * *

Вечером Танюшка, легко сломив моё слабое сопротивление, напоила меня бульоном из подстреленной ею куропатки. Глотать было больно, дышать — ещё больнее, при каждом вдохе кололо в боку, утомительно, постоянно и не столько уж больно, как надоедливо. Больно было потом, когда Танюшка начала менять наспех наложенную на ожог повязку. Я закусил крагу и жевал её, пока Ингрид промывала ожог осиновым настоем, а потом накладывала повязку, ругаясь с Танюшкой из-за того, какую класть — на ожог нужная была тугая, но она слишком сильно давила рёбра. Ночь помню плохо, знаю только, что почти не спал от боли, измучился сам и измучил до слёз Таньку, обнимавшую меня со спины. Утром всё от той же боли (она стала поменьше, но всё равно жгла бок и взламывала грудь на вдохах) мир казался мне серым, и я не сразу сообразил, что Вадим вскинул на плечо мой вещмешок, а потом возмутился:
— Что за новости?!
— Тихо, тихо, — он уткнул мне ладонь в грудь, — лучше сейчас нести твой сидор, чем потом — всего тебя.
Я оценил его правоту, потому что себя я точно нёс с трудом.
— Третья степень, — сказала Ингрид, — местами четвёртая… Береги бок.
А как его беречь? Я шёл в вязком тумане, временами обнаруживая, что опираюсь на плечо то Сергея, то ещё кого-то из мальчишек. Тогда я ругался (кажется, матом), отпихивал помощников… чтобы через полчаса обнаружить: я опять движусь с подпоркой. Так продолжалось до вечера, когда я окончательно вырубился.

Путь в снегах  

Потом я очнулся. Шёл снег. Горел костёр, пахло едой, и наши, негромко переговариваясь, плели между толстыми стволами вековых дубов загородку, забрасывая её снаружи снегом. Я понял, что тут мы останемся надолго, а снегопад упрячет наши следы от возможной погони.

За волной волна — травы светлые,
месяц катится в бледном зареве.
Над рекою в туманном мареве огоньки дрожат неприветные.

Так порой на Руси случается,
волки-витязи, песни-вороны,
огляжу все четыре стороны,
а никто не ждет, не печалится.
Нож булатный — мое сокровище,
мои сестры — мечты далекие,
мои братья — костры высокие,
слева — верной тоски чудовище,
справа — был ли храм? И не вспомнится.
Волки-витязи, песни-вороны,
не с кем, кроме вас перемолвиться.
Перемолвиться, не отчаяться,
за удачей в бою отправиться.
Наше поле врагами славится — пусть никто не ждет, не печалится.
…У зверей есть норы и лежбища,
у людей — дома над рекою.
Гляну в ночь и махну рукою:
Поле битвы мое убежище.
За волной волна — травы светлые,
месяц катится в бледном зареве.
Над рекою в туманном мареве огоньки дрожат неприветные.

Мария Струкова

* * *

Я уснул под утро и проснулся от шума — кто-то рычал, кто-то ругался, слышался хруст и треск. Я подскочил — и вскрикнул от боли, созерцая, как возле костра катаются в драке Серёжка Лукьяненко и Олежка Крыгин. Как раз в этот момент мой тёзка ударом локтя и ноги отшвырнул Серого почти в огонь, но тот успел извернуться и вскочил на ноги, выхватывая из-за голенища засапожник. Олег, левой рукой стирая кровь с разбитой губы, схватился за финку и перехватит её за кончик лезвия — для броска.
— Стоп, хватит, вы что, охренели?! — заорал я, пытаясь встать и проклиная свою слабость пополам с какой-то пустотой в лагере. Но тут вмешался откуда-то счастливо взявшийся Сморч. Он перехватил руку Олега и выкрутил её так, что финка полетела в одну сторону, а наш художник неудержимо закувыркался в другую. Серый с низким реактивным воем бросился в атаку на поверженного противника, но Сморч, не глядя, точно и сильно пнул его пяткой в пах — так, что тот сложился вдвое, роняя засапожник, и сел в снег, хватая воздух широко открытым ртом. Сморч рыкнул на них (спасибо ему!):
— Князь приболел — и все расслабились?! Убью!
— Что там случилось?! — я наконец смог встать.
— Он!.. Он!.. — Сергей немного смог разогнуться, и я увидел, что он плачет, буквально брызжет слезами — и явно не от боли. — Он!.. — Сергей задохнулся.
— Ну сказал я ему! — Олег тёр кисть. — Сказал, а что, неправда?! Сказал, чтобы помылся, ну сколько можно?! Вы на его уши поглядите, и на шею! Как можно так зарастать, ну по-человечески же нужно выглядеть!
— А ещё он сказал!.. — Сергей справился со слезами. — Он сказал, сволочь, что не знает, как со мной ещё Вильма ложится, что лучше с медведем трахаться, он хоть почище! — и снова бросился в атаку, но Сморч развёл их руками, как гидравлический домкрат. Тем временем, собрались почти все девчонки — они, оказывается, все были здесь, а мальчишки, скорей всего, ушли на охоту.
— Пусти их, — я подошёл к Сморчу. Он, помедлив, убрал руки, и мальчишки снова хотели броситься друг на друга, но помедлили, потому что я оперся на их плечи — именно оперся. — Я понимаю, — сказал я, и они, удивлённые моим голосом, уставились на меня. Серый смотрел злыми мокрыми глазами, шмыгал носом. Олег вытирал губу ладонью и часто моргал. — Понимаю я всё, — повторил я. — Плохо. Холодно. И жрать нечего. И вообще неизвестно, доживём ли до весны. И снег кругом, и мороз. И виноватого найти очень хочется, чтобы просто злость сорвать. Всё я понимаю… Но и вы поймите, — я сжал их плечи. — Нет тут виноватых. Это просто жизнь такая паскудная. Но не мы. Так чего же друг другу глотки рвать? Давайте ещё немного потерпим. Все вместе. Может, вытерпим? — я тряхнул их. — А?
У Олега на миг дрогнули губы, но он справился с собой и сказал тихо:
— Прости, Серый.
— Ага… — Сергей снова шмыгнул носом и улыбнулся: — Пойду помоюсь.
Я проводил их взглядом. Ободряюще улыбнулся тревожно смотревшей на меня Таньке. И углом рта процедил Сморчу:
— Лечь помоги, только тихо… Тихо, я сказал, во всех смыслах — тихо, больно бок…
Я не выдержал — застонал негромко, и Сморч, незаметно поддерживавший меня, спросил тревожно:
— Что, очень?..
— Ну как ты думаешь? — процедил я. Раньше бы ни за что не признался; сейчас мы все стали понимать разницу между бравадой и мужеством.
Я толком не успел устроиться на месте — ходившая вокруг дозором Ирка Сухоручкина вошла в нашу загородку и сообщила, что идёт Олег Фирсов, причём идёт как-то странно и один. Уходил вдвоём с Саней и Щусём, а обратно тащится в одиночестве…
Вопрос выяснился вполне тут же. Вошёл Фирс — он был бледен, улыбался и шёл, согнувшись и прижав обе руки, залитые кровью, к животу.
— Спокойно, — сказал мой тёзка. — Без паники. Из меня тут немного кишки выпустили…
…Тигролев напал на них первым, возле речного берега, у цепочки полыней. Олегу удар лапы распорол живот и, пока он валялся в снегу, зверюга успела перебить обе ноги Сане и сломать бедро Щусю, но сама издохла, потому что Саня вогнал валлонку ей в горло, а Щусь — в бок. После этого Олег, как единственный ходячий, отправился в восьмикилометровый обратный марш, придерживая внутренности руками…
…Ингрид заставила Олега отнять ладони от живота, после чего он немедленно раскис, потому что кишки, конечно, сразу же полезли наружу. Как обычно при таких ранениях, он почти не чувствовал боли, но вид собственных внутренностей, симпатично лезущих из живота и дымящихся на воздухе, любого вышибет из колеи, поэтому Олег попытался вскочить со шкур, куда его положили, и убрать это безобразие обратно, но его удержали, после чего Олег просто заорал:
— Да из меня же ливер прёт, делайте что-нибудь, блин!
— Сейчас обратно запихнём, — обнадёживающе-спокойно пообещала моющая руки Ингрид — «инструменты» были уже разложены.
— А если не полезут?! — взвизгнул Олег.
— Да куда они денутся, убери руки, — передвинулась к нему Ингрид. — Оппа, держите его как следует…
Вид у раны был почти смешной — впалый мальчишеский живот, а на нём слева (разреза не видно) лежит сине-багровый клубок чёрт-те-чего. Ещё более странным было то, что, когда Ингрид ловко убрала внутренности, остался синеватый рубец и кровавые подтёки на боках.
— Он же сдохнет, — заметила Ленка Власенкова бестактно.
— Ага, но не от этого, — Ингрид уже начала шить, и Фирс отключился. — Всё, мальчишки у нас — инвалидная команда. Приехали.

* * *

Насчёт инвалидной команды Ингрид была права на все сто. Я-то ещё был не из самых плохих. Саня со Щусём ходить не могли вообще (и поправляться на нашей диете будут медленно, что и говорить!), а Фирсу вставать было нежелательно. Танюшка боялась, что у меня загноится бок, но у меня, слава богу, всегда был хороший иммунитет, а в этом мире раны и вообще заживали быстрей обычного.
Негры нас потеряли, но не потеряли сменяющие друг друга холод и снег, а так же прочно сопутствующее им недоедание. Арнис сильно поморозился во время рыбалки. Злые, как собаки, ходили все, но — странно! — друг с другом почти не цеплялись, а если и цеплялись, то сразу остывали.
В конце концов, что у нас, кроме нас самих, ещё оставалось в этом мире?
Много потом ещё было всего. Но та зима для меня навсегда осталась чередой пронизанных холодом дней и ночей, склеенных болью, сделавшейся привычной. В то, что боль может исчезнуть, я уже не верил и не помнил, как это — когда её нет.
Подростку кажется, что его сегодняшние ощущения — хорошие или плохие — они останутся всегда. На всю жизнь. Всегда будут боль, холод, снег, голод, серые дни, серые от всего этого лица твоих друзей, недосыпание — вновь от холода и боли…
А ведь при этом надо было жить. Двигаться. Руководить людьми. И хотя бы делать вид, что у тебя всё в порядке, что тебе не больно.
Мне снились дурацкие, дикие, мерзкие сны. То я выплёвываю все зубы, и мне не больно, только удивительно, что их — зубов — очень много… То Саня дрочит Щусю, у которого почему-то вместо спермы из члена каким-то образом лезут внутренности… Я блуждал нагишом по каким-то ледяным коридорам, преследуемый невнятными формами, которые шипящими голосами издевались надо мной, и я удивлялся, откуда они знают русский язык… В этих коридорах я терял Танюшку, а потом находил её — за прозрачным, но непробиваемым стеклом, где какие-то кошмарные существа делали с ней вещи, о которых я днём старался не вспоминать… или я сам попадал в то же прозрачное пространство, и почти то же самое делали со мной… Я дуэтом вместе с Шевчуком пел его «Террориста» перед полным залом кошмарнейших монстров-вампиров, причём если Шевчуку ничего не грозило (он ведь знаменитость!), то меня в случае неудачи должны были выпить, и я даже видел, как в фойе раскладывают какие-то шприцы-пипетки вроде тех, которыми марсиане обескровливали людей в уэллсовской «Войне миров»…
Никогда ещё не снилась мне такая бредь. А самое главное — во всех этих снах я был беспомощной, слабой жертвой, несчастным испуганным пацаном, и это унижало и терзало едва ли не хуже боли. Боль я вытерпел бы и более сильную. А от этих снов по утрам всё казалось мерзким и диким, как картина Шагала.
И ещё.
Мне было больно.

Я так давно
Не ходил по земле босиком,
Не любил,
Не страдал,
Не плакал.
Я деловой —
И ты не мечтай о другом!
Поставлена карта
На кон!
Судьба, судьба!
Что сделала ты со мной?
Допекла, как нечистая сила…
Когда-нибудь
С повинной приду головой
Во имя
Отца и сына!
На воле — день, день…
На воле — ночь, ночь…
И так хочется мне заглянуть в твои глаза…
На воле — дождь, дождь…
На воле — ветер в лицо…
И так много нужно мне тебе сказать…
А может, снова всё начать?
Я не спросил
Разрешенья у светлой воды,
У реки,
У берёз,
У оврага…
За что же ты
Выручаешь меня из беды,
Хмельная, дурная брага?
Я так давно
Не ходил по траве босиком,
Не шатался по росам рано…
В твоих глазах
Я, конечно, кажусь чудаком…
Наверно, другим — не стану…

Владимир Баранов

* * *

Я проснулся под клапаном спальника. Танюшка плотно обнимала меня, дышала в шею, и от этого становилось теплее.
А ещё — не болел бок.
Я прислушался к себе. Да, бок не болел. Я уже с трудом отделял боль ожога от боли в рёбрах, и сейчас осторожно вдохнул.
Боль не вернулась.
Я даже не очень обрадовался. А, может, наоборот — обрадовался очень сильно, потому что ощутил невероятную усталость, словно и не проснулся только что. Я устроился удобней (Танюшка тихо вздохнула и притиснулась ближе) и… уснул.
Проснулся вновь я часа через два. Танюшка, устроившись в ложбинке моего плеча, рассматривала меня и с улыбкой спросила:
— Не болит?
— Не болит, — кивнул я. — Я даже опять уснул, представляешь? И рёбра не болят, и… хвост.
— Хвост? — она хихикнула и поцеловала меня, но тут же вновь посерьёзнела. — Я всегда знала, что ты настоящий герой.
— Ага. Виталий Баневур, — согласился я, — недожжённый в топке…
Но меня тут же тряхнуло от воспоминания, а желание продолжать разговор — пропало. Я лежал и слушал, как где-то рядом разговаривают Басс с Андрюшкой Соколовым — тот как раз спрашивал:
— А где это такое — Форш?
— А зачем тебе Форш? — уточнил Басс лениво.
— Да это вон в кино про мушкетёров Боярский — то есть, д'Артаньян — говорит, что они едут в Форш, печень лечить. Это же тут, во Франции… Где это — Форш?
— Да не знаю я…
— Это не Форш, а Форж, — Танюшка откинула клапан. — Форж-лез-О, он отсюда очень далеко на север, за Парижем, даже почти на побережье Ла-Манша… Доброе утро.
Я выбрался из спальника и, стоя на нём, потянулся, потом — коснулся пальцами носков. Все присутствующие внимательно за мной наблюдали, потом Олег Крыгин сказал:
— Хана. Он пришёл в себя.
— Командир выздоровел!!! — заорала, вскакивая, Наташка. Поднялся общий радостный шум, в который врезался Саня (я даже не ожидал от него вообще какой-нибудь реакции):
— Когда ж я-то поднимусь?..
Его перебитые со смещением ноги срастались плохо, да ещё выходили мелкие осколки кости, вызывая нестерпимый зуд — он не мог спать и мучился. У Щуся бедро приходило в порядок куда быстрей. А у моего тёзки с животом вообще всё обошлось сразу и без проблем, хотя он сам удивлялся. Зато у Арниса с обеих обмороженных кистей лоскутьями сходила кожа, он стал ещё более молчаливым, но при этом очень (и неоправданно) раздражительным. (Кстати — пока я валялся с болями, совершенно незаметно проскользнул мимо нас новый, 89-й, год, и его даже никто не отметил, разве что вяло порассуждали о том, каким этот год будет там — и всё.) Но об этих проблемах я сейчас, если честно, думал мало — сидел на спальнике и затягивал ремни лохматых унтов, с наслаждением думая: а ведь ничего не болит, не тянет, не ноет — чёрт побери, вот оно, моё обычное состояние! Я неожиданно подумал ещё: а вот и положительная сторона всего происходящего. Я умру в любом случае не от старости, да и вообще — так и не узнав всех тех неприятностей, на которые жалуются взрослые: гастриты, миокарды, колиты, диабеты и прочее. Проще говоря, умру здоровеньким.
Эта дикая мысль на самом деле меня радовала. «Наверное, я сошёл с ума,» — отметил я и добавил вслух:
— И давно.
— А? — повернулась ко мне Танюшка.
— Б, — ответил я, нагибаясь к ней с поцелуем.

* * *

Восемь куропаток качались у Таньки на ремне. Сегодня ей везло — подшибала только так, и попадались выводки часто.
Я скользил следом, любуясь плавными движениями Танюшки. Сегодня я выступал в роли охраны и, кроме того, обходил ловушки, поставленные Андрюшкой Альхимовичем. В одной из них уже отыскалась лиса — на шапку начало, или на пару краг… Она даже не успела застыть, и я, ободрав её на месте, привесил к поясу только шкурку, мельком подумав, что пару недель назад сожрали бы и лису.
С деревьев бесшумно падали россыпи снега. Опять стремительно холодало, хотя едва-едва перевалило за полдень, и на небе лежал сплошной облачный покров, ровный и однотонный.
— Сегодня 23-е? — осведомилась Танюшка, не оборачиваясь. Я угукнул. — Лето сухое будет.
— Да, — согласился я, — инея на деревьях полно… Но меня, если честно, больше воодушевляет, что лето вообще будет… Ч-чёрт!
— Учись ходить на лыжах, — Танюшка обернулась, отдунула от лица длинный ворс волчьей оторочки капюшона. — Умел бы как следует — не попал бы к неграм.
— Угу, — снова буркнул я, выпутывая из валежника носок левой лыжи. — Я ещё и поэтому лета жду. Летом я себя человеком чувствую, а не придатком к лыжам.
— Придаток к лыжам, — спросила Танюшка задумчиво, — а зачем ты ещё и дарёный плащ с собой прихватил, а? Мёрзнешь?
— Не догадываешься? — я дотянулся, стряхнул на девчонку небольшую лавинку снега с ивовых ветвей.
— Холодно же! — возмутилась Танюшка, но глаза её смотрели лукаво.
— Вот и согреемся как раз, — предложил я. — Ну сколько можно, Тань, всё время же в компании, никакой личной жизни…
— У кого как, — она откинула капюшон, рывком перебросила на грудь свою тугую косу. — Я позавчера ночью проснулась, а Олежка с Ленкой такое в спальнике вытворяют… Я думала — весь лагерь проснётся.
— Тань, — вздохнул я, — ну я же воспитанный и тихий мальчик, я не могу в таких условиях…
— Лучше под кустом, — Танюшка поощрительно закивала. — Всё-таки ты, Олег, очень развратный ребёнок. Даже удивительно.
— Да и ты тоже не ангел, — я подкатился к ней, встал своими лыжами параллельно её, глядя девчонке прямо в лицо. — Ну так что, я стелю плащ?..
…На этот раз Танюшка была сверху. При таких наших с нею игрушках она сама всем управляла, и ей это нравилось, я же просто ничего не имел против. Да и что можно вообще иметь против, если тебе четырнадцать лет, и твои ладони в тепле под курткой ласкают груди твоей девушки, если ты знаешь, что ей хорошо — хорошо от тебя и хорошо с тобой? Закусив губу, полуприкрыв глаза и подняв лицо к верхушкам деревьев, Танюшка ритмично и плавно, то быстрей то медленней, раскачивалась на коленях.
Кажется, у неё один раз уже было, и я рвано подумал, что хорошо бы дать ей и второй раз, только точно не получится, потому что…
— Ооооххх… — мне сперва показалось, что это только мой стон, но через миг я понял, что смог-таки дотерпеть, и Танюшка стонет тоже.
В тот миг мне больше ничего не было нужно от жизни кроме этого одного единственного её момента.

Вновь солнце взошло
Над грешною землёй.
И вновь берега
Обласканы приливом…
Пахнет сосновою смолой
И скошенной травой,
Клин журавлей над головой —
И значит, мы живы!

Девчонки плечо,
Мальчишечья рука
Друг друга в ночи
Коснутся боязливо…
Есть океан у моряка,
У пирамид — века,
И у поэта есть строка,
И значит, мы живы!

Старина, скажу я тебе одно:
Спи всегда с открытым окном!
Чтоб чувствовать мир,
Его благодарно прими,
прими…

Кувшин с молоком
И кружка на столе…
В степи лошадям
Лохматит ветер гривы…
Над миром властвуют балет,
Улыбки королев
И солнца росчерк на крыле,
И значит, мы живы!

Пой, музыкант,
Стирай лады гитар…
…Простая плита
На кладбище у Джимми…
Ты помни — деньги лишь товар.
Вновь переполнен бар.
Плывёт с акулами Макар,
И значит — мы живы!

Александр Розенбаум

… - Я очень боялась в первый раз.
Мы сидели, прижавшись друг к другу и укутавшись плащом. Я потёрся виском о щёку Танюшки и спросил:
— Боялась?
— Да, боялась… Нет, — поправилась она, — как бы сказать… Я не процесса боялась, а… ну, того, что потом… в общем, что не смогу к тебе относиться по-прежнему, как будто что-то такое рассыплется…
— Не рассыпалось? — тихо спросил я. Меня охватила щемящая нежность.
— Дура я была, — вздохнула Танюшка. — Тёмная дура. Всё стало только лучше… Олег, знаешь, — она помедлила и призналась: — Я так хотела бы ребёнка от тебя…
— Ребёнка?! — подавился я холодным воздухом.
— Да… Сына или дочь… Очень-очень, — с силой сказала она, — хотела бы. Только хорошо, что здесь его не может быть. У него была бы ужасная жизнь. Но так страшно уйти совсем, без продолжения… Как будто в какую-то чёрную бездну падаешь. Это мне такой сон снился недавно. Мальчишки, девчонки. Идут попарно, за руки, идут, идут и, не останавливаясь, падают в такую дыру. И всё… Олег, — жалобно спросила она, — неужели там правда совсем-совсем ничего?
— Ничего, Тань, — тихо ответил я. И вдруг сказал:
— Тань. Хочешь вернуться?
— Вернуться? — переспросила она непонимающе.
— Да, вернуться. Я… я могу тебя вернуть. Что с того, что там уже есть ты? Мир большой. Как-нибудь устроишься, зато там у тебя всё-всё может быть. Дом, семья, дети. Всё, как у людей… Я правда могу это сделать.
Она поверила. Я увидел — поверила. По глазам увидел… И спросила, подавшись назад:
— А… ты?
— Я останусь тут, — коротко ответил я.
— Нет, — так же коротко отрезала она…
…Я рассказал ей про обитателей туманных пятен. Танюшка смотрела огромными глазами, а потом вцепилась мне в отвороты куртки:
— И ты, ты мне это предлагал?! Ты рехнулся?! — потом передохнула и зловеще продолжала: — Ещё раз заговоришь об этом — и я тебя убью. Ночью убью. Прут заточу и воткну в ухо, чтоб не мучился. Пусть уж лучше… эта дыра чёрная, чем жить без тебя. Да и, наверное… наверное, там уже не страшно, раз ничего нет. Никак — оно и есть никак… — она передёрнулась и тоскливо сказала: — Только умереть хотелось бы как-нибудь сразу, чтобы не очень больно. Помнишь, Джек про свою девчонку рассказывал, про Магдалену, которая со скалы прыгнула, чтобы не к неграм?.. Хотя бы вот так. Только чтоб не от раны — ну, такой, когда все знают, что ты умрёшь и только мучаешься от утешений… И чтоб не в плен. Только не в плен. Меня прямо тошнит от ужаса, как представлю, что могу им попасться, — я слушал её со страхом и жалостью. — Вон Олька хорошо умерла. Даже не поняла, что умирает…
— Тань, не надо, — жалобно попросил я. Она грустно улыбнулась:
— Да ну что «не надо», никуда же не денешься…
— Тань, — я вздохнул. — Если я вдруг… Ты подожди… за мной. Поживи ещё. В память обо мне…
… - Сергей с Ленкой собирались сходить на речку, проверить верши, — вспомнил я. — Пошли, глянем — может, они ещё там? Тогда обратно вместе пойдём, а тут всего километра два до реки.
Танюшка согласилась молчаливым кивком.

* * *

Оживление на льду реки и её берегах царило весьма глобальное. И очень неприятное. Правда, наши верши, судя по всему, никого не интересовали.
Сперва я с ужасом подумал, что попались наши. Но уже через секунду различил, что ни Сергея, ни Ленки там нет. На льду и в снегу лежали не меньше трёх десятков убитых негров — свои их, как обычно, и не думали подбирать, занятые куда более важными делами.
Среди трупов были и пятеро убитых белых. Точнее — не среди. Три обнажённых тела лежали кучкой у берега. Ещё одно — девчоночье — чуть в стороне, один из негров придерживал его за ноги, второй отрезал левую грудь (правая уже лежала рядом). С пятого убитого как раз снимали одежду.
В лёд реки (недалеко от наших вершей) были вбиты два кривоватых кола. На них корчились, елозя по дереву окровавленными босыми ногами, двое мальчишек лет по четырнадцать. Точнее определить было трудно. У обоих парней со спины и головы была содрана кожа, тут же налепленная кусками на колья. Они не кричали — то ли из гордости, то ли просто онемев от боли.
— Их около двадцати, — прошептала Танюшка, укладывая на колено аркебузу. — И смотри.
На том берегу реки — из-за кустов — нам сигналил Сергей. Рядом с ним виднелись невесть как оказавшиеся здесь Джек и Андрюшка Соколов. У Джека в руках был лук с наложенной стрелой.
Я показал на себя, на свой рот и, энергично кивнув, достал из ножен палаш, а краги сбросил. На левую надел свою фехтовальную, сбросил и лыжи с ног. Танюшка, встав на колено в сугроб, держала аркебузу наготове.
— Ро-о-ось!!! — заорал я.
Как я и ожидал, первой своей целью и Джек и Танька выбрали того… мясорубщика. Стрела Джека вошла ему в правый висок, прошив голову насквозь. Куда попала Танюшка — не знаю, но, конечно, тоже не промахнулась. Негр завалился в снег и на тело девчонки. Вторая стрела свалила негра, снимавшего куртку с убитого, но я видел это уже на бегу, скатываясь вниз в облаке снежной пыли. Ещё я видел, как падает негр, в которого Андрей — тоже на бегу — угодил брошенным топором…
…Пернатая маска расселась с коротким «крак» и брызнула кровью под палашом. Я пинком отбросил мешавшего негра, волчком нырнул под ятаган другого, одновременно круговым ударом распарывая ему пах; рукой в краге перехватил запястье руки с оружием и, чувствуя, что не хватит сил её вывернуть, резко отпустил — увлекаемый силой нажатия, негр посунулся вперёд, на мой палаш… Ещё один крестом падает в алый снег; Джек размеренными ударами бастарда гонит перед собой сразу троих… Танька с вертящейся в руках кордой…
Косой удар снизу вверх — сорванная им маска летит в истоптанный снег, негр хватается за лицо… Апперкот в подбородок — всё, хватит с него… Где ещё?! Что, всё, больше нет?!.
…Столб был скользким, он вырывался из наших рук, и я видел искажённое лицо Джека. У меня было такое же лицо, и я знал, почему. Каждое колебание кола отзывалось страшной мукой в парнишке, посаженном на него. Танюшка спешно подхватила его под спину, пока мы с Джеком как можно осторожнее опускали страшное орудие казни. Едва мы это сделали, как я метнулся к мальчишке, встал на колени.
Он был жив. И я быстро прекратил ужас, перерезав ему горло…
…С колен я смог встать, только опершись обеими руками на левое. Над вторым казнённым стояли Сергей — с его даги тоже капала кровь — и Андрей, машинально вытиравший клинок своего бастарда. Ленка и Танюшка держались вместе.
— Кто они были? — спросил я. Джек пожал плечами:
— Не знаю… Мы с Эндрю встретили Сергея и Лену, пошли вместе на речку… Только перед вами пришли. Совсем чуть опоздали.
— Тут трое живых чёрных, — сказал Сергей. — Под лёд?
Я посмотрел на низкое холодное небо над молчаливыми деревьями. Потом опустил взгляд на кровавый снег, протаявший до льда.
— Под лёд, — кивнул я. — И давайте проверим верши.

РАССКАЗ 11
На росстанях

Убежал
Я из дома,
Бродил по сказочным мирам…
Группа «Hi-Fi»

* * *

Я лежал нагишом на плоской каменной глыбе, прогретой весенним солнцем и сквозь опущенные ресницы наблюдал за весной вокруг. Она и в самом деле пришла — с зеленью и птичьим пением, с голубым небом и тёплым солнцем — наша вторая весна в этих местах, в этом мире. Дул ровный приятный ветерок, и немного чудно было видеть внизу, в ложбинке рождающегося оврага, покрытый чёрными крапинками сугроб дотаивающего снега. Из-под него вытекал ручеёк прозрачной воды.
Я прикрыл глаза совсем и слегка потянулся, потом расслабился снова, ощущая приятную истому. Подумал сонно: «Это из меня выходит зима.»
Пожалуй, мне бы удалось уснуть — была такая тенденция. Но снизу послышался короткий свист, и я, приподняв лениво голову, увидел возле сугроба Вадима — он стоял голый по пояс и смотрел снизу вверх. Я махнул ему рукой — без особого раздражения от того, что не дали поспать — и, не опуская головы, смотрел, как Вадим ловко скачет вверх по откосу. Мне пришло в голову, что этот парень не очень-то и похож на прежнего моего друга. Тот Вадим был плотный и развалистый, с ленцой во взгляде, словах и движениях. Этот — быстрый, худощавый, из-под согнанного веса проступили широкие плечи и рельеф мускулов…
«А в тебе-то самом, — спросил я сам себя, вновь уткнувшись в сгиб руки, — в тебе-то много осталось от прежнего? Не разных там генов-хромосомов, а во внешности и в привычках? А? То-то…»
Совершенно уж точно — у того Олега не было привычки голым загорать в середине апреля.
— Привет, — Вадим опустился рядом, скрестив ноги. Я посмотрел на него снизу вверх одним глазом и спросил:
— Слушай, я сильно изменился?
— Нет, — уверенно ответил Вадим, — привычка задавать странные вопросы у тебя осталась.
Я довольно кивнул и отвернулся, надеясь, что Вадим посидит молча, а то и вовсе завалится рядом и тоже удрыхнет. Но вместо этого он весьма болезненно ткнул меня пальцем между лопаток и спросил:
— Корабль-то строить будем?
— Непременно, — отозвался я. — Драккар, как у Иванова.
— Ну я серьёзно, — он повторил тычок, только больнее. — Интересно же!
— Интересно будет, когда мы ухитримся отплыть подальше и перевернёмся, — пояснил я. — То-то все меня благодарить будут!.. Отстань, я не Крапивин. Пусть вон Санек строит.
— Вот на его-то лоханке мы точно перекинемся, — проницательно, надо сказать, заметил Вадим. — Вспомни ту историю с планером!
— И хорошо, что не полетел, — я эту историю помнил. — Мог бы как раз полететь, а что потом?
— Мда, — согласился Вадим. И спросил вдруг: — Тебе вообще не кажется, что мы стали намного реже дом вспоминать?
Я перевернулся на спину. И довольно жёстко заметил:
— «Дома» живут другие ребята. Старше нас. Ты уже школу закончил. А я в выпускном классе.
— Всё это я знаю, — так же жёстко ответил Вадим. — Но и ты знаешь, что я имею в виду, так зачем же вертишься?
— Да. Реже вспоминаем, — я вытянул руки над головой. — И меня это не очень огорчает.
— Да, — непонятно сказал Вадим, — ты сильно изменился, князь… Я тебе отдыхать помешал, кажется?
— Ладно, — я сел. — Хватит. Не тыркай меня.
Настроение испортилось. Я подтащил к себе снаряжение, достал метательный нож и с силой послал его в дерево, стоявшее в десятке метров — нож вошёл в ствол на уровне человеческого горла с коротким сырым стуком. А я вскочил и начал одеваться. куртку кинул на одно плечо, туфли, связанные шнурками — на другое. И запрыгал вниз.
Босиком. Чёрта с два я-прежний стал бы просто так ходить босиком.
Около сугроба я оглянулся. Вадим по-прежнему сидел на краю глыбы и на меня не смотрел, но я крикнул ему снова, только уже совсем зло:
— Не тыркай меня!
И, тихо чертыхаясь, проломился сквозь кусты, как советский танк — через фашистские заграждения…
…Танюшка меня нашла на берегу лесного озерка, где я хмуро сидел, уперев палаш между широко расставленных ног. Она даже не попыталась завести разговор — просто аккуратно подстелила куртку и села рядом. Аккуратно, как подстилала куртку, начала ножом подрезать ногти на руках. Тщательно, отставляя ладонь и любуясь после каждого движения ножом.
Потом она положила мне на колено мой метательный нож. Со словами:
— Еле вытащила, — и вдруг — зло: — Всё кончится этим. Ударом клинка. Ты понимаешь это?!
Я сунул нож в чехол и молча, долгим взглядом, посмотрел в глаза Таньке. Глаза у неё были бешеные, сумасшедшие глаза. Тогда я просто положил руку ей на щёку, и Танюшка, вздрогнув, привалилась к ней, как к стене. Жалобно сказала:
— Это просто зима, Олег… Это зима из нас выходит. Тяжёлая была зима…
— А до неё была тяжёлая осень. И лето было тяжёлое, и весна… и зима, и осень, да и лето нелёгкое, — не выдержав, язвительно объявил я.
— Ладно тебе, — попросила Танюшка, и я, обняв её, привалил к себе. Спросил:
— Хочешь увидеть Большой Каньон? Как в «Золоте МакКены»?
— Хочу, — ответила Таня.
— А Ниагару?
— И Ниагару хочу…
— А Байкал?
— И Байкал…
— А камчатскую Долину Гейзеров?
— И её… — Таня засмеялась: — Ты все памятники природы хочешь перебрать? Не старайся. С тобой мне даже Сахару хочется посмотреть. Или Восточную Сибирь.
— А что плохого в Восточной Сибири? — не понял я.
— Эх ты, — она щёлкнула меня по лбу — больно, аж звон в ушах послышался, — там болота!
Она намеревалась щёлкнуть ещё раз, но я поймал её руку и ловким толчком опрокинул девчонку на спину. Танюшка не менее ловко пихнула меня в живот, полусерьёзно вывернулась из захвата; я всё-таки скрутил её и, присев на живот, прижал раскинутые руки девчонки к земле. Танька сердито шипела — она ненавидела проигрывать даже в шутку.
— Попалась, — удовлетворённо объявил я.
— Попалась, — согласилась Танюшка, тут же дёрнулась изо всех сил, но я со злорадным смехом удержал её. — И какая судьба меня ждёт?
— Я буду тебя насиловать, — пообещал я. — По праву победителя.
— Испугал! — дерзко фыркнула девчонка.
— Свяжу, — я устроился на ней поудобнее, — раздену… нет, раздену, свяжу и надругаюсь изо всех сил.
— Немногочисленных, — заметила Танька и я не успел опомниться, как слетел с неё, сброшенный ловко закинутой на шею ногой — уроки самбо даром не пропали. Теперь мы поменялись местами. Я мог бы скинуть Танюшку, но вместо этого остался лежать. Было приятно видеть её улыбку и даже ощущать её вес.
И я понял, что мы действительно перезимовали. Пережили это страшное время. Остались живы.
Правда — не все. Но эта мысль только подстегнула меня. Танюшку, похоже — тоже. Во всяком случае, уже через минуту мы освободились от лишней одежды (ото всей), и Танька что-то шептала, задыхаясь, мне в ухо. Зря она говорила про «немногочисленные силы», ой, зря! Когда я свалился наконец рядом с ней, Танюшка жмурилась в весеннее солнце, как облопавшийся сметаны котёнок. Я провёл ладонью по её вздрогнувшему животу (ну и пресс!) и ниже — естественным плавным движением.
— Хватит, хватит! — Танюшка засмеялась, но руку не оттолкнула и расслабилась, позволив мне делать всё, что хочется. Правда — сейчас я временно не был способен на что-то серьёзное, если честно. — Вот тебе и книжный мальчик, — она лукаво покосилась на меня.
— Не очень-то я и книжный, — не обиделся я.
— Да, пожалуй, — согласилась Танюшка задумчиво. — Там тебя могли так назвать только те, кто тебя плохо знал… Спокойный, тихий, вежливый, а где сядешь, там и слезешь…
— Спасибо, — мне стало смешно, но я поблагодарил искренне. И тут же добавил: — Но вообще-то, познакомься ты со мной на пару лет раньше, я бы точно показался тебе книжным. Я таким и был.
— На пару лет раньше я всех мальчишек презирала, — призналась Танюшка. — Кроме Черныша, он тогда щенком был… А помнишь, — оживилась она, — как ты в феврале подрался около кинотеатра?
— Помню, — улыбнулся я. — Из-за тебя, кстати.
— А я о чём? — кивнула она. — А вот интересно, что бы ты сейчас сделал с тем парнем?
— Не знаю, — я пожал плечами и, подумав, спокойно добавил: — Сейчас я бы, наверное, его убил. Ещё до того, как он замахнулся.
— Да, пожалуй, — согласилась Танюшка. И хмыкнула: — Тебя, кстати, это не пугает?
— Кстати — нет, — я лёг поудобнее. — Пусть не замахивается… Ты вообще, Тань, вот подумай — насколько лучше было бы в мире, если б каждый знал, что в ответ на грубость или жестокость его могут немедленно убить. Подумала?
— Вполне, — ответила она и вдруг приподнялась на руке: — Олег, сюда кто-то бежит… Олег, Фирс бежит!
— Чёрт, — я сел, потянул к себе одежду и оружие. Танюшка лениво прикрылась курткой.
Олег в самом деле спешил — бежал, с разбегу прыгал с камня на камень, придерживая свою валлонку. Увидел нас, замахал рукой и, остановившись, крикнул:
— Олег! Скорей! Наши грызутся!

* * *

«Грызлись» — это было не то слово. Особенно странно и страшно это выглядело потому, что, когда я уходил, всё в общем-то оставалось вполне спокойным и обычным…
…Никто даже не сидел. Все стояли на ногах. Саня и Сергей замерли друг против друга, в руках у них были клинки, оба они стояли вздыбленные и оскаленные, как весенние волки. Вадим — с приклеенной улыбкой, безоружный — ну конечно! — стоял между ними, широко расставив ноги и разведя руки, словно упираясь в грудь и тому и другому. За спиной Сани стояли, держа руки на рукоятях, Щусь и Сморч. За спиной Сергея — в той же позе — Басс и Олег Крыгин. У Джека и Серого тоже в руках сверкали клинки, но они держались чуть в стороне. Остальные мальчишки и все девчонки кольцом охватывали место стычки. Девчонки испуганно молчали — это был плохой признак, они даже не пытались растащить ребят; значит — всё было очень серьёзно.
— Ты скотина и интриган! — орал Сергей. — Думаешь, хороший момент выбрал?! Да?! Да хрен тебе, хрен тебе по всей морде!
— Кретин! — непривычно рявкал Саня. Он покраснел (при его смуглой коже — потемнел), на лбу поблёскивал бисер пота. — Тебе мало этой зимы?! Тебе мало Крита?! Тебе мало нашего крестового похода?!
— А тебе мало власти над твоими додиками?! — заорал Сергей. — Получай, сука! — и под общий вопль сделал глубокий выпад.
Клинок скользнул по вскинутой руке Вадима, по наручью. Я, пробив телом кольцо ребят и девчонок, в последний момент ударом голого кулака отбросил клинок Сани. Тяжело лязгнула валлонка Щуся о длинную шпагу Олега Крыгина, но подскочивший Джек страшным ударом бастарда снизу вверх вышиб оружие у обоих, что-то выкрикнув по-английски… Перед самым моим лицом сверкнула валлонка Сани, дальше мой взгляд наткнулся на его чокнутые глаза…
…шпага опустилась. За моей спиной в руках Вадима рычал и извивался Сергей. Сморч держав в руках гизарму боевым хватом. Шрамованное лицо Басса, палаш — на плече… но так его кладут для удара сверху вниз, а не для мира.
— Стоять всем, — раздался мой голос, и этот голос отдавал синеватой сталью. — Убрать оружие. У кого увижу в руке клинок по счёту «три» — разрублю руку. Раз…
Вразнобой зашуршали уползающие в ножны клинки. Произнеся «три» я швырнул, не глядя, в ножны свой палаш и краем глаза отметил, что Олег Фирсов встал возле Сморча.
— Так, — закрепил я победу, но мерзкое чувство нарастало, как лавина. — Что происходит?
— Олег!.. — Сергей захлебнулся уже одним этим словом. Презрительно улыбаясь, Саня отчеканил:
— Я просто хотел бы узнать, какое приключение ты придумал нам на это лето? Пойдём рейдом по Африке? Или рванём в Среднюю Азию? Что, княже, прикажешь? Мы свои головы завсегда сложить готовы!
— Ты что несёшь? — тихо спросил я. Саня продолжал улыбаться:
— А то и несу! Несу — и хочу, чтобы ты знал — ты убийца и придурок! И не хочу, чтобы кто-то погиб, как погибли летом наши ребята и девчонки в угоду твоим рыцарским замашкам! Знай, Олег: ни я, ни те, кто мне верит, с тобой не пойдут! Никуда! Никогда!
— Те, кто тебе верит? — раздельно произнёс я и смерил поочерёдно взглядом всех, кто стоял за его спиной. Я говорил спокойно, но чувствовал, как подкатывает к мозгу, к языку, к рукам изнутри, из каких-то хмурых, тёмных глубин, что-то… что-то, чему нет названия. — Я думал — я здесь князь. А ты — ты кто? Кто ты?
Эти последние слова я выплюнул — кажется, получилось страшно, потому что Саня отшатнулся, а кто-то присвистнул; пальцы Вадима схватили меня за локоть:
— Погоди, Олег…
— Тебе чего?! — развернувшись, рявкнул я. — Ты недостаточно меня поучал сегодня?!
— Этот урод только и дожидался! — вновь прорезался Сергей. Он больше не пытался напасть, но явно не остыл. — Только и дожидался, когда дела пойдут совсем плохо, чтобы вцепиться тебе в глотку, Олег!
— Э, ты выбирай выражения! — крикнул Сморч.
— А я их выбрал! — ответил Сергей. — Я тоже давно этого ждал!
— Я не нуждаюсь ни в чьей защите! — заорал я. — Всё к чёрту, все к чёрту!
— Мы уходим, — Саня стряхнул ладонь Щуся с плеча. — Кто со мной?! — он вновь повысил голос.
— Ты спятил, Сань! — закричал уже и Вадим, выпуская Сергея. — Нас и так всего ничего, а ты ещё хочешь кого-то увести! Успокойся! Олег, ты-то приди в себя!
— Мне надоело терпеть! — крикнул я. — Да и не уйдёт он никуда — летом уже уходил!
— Олег, — подал голос Андрей Альхимович, — это нечестно. Санек летом нас спас.
— А я?! — потрясённо выдохнул я, поворачиваясь к нему. — Я что, был плохим князем? Я никого не вёл за собой насильно, а теперь вы хотите сказать, что на моих руках кровь наших друзей?! Вы это хотите сказать?! — Андрей замешкался с ответом, и я почти обрадовано продолжал: — Значит, это… — я крутнулся, мазнув быстрым взглядом по лицам. — Все так думают?! Да?! Вижу — все…
— Олег! — крикнул Басс. — Да что ты несёшь, наконец?! Ты что, заболел?!
— Выздоровел, — отрезал я. Вадим схватил меня за локоть:
— Стой, Олег, ты что?! Стой же, стой!
— Ты — с кем? — в упор спросил я его.
— Я — с нами, — пояснил Вадим. — С нами, и никак иначе — ты что, не видишь, что сейчас будет?!
Я, наверное, видел. Но не понимал… а может, и хотел того, что должно было произойти. Я устал… Сейчас я понял, что устал — и никакой весне не одолеть этой усталости.
— Вам нужен новый князь?! — я сплюнул. — Тогда выбирайте!
— Саню! — закричал Щусь.
— Заткнись! — зло ответил Сергей. — Я с ним никуда не пойду!
— А с Олегом пойдёшь? — хмуро спросил Сморч.
— Хоть в ад! — отрезал Сергей. — Если кто-то забыл — он не только наш князь. Он наш друг!
На миг стало тихо, словно этот факт встал перед нами во весь свой рост. Но, наверное, устал не я один…
— Я с Олегом не пойду тоже.
Это сказал Андрей Альхимович. Тот самый Андрей, который из-за нас ушёл из комсомола. Который учил нас, как жить на природе… Я почувствовал, как впервые в жизни у меня сам собою открылся рот.
— Приехали, — даже с каким-то облегчением выдохнул Басс. А Сергей — без злости, изумлённо-дрожащим голосом, спросил:
— Почему?!
— Он слишком рискует, — Андрей печально посмотрел на меня. — Саня чушь порет, что он специально… и всё такое… Но Олег слишком рискует, — он выделил эти слова. — Он сам говорил — тогда, в начале — что нам надо исследовать этот мир. А сам ввязывается в бесконечные бои. В том числе — и те, которых можно избежать.
— Ты трус! — крикнул Сергей.
— Нет, — спокойно ответил Андрей, и Сергей замолчал — ответ был правдой. — Знаете, ребята… — он помедлил и решительно закончил: — Я ухожу. Один. Я так решил.
Вадим всё ещё держал меня за локоть. И мне в этот момент показалось, что локоть зажало тисками. Он понимал что-то такое, чего не понимал я, чего я ещё не понял…
— Куда? — отрывисто спросил Арнис. Он всё это время абсолютно равнодушно молчал. Андрей пожал плечами, отбросил со лба волосы и улыбнулся:
— Просто так — никуда. Куда-нибудь.
— Кто со мной?! — вновь спросил Саня.
— Да стойте же!.. — уже безнадёжно, но отчаянно выкрикнул Вадим. — Олег! Останови их! Ну?!.
— Олег, ты?.. — требовательно повернулся к Фирсову Саня. Тот кивнул:
— С тобой.
— Давай! — кивнул я. — А то Сане Щуся мало.
— Ну, Олег… — Вадим отшатнулся от меня. Я и сам понимал, что сказал что-то не то. Правда, Саня, мне показалось, не очень-то обратил внимание на мои слова.
— Щусь, Сморч, Фирс, — перечислил он. — Ну и отлично. Мы уходим.
— Мальчишки! — крикнула Ленка Власенкова. — Ну мы же клятву давали! Мы же клялись друг другу!
— Это ты ему скажи, — Саня небрежно махнул в мою сторону, — и подружкам своим, которые на Крите остались.
Ленка вскинула ладони к глазам. Олег Крыгин обнял её, утешая.
— Это уже интересно, — признался Джек. Он поставил ногу на камень и положил бастард в ножнах на колено. Лицо англичанина было непроницаемо.
— Кто ещё хочет уйти? — стеклянно спросил Вадим.
— Я, — сказал я.
Все повернулись в мою сторону.
— Я, — повторил я. — Я хочу уйти. Я понял — я вам не нужен. Плохой князь, хороший князь… — я махнул рукой. — Выберите себе того, кто вам по душе. Вон, Вадима выберите.
— Олег… — начал Вадим. Я оборвал его:
— Не надо.
Все выглядели растерянными. Даже Саня. Я посмотрел на него и подумал рассеянно: неужели он и правда думал, что для меня главное — власть? Полное, но нехорошее спокойствие спустилось на меня — когда понимаешь, что поступаешь не так — и всё-таки делаешь, делаешь, зная, что не получится уже по-другому…
— Это слишком, — покачало головой Арнис.
— В самый раз, — усмехнулся я.
— Олег, мы с Ленкой идём с тобой, — сказал Сергей. Ленка Чередниченко подтвердила его слова энергичными кивками.
— Мне не нужны спутники, — отрезал я.
Мне потом часто снились глаза Серёжки. Глаза человека, которого наотмашь ударили по лицу за добрые слова. Но зима, её смертельный холод, злорадно подавала голос из меня, и я продолжал: — Можете поспорить с Вадимом, кто будет князем, если я стал слишком плох для вас… Тань, ты со мной?
— Конечно, — спокойно и без раздумий ответила она.
— Олег, — вдруг сказала Ирка Сухоручкина, — ты будешь жалеть. И мы будем жалеть. Не уходи.
Я молча улыбнулся и сделал жест римской арены.
Пальцы вниз.

…Дорогие мои… Хор-рошие…
Что случилось? Что случилось? Что случилось?
Кто так страшно визжит и хохочет
В придорожную грязь и сырость?
Кто хихикает там исподтишка,
Злобно отплёвываясь от солнца?
…Ах, это осень!
Это осень вытряхивает из мешка
Чеканенные сентябрём червонцы.
Да! Погиб я!
Приходит час…
Мозг, как воск, каплет глухо, глухо…
…Это она!
Это она подкупила вас,
Злая, подлая и оборванная старуха.
Это она, она, она,
Разметав свои волосы зарёю зыбкой,
Хочет, чтобы сгибла родная страна
Под её невесёлой, холодной улыбкой…
…Боже мой!
Неужели пришла пора?!
Неужель под душой так же падаешь, как под ношей?
А казалось… казалось ещё вчера…
Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Сергей Есенин

…Саня ушёл ночью. Под утро — Андрей.
А утром — ещё до того, как собрались мы с Танюшкой — исчезли Сергей и Ленка.

Мы своих хороним близких. Помяну. Рукою голой
Годы, дни и месяца Со свечи сниму нагар.
Расставляют обелиски Кто-то был обидно молод…
На пустеющих сердцах. Кто-то был завидно стар…
А другой живёт и ныне…
Только тропки разошлись.
Только друга нет в помине.
Это — тоже обелиск.

Игорь Басаргин

* * *

Мы снова шли навстречу весне… или, может, это она двигалась навстречу нам… Вот только на этот раз мы с Танюшкой были только вдвоём.
Мы оба были хорошие ходоки и легко одолевали здешними горными лесами по тридцать-сорок километров в день. Мы не разговаривали об этом, но как-то само собой получалось, что мы идём на Скалу. Дальше не я, ни Танюшка не заглядывали.
Она ни слова мне не говорила насчёт произошедшего. Во мне же продолжала жить обида.
Нет, не так. Это была не обида, а… Не знаю, как сказать. Я просто упёрся… чёрт, чёрт, чёрт, не знаю! Я был рад, что мы ушли — и ненавидел себя за это. Я злился на ребят — и на себя. я вспоминал Сергея — и готов был биться головой о стену, но через секунду бросал взгляд на Таньку — и радовался, что мы одни. Я думал о наших клятвах, и эти мысли заставляли меня думать о другом — о том, что я вывалял в пыли свою честь… но и эти мысли сменялись воспоминаниями о том, как от меня в глаза отказались те, кого я считал друзьями.
Не знаю, что ощущала Танюшка. А я в конце концов просто плюнул на произошедшее и решил жить окружающей нас весной.
Дважды мы встречали ребят из местных, но расходились с ними без особых разговоров, хотя они охотно делились с нами продуктами, предоставляли место для ночёвки и оба раза предлагали остаться навсегда. Люди были нужны везде, ребята — хорошие… но мы, по-прежнему не сговариваясь, продолжали свой путь на юг.

* * *

— Гвадалквивир, — Танюшка глубоко вздохнула всей грудью. — Осталось километров триста.
Пятого мая мы стояли на правобережье знаменитой реки, глядя, как ровный тёплый ветер раскачивает волны лавровых и апельсиновых рощ на холмах.

— Ночной зефир
Струит эфир,
Журчит, бежит
Гвадалквивир

— так, кажется? — задумчиво спросил я, держа обе руки на рукояти палаша. Я был голый по пояс, летняя куртка — обмотана вокруг бёдер, вещмешок тоже переместил на ремень, чтобы не натирал плечи лямками, а к нему ещё вдобавок подвязал сапоги. Танюшка тоже шагала босиком и голая по пояс. — Ну и как дальше? Вплавь тут едва ли можно, река-то, кажется, бурная…
— Бурная, — подтвердила Танюшка. — И широкая.
— А я — знаешь? — хотел этим летом обратно в Россию вернуться. На Ергень, — признался я. — Ладно, пошли, посмотрим, что там, как и где.
— Подожди! — Танюшка схватила меня за руку. — Стой, смотри!
Внизу — примерно в полукилометре от нас — на берегу из лавровой рощи галопом, закинув к спинам короны роскошных рогов, выскочило оленье стадо — не меньше тридцати голов огромных оленей, которые тут на каждом шагу, в нашем мире давно уже ископаемые. Вихрем олени пронеслись вдоль берега. Но не это привлекло внимание Танюшки. Следом за оленями, легко ломая деревья, показалась огромная, внешне медлительная рыже-чёрная туша. На длинной сильной шее сидела кирпичеобразная голова с круглыми ушами и вытянутыми вперёд массивными челюстями. Тварюга имела вид странного клина: невероятно массивный перёд на длинных мощных лапах и узкий, хиленький даже какой-то, зад — на кривых коротеньких.
Холка этого животного была на высоте около трёх метров.
Я прикрыл рот. Только сейчас заметил, что он у меня опять сам собой открылся. Второй раз в жизни… В этом мире я уже видел пещерного медведя и тигрольва — хищников, давным-давно вымерших на той Земле. Но это… Стоп, я где-то читал про такого… или видел картинки… Существо было настолько странным, что я не ощущал страха, хотя бояться, кажется, стоило. Переваливаясь с боку на бок и временами переходя на смешной галоп, гигант преследовал оленей с вялой целеустремлённостью.
— Эндрюсархус! — вырвалось у меня. Танюшка повернулась ко мне. — Первобытная гиена!
— Похож, — согласилась девчонка. — Он так с голоду сдохнет, олени-то вон уже где…
— А мы — вот где, — я обратил внимание, что эндрюсархус остановился и неожиданно легко повернул голову в нашу сторону. Можно было легко различить, как задвигался большой чёрный нос. — Та-ня… мотаем-ка отсюда…
Мы побежали, не сговариваясь, вверх по течению, на бегу прислушиваясь. Но, похоже, смешная и страшная махина за нами не погналась. Тем не менее, мы отмахали километра четыре галопом не хуже оленьего и остановились только вылетев на открытый берег, где Гвадалквивир образовывал большую заводь. В тихой воде между кувшинок бродили фламинго. Ещё росли какие-то синие с золотом водные цветы, и Танюшка, ахнув, начала раздеваться, но я удержал её:
— Помнишь пословицу про тихий омут? Кто в нём водится?
— Черти, — вздохнула девчонка. — Ладно… А, может, ты мне достанешь эти цветы? Ты же чертей не боишься…
— Чертей не боюсь, — согласился я, — а вот его — боюсь, и даже очень.
По воде между совершенно пофигистских фламинго скользил костяной гребень метров пяти в длину.
— Местность кишит жизнью, — заметила Танюшка, резво отскакивая от болотистого бережка. — Как всё-таки переправляться будем?
— А стоит ли? — раздался насмешливый голос, говоривший по-английски.
Мы резко обернулись.
В десятке метров за нашими спинами стояли трое мальчишек.

* * *

Всё-таки чутьё — великая вещь. И я сразу почуял, что сейчас жди неприятностей. И больших.
К вопросу о дырявом счастье.
Один мальчишка — он стоял в середине — был постарше меня на пару лет, тоже голый по пояс. Его руки лежали на рукоятях двух коротких клинков, а серые глаза смотрели из-под тёмных прядей безжалостно-оценивающе. Двое других выглядели моими ровесниками. Один из них — угрюмый крепыш — качал в руке боевой топор. Его лицо ничего не выражало, белокурые волосы были забраны в длинный пышный «хвост» на макушке. У второго — русоволосого — лицо было нежное (хоть и загорелое), тонкое, большие синие глаза (такие лица я часто встречал на иллюстрациях художника Медведева к книгам моего любимого Крапивина) Но в правой руке (широкий рукав подкатан до локтя), перевитой жгутами мускулов, этот милашка держал длинную тяжёлую шпагу. И именно он высказался первым (в его английской речи прозвучал такой же, как у нас с Танькой, акцент — русский!):
— А грудки у девчонки ничего.
Танюшка вместо того, чтобы вспыхнуть или хотя бы прикрыться ладонями, молча достала корду. Это не смутило никого из троих. Старший — это он окликал нас — спокойно распределил роли:
— Ты, Рауль, в рот, я спереди, ты, Валер, в зад, а пацан пусть посмотрит пока. Потом посмотрим…
Слова о том, что я хочу разойтись мирно, замерли у меня на губах. Вместо слов я извлёк палаш. Лицо старшего стало удовлетворённым, он тряхнул тёмной гривой и приказал:
— Уберите его… Не убивайте, пусть всё-таки посмотрит, как мы будем развлекаться, а потом мы и с ним повеселимся, как он того заслуживает.
Я быстро оглянулся на Танюшку — её некуда было оттеснить, да она и не собиралась особо «оттесняться». Она улыбалась, и корда описала вокруг её ладони три круга, быстрых и свистящих, как лопасти вентилятора. В руках у черноволосого оказались две ландскетты, и он пошёл к Танюшке. Ко мне приближался, держа топор перед собой боевым хватом, белобрысый Рауль. Валерка со своей шпагой держался чуть в стороне.
— Не думаю, что это честно, — услышал я голос Таньки и, прежде чем хоть кто-то успел среагировать, упруго щёлкнула аркебуза. Рауль успел только извернуться всем телом, и пуля, летевшая ему в затылок, раздробила левую лопатку — он с криком выпустил своё оружие.
Дальше мне стало не до внешнего мира. Шпага Валерки была длинней моего палаша, и он пользовался ею мастерски. Чистое наслаждение было драться с ним! Из второй позиции он с ходу нанёс мне в пах укол с переводом. Я ответил второй круговой защитой и рубящим ударом в голову справа. Вместо ожидаемой мною пятой или шестой Валерка взял третью и рубанул в правый бок. Я прикрылся второй и хотел прервать фразу, но этот юный мушкетёр взмахнул шпагой и рубанул сверху по голове, прыгая вперёд. Я вынужден был взять шестую и атаковал ударом левый бок. В ответ — четвёртая защита и укол в грудь, который я отразил такой же четвёртой и попытался исполнить обволакиванье, но он ушёл в третью защиту и атаковал уколом в пах. Я отбил шпагу фруассе, проведя его до столкновения гард — и, левой рукой одновременно выхватив дагу, вогнал её в правый бок противника со словами:
— Тут не дорожка… — и быстро осмотрелся.
Если их старший рассчитывал встретить в Танюшке лёгкую поживу, то он ошибся. Сражались на равных, и два клинка едва позволяли ему держать Танюшку с её кордой на расстоянии. Рауль, стоя в нескольких метрах от меня, держал в правой — левая висела плетью — тесак и смотрел на меня расширившимися глазами.
— Печальный исход, правда? — спросил я по-английски. — А главное — совершенно определённый… Ну? Каково это — знать, что умираешь?
— Я ещё живой, — ответил он. Я улыбнулся:
— Это ненадолго. Сколько ты здесь?
— Третий год, — ответил он.
— Ну и хватит, — кивнул я. Он попытался защититься, но я обвёл тесак и убил его. Если честно, мне не хотелось его мучить, поэтому я заколол его слева в грудь между рёбрами, сразу.
Помочь Танюшке я уже не успел, потому что она в моей помощи совершенно не нуждалась. Как раз когда я к ней повернулся, она сумела рубануть черноволосого снизу вверх между ног. Удар был быстрым и лёгким, но кордой именно такие удары и наносят — при её длине, отточенности и небольшой кривизне клинка ничего иного и не надо.
Выпустив оба клинка сразу, парень встал на колени, зажимая живот и пах в тщетной надежде не дать выползти внутренностям… впрочем, самым страшным был не распоротый живот, а то, что Танюшка снесла ему половые органы и вспорола пах — оттуда туго били тёмные струйки.
— Ну что?! — в запале заорала Танька. — Ты, кажется, хотел трахнуть меня в п…ду?! На, попробуй, — она подала вперёд бёдрами, — я разрешаю, я даже хочу посмотреть, как у тебя это получится!
— Тань, не надо, — я положил ладонь ей на плечо. Танюшка оглянулась на меня, несколько раз моргнула и вдруг, уронив корду, пошатываясь, отошла в сторону и обхватила голову руками.
Парень поднял лицо. Он старался улыбнуться, но получалась гримаса. Дрожащие губы прошептали:
— Один удар…
— Да, — кивнул я и, примерившись над склонившейся сильной шеей, подарил ему этот удар. Голова легко откатилась в сторону, тело с силой выпрямило ноги — и всё. Я отвернулся и подошёл к своему противнику.
Он был жив и вяло корчился на сочной весенней траве. Шпагу выпустил, тонкие, но крепкие пальцы нежно обнимали рукоять моей даги. Другая рука вытирала льющуюся изо рта кровь. Хорошо я его достал — похоже, точно в печень…
— Не можешь вырвать? — тихо спросил я.
— Всегда боялся боли, — ответил он. — А, так ты русский? — до него дошло, что мы говорим на одном языке. — Кажется, если я эту штуку выну — то всё?
— Всё, — кивнул я. — Давай-ка, — я присел, — быстренько, Валер… Ну чего ты мучаешься? Я сам, давай, — я убрал его руку и взялся за рукоять. — Готов?
— Подожди, — он выкашлянул сгусток крови и улыбнулся. — Вот ведь, скольких убил, а сам боюсь… Тебя как зовут?
— Олег, — представился я, осознавая дикость происходящего и глядя в глаза смертельно раненого мною мальчишки. — Слушай… — я помедлил, — тебе там нравился Крапивин?
— Да, — он не удивился. — Я и фехтовать начал из-за него, только вот видишь — рыцаря из меня не получилось… Нескладно всё совсем. Давай, что же ты?! — крикнул он вдруг зло. А потом, когда я плотнее взялся за рукоять даги, он добавил ещё: — А грудки у твоей девчонки и правда — обалдеть.
Я выдернул дагу. Умирающее тело Валерки рванулось за клинком вверх, стараясь удержать в себе остаток жизни. Изо рта и носа толчком выплеснулась кровь, глаза расширились, словно увидев что-то очень необычное — и потухли.
Вытирая дагу травой, я подошёл к Танюшке. Она подняла потрясённое лицо, пошевелила губами и тихо сказала:
— Я… убила его…
— Он хотел сделать то же самое, — вздохнул я, но Танюшка замотала головой:
— Нет, ты не понимаешь! Я… я радовалась, я кричала такое… Как я могла?!
— Тихо, Тань, тихо, — я прижал её голову к своему животу. А про себя подумал: трое ли их было?

Порою люди, не желая зла,
Вершат настолько чёрные дела,
Что до таких «блистательных идей»
Не вдруг дойдёт и записной злодей!

Один решил «раскрыть тебе глаза» —
И о любимой сплетню рассказал…
Другой тебя «по-дружески» поддел —
А ты от той подначки поседел…

Придумал третий, что державы друг
Обязан доносить на всех вокруг.
И вот — донёс… За безобидный вздор
Тебе прочитан смертный приговор,
И жизнь твоя приблизилась к черте…
А ведь никто худого не хотел!..

…Порою люди, не желая зла,
Вершат настолько чёрные дела…

Игорь Басаргин

* * *

По берегам этого благословенного Гвадалквивира мы уходили на юго-запад почти до вечера — я всё ещё не был уверен, что напавших на нас всего трое. Попутно высматривали место для переправы, но ни фига не находили, зато нашли следы.
Следы обнаружил я. Кто-то спускался к воде и оставил отпечатки на мокрой глине, причём отпечатки обуви, и не самоделки, а именно обуви.
— Сороковка, — определил я. — Мальчишка шёл, шаг широкий… Кеды, что ли?
— Это не кеды — Танюшка нагнулась рядом, — это настоящие кроссы… Смотри, вот, — она указала на след подальше, на котором читалось PUMA, — кроссовки «Пума». Недавний следок. Сыро, а воды в них нету. Минуты какие-то.
— Пошли, глянем, — я осмотрелся, — кто тут у нас шляется.
След, конечно, исчез, но зато было видно примятую траву, а потом этот «кто-то» зачем-то очень неудачно пролез через кусты олеандра. Мы пролезли следом. Я это сделал первым и, пригнувшись, скомандовал Танюшке:
— Куртку надень. Люди тут…
…Лагерь был разбит в долине довольно умело, вот только охранялся очень плохо — во всяком случае, нас на гребне холма ещё не заметили, хотя внизу около шалашей ходило человек десять. В центре шалашного круга горел большой костёр, возле него возились две девчонки. На шестах-подпорках шалашей висело оружие. Но в этом лагере была именно правильность. Правильность, а не умелость. Такие лагеря разбивают, если знают в теории — как, а практики маловато.
— Шесть шалашей, — сказала Танюшка, небрежно стягивая шнуровку. — Около тридцати человек, а смотри, как одеты? Никаких самоделок…
Я кивнул. Это я и сам уже заметил. Новенькие, точно. Хорошо устроились (лучше, чем мои сначала — под навесом-то…), но ещё ничего толком не понимают. И народ толчётся между шалашами просто так, без дела. А главное — всё-таки одежды. Как будто на загородном пикнике… Я вслушался, пытаясь понять, на каком языке там говорят (расстояние было метров двести), и как раз кто-то кого-то окликнул.
Испанский. Местные. Ну да, собственно, чего же я ожидал, какие ещё новенькие могут быть на Гвадалквивире?
— Олег, они, по-моему, на олеандровых ветках шашлык жарят, — заметила Танюшка. Я поднялся на ноги:
— Пошли. Пора останавливать дурачков… Интересно, они английский, французский или немецкий знают?..
…Не представляю, что подумали две весьма симпатичные испанки, когда, обернувшись в очередной раз к костру, обнаружили около него мальчишку и девчонку — диковатого вида, вооружённых, но дружелюбно улыбающихся. Мальчишка указал на подрумянивающийся шашлык и сказал по-английски:
— Нельзя. На этом жарить нельзя, отравитесь… Привет. Меня зовут Олег, это Таня, а вы кто?..
…Двадцать девять испанских скаутов — пятнадцать мальчишек, четырнадцать девчонок — попали сюда пять дней назад вполне обычным образом. То есть — вышли в поход на выходные и пришли сюда. С тех пор они никого не видели, кроме множества животных, на которых потихоньку начали охотиться. И, естественно, терялись в догадках на тему «что происходит».
Обычнейшее дело.
Ну, последний вопрос мы прояснили для них вполне. Испанцы слушали нас всей компанией, неподвижно, открыв рты. Поверили — куда было деваться — хотя некоторые девчонки начали потихоньку плакать, да и мальчишки отчётливо помрачнели. Но в целом мне понравилось, как они держатся. И они вполне достойно предложили нам оставаться у них на любой срок, или мне — вообще возглавить отряд.
Я отказался. Но попросил показать место, где они взяли оружие…
…Хайме Гонсалес — так звали их старшего — ничуть не напоминал испанца в моём представлении. Он был высокий, белокурый и сероглазый, да ещё и флегматичный, как швед или наш Арнис. Он сам показал мне «это место», и я не удивился, когда обнаружилось, что это одна из башен Срединного Королевства — как та, в которой вооружились мы с Танюшкой, даже щит со львами был таким же. Она стояла за лагерем, на склоне, обращённом к реке.
Я не очень активно порылся в рассыпанной груде оружия, буркнул себе под нос:
— То же самое…
— А? — не понял Хайме. Русского он не понимал.
— Нет, ничего, — я перешёл на английский. Поднял оказавшийся рядом с босой ногой клинок — длинную тяжёлую шпагу с фигурным плетением витой бронзовой проволоки вокруг рукояти, обтянутой потемневшей кожей с проволочной же запрессовкой. Посмотрел кромки — на них ещё сохранялись мелкие щербины старых ударов.
— Чью кровь проливал он рекою?
Какие он жёг города?
И смертью погиб он какою?
И в землю опущен когда? — тихо прочёл я снова по-русски. И, нагнувшись, аккуратно положил шпагу к своим ногам. Передёрнулся: на миг показалось, что вернулась прошлая весна — и упавший поперёк тропы палаш пересёк мою дорогу в тщетной попытке предупредить и спасти.
— То же самое, — повторил я по-испански. — Пошли, Хайме. Спасибо за экскурсию.

* * *

Какие всё-таки крупные звёзды на юге.
Пахло свежим сеном. Рубиновой россыпью, живым светом сияли угли погасшего костра. Временами над ними взмётывались синеватые язычки пламени или взлетали лёгкие рои искр.
Обычно костёр гипнотизирует меня и погружает в сон. Но сейчас я лежал на животе уже не меньше получаса. Ноги приятно гудели.
Мы отказались лечь в шалаше и свалились с Танюшкой недалеко от костра, завернувшись в меховой плащ (ночь тёплой всё-таки не была, весна даже в Испании ещё не лето). Танька давным-давно дрыхла, как двадцать два сурка, уютно и смешно сопя мне куда-то в район лопаток (интересно, как она туда достала, вдвое сложилась, что ли?)
Я ни о чём не думал. Говорят, это невозможно, но я вас уверяю — возможно, если не напрягаться, стараясь «выбросить всё из головы», а просто предельно расслабиться. Тогда то, что в голове, превращается в очевидно-зримую медленно струящуюся воду, неспешную и непрозрачно-синюю. И этот поток уносит всё-всё-всё, оставляя оцепенение и тишину… Получается не всегда, конечно, но, когда получается, то потом всегда бывает очень хорошо и свободно, как будто как следует отдохнул…
…Мост над неспешной водой. Горбатый, из поросших мхом неровных камней…
…Тропинка. Плотно утоптанная, по бокам — какие-то кусты, стоящие тесной стеной. Тихо. Спокойно…
…Лёгкий подъём. Свежий ветер ласкает лицо. Впереди — ровный шум, похожий на шум моря…
…Это не море. Это лес — лес у ног без конца и без края, а на обрыве — беседка с круглой скамьёй, высеченная целиком прямо из алой гранитной скалы…
…В беседке — человек.
Я вошёл в беседку по широким полукруглым ступеням, тоже составлявшим единое целое со скалой. Палаш на шаге коротко чиркал об острые края. Я всматривался в сидящего на скамье человека.
Воин. Высокий, в сером плаще, укутывающем его от плеч до каблуков старых сапог. Плащ оттопыривает тяжёлая крестовидная рукоять длинного меча. Обветренное, худое лицо. Длинные волосы, чёрные с резкой красивой проседью. Внимательные, жутковатые серые глаза.
Я мог бы поклясться, что не видел этого странного и величественного человека ни в жизни, ни в кино, ни на иллюстрациях к книгам. И в то же время я столь же точно мог поклясться, что знаю этого воина.
Знаю.
— Конечно, знаешь, — негромко сказал воин. Не сводя с него глаз, я сел на скамью, ощущая себя смешным мальчишкой, который убедил себя в том, что похож на взрослого рыцаря… и вдруг оказался рядом с рыцарем, и понял всю тщетность своих потуг.
Воин пошевелился — под плащом тяжело сверкнули плотной вязки звенья кольчуги, усиленной чеканным нагрудником. И я узнал его, хотя и правда ни разу не видел до сих пор! Но именно таким я себе представлял Арагорна, короля-воина из своих любимых «Хранителей» — загадочно-неоконченной книги, продолжение которой мучило моё воображение уже пять лет (или семь? Как считать…) Точно таким!
Наверное, у меня было потрясённое лицо, потому что тонкие губы Арагорна чуть шевельнулись в улыбке. И, наверное, я смотрел на него с обожанием…
— Сон, — вырвалось у меня.
— Давай поговорим, — негромко сказал мой любимый герой.

В железном дворце греха живёт наш ласковый враг,
На нём копыта и хвост, и золотом вышит жилет.
А где-то в него влюблена дева пятнадцати лет,
Потому что с соседями скучно,
а с ним, может быть, нет.
Ударим в малиновый звон,
спасём всех дев от него, подлеца,
Посадим их всех под замок и к дверям приложим печать,
Но девы морально сильны и страсть как не любят скучать,
И сами построят дворец, и найдут,
как вызвать жреца.
По морю плывёт пароход — из трубы берёзовый дым,
На мостике сам капитан, весь в белом, с медной трубой,
А снизу плывёт морской змей и тащит его за собой,
Но если про это не знать, можно долго быть молодым.
Если бы я был один, я б всю жизнь искал, где ты;
Если бы нас было сто, мы бы пели за круглым столом.
А так, неизвестный нам,
но похожий на ястреба с ясным крылом,
Гладит на себя и на нас из сияющей пустоты…

Борис Гребенщиков

* * *

То, что Хайме смущён, я увидел сразу и внутренне напрягся. Испанец остановился рядом и довольно долго смотрел, как я пакую «сидор». Я продолжал заниматься этим совершенно спокойно, ожидая, что же он скажет. Почему-то мне казалось, что он повторит своё предложение насчёт «останьтесь». Но вместо этого, закончив мяться, он сказал:
— Татьяна говорила, что ты очень хороший фехтовальщик…
«Спасибо, Тань, — подумал я, бросая на неё, возившуюся со своими вещами, многообещающий взгляд (Танюшка сделала вид, что её тут не стояло.) — Данное предложение при первом знакомстве начинает становиться доброй традицией…» Очевидно, моё молчание показалось Хайме ободряющим, и он продолжил куда более бодро:
— Мне здесь ещё драться не приходилось. Может быть, ты не откажешься со мной пофехтовать?
— Какое у тебя оружие? — без околичностей спросил я. Хайме показал дагу (такую же, как моя) и длинную шпагу. — Ну что ж, неплохо. Пошли…
…Хайме оказался до сумасшествия быстр и ловок. Кроме того, он одинаково хорошо владел левой и правой рукой — я просто не мог поверить, что передо мною мальчишка, ни разу не вступавший в настоящий бой. Спортивное фехтование тут почти не помогало, а левой рукой испанец владел лучше, чем я. Хайме пружинисто танцевал на широко расставленных ногах, отражая мои удары и отвечая молниеносными контратаками на всех уровнях. Оба его клинка казались атакующими змеями.
Странно и смешно, но мальчишка, пробывший здесь неделю, оказался самым опасным изо всех соперников, встреченных мною за два года нашей «эпопеи»! Во всех схватках я брал быстротой реакции и умением изобретать неожиданные вещи. Но Хайме словно предугадывал все мои движения. Руки у мальчишка казались отлитыми из железа, иначе не скажешь.
И всё-таки последние два года он жил в городе и не проходил во время охоты по двадцать пять километров с грузом. Его подвела усталость — на чёрт-те-какой минуте, когда с меня уже лил ручьями пот, но подвела. Он не успел поднять клинок шпаги — и я остановил остриё палаша в сантиметре от его горла.
Хайме опустил оружие. Он тоже тяжело дышал. И выглядел изумлённым.
— И тут много таких, как ты? — спросил он.
— Он один такой! — гордо сказала Танюшка, уже оказавшаяся возле меня.
— Я уже два года подряд побеждаю на юношеских турнирах Испании, — сказал Хайме, прогибая в руках клинок своей шпаги. — И я не думал, что может найтись ровесник, способный одержать надо мною победу.
— Ну, таких, как я, я правда не встречал, — скромно ответил я. — Нет, если серьёзно: за два года я не проиграл ни одного поединка, так что не расстраивайся. Ты и правда великолепный боец.
— У нас есть плот, мы с него рыбу ловим, — Хайме вбросил шпагу в ножны, прихлопнул её рукоять сверху сильным ударом ладони. — Мы переправим вас через Гвадалквивир… если вы всё-таки не надумаете остаться с нами. Мы были бы рады. Честное слово.

* * *

— Скала.
Я опустил руки, сложенные «домиком» над бровями и оглянулся на Танюшку. Мы стояли на выжженной солнцем равнине, покрытой ломаными линиями низких серых кустиков. Горячий ветер гнал между них столбы пыли. Они натыкались на кусты, рассыпались тонкой завесой, чтобы вновь возродиться опять в другом месте.
А впереди, километрах в тридцати, начинался подъём. Он длился и длился в небо, чем-то напоминая скалу из того моего сна, где я разговаривал с королём Арагорном (только под этой скалой будет всё-таки море, а не лес…) И там, в небе, она обрывалась.
— Олег, — позвала меня Танюшка. Я смотрел на неё. — Олег, что мы будем делать дальше? Я не спрашивала, но теперь спрошу.
— Тань, — тихо сказал я и посмотрел на свои босые ноги, утопающие в тёплой пыли, — я пока не знаю. Мы решим на месте, хорошо? На месте… и вместе.
— Решай один, — коротко сказала Танюшка. — Я просто с тобой.
— Ну если просто со мной, то пошли, — вздохнул я. — Дойдём до вечера?
Танюшка поставила ногу на носок и сделала fouette:
— Дойдём…
…Людей увидела Танюшка. Издалека, я ещё не замечал их, утомившись однообразно-серым жарким пейзажем — а Танька напряглась и тихо сказала:
— Смотри, люди… или негры.
Я остановился:
— Где?
— Смотри левее вон тех кустов и дальше.
По равнине навстречу нам ползли несколько точек. На таком расстоянии я бы не взялся не то что негра от белого отличить, но и всадника от пешего или велосипедиста. Больше того, я не был даже уверен, что это люди, а не, скажем, быки.
— Тань, — неуверенно начал я, — а это точно люди? Я что-то…
— Пять человек, — уверенно сказала она, движением плеча сбрасывая в руку аркебузу и взводя её. — Как думаешь, это ребята Лаури?
— Не знаю, — коротко ответил я. — Километра два ещё. Минут двадцать у нас есть, если будем стоять на месте. Десять — если пойдём.
Больше мы ничего не говорили. Только молча обулись и влезли в куртки, а я, подумав, одел бригантину и крагу. Танюшка поправила мне на голове повязку, и мы зашагали навстречу приближающимся людям.
Или неграм…
…Впрочем, через пять минут стало ясно, что это пятеро белых. Они шли нам навстречу (точно нам!), словно охватывая полукольцом. Без угрозы, но с оружием в руках. Явственно-лениво.
Это шли хозяева здешних мест.
— Лаури, — буркнул я, выпуская рукоять палаш. — Его люди.
— И он сам, — Танюшка явно повеселела, вхолостую щёлкнула тетивой, так и не закатив в ствол пулю. — Вон, в середине…
Через минуту и я узнал ярла. Он, кажется, узнал меня раньше, потому что бросил несколько слов своим и ускорил шаг, отрываясь от них и на ходу вскидывая руку. Я тоже заспешил, видя уже, что Лаури широко улыбается, и через несколько секунд мы положили руки на плечи друг другу.
— Ты жив! — радостно сказал англичанин. — Ты жив! Я думал, ты погиб на Крите вместе с Жоэ! Татьяна! — он поднёс её руку к губам. Подошедшие мальчишки улыбались; нет — трое мальчишек и девчонка с густющей каштановой гривой, пониже остальных. Конечно, все с оружием.
— Я очень рад тебя видеть, — я стиснул его плечо. — Очень рад.
— А где остальные?! — он осмотрел долину, словно надеясь увидеть мой отряд в засаде за кустами. — Неужели погибли?!
— Многие — да, — я стиснул зубы, перевёл дух. — Но далеко не все. Просто случилась масса вещей… Лаури, ты не будешь против, если мы с Танюшкой…
— О чём разговор?! — сразу и искренне ответил он. — Пошли на Скалу, к вечеру доберёмся!

* * *

Вы не замечали, что во всех катаклизмах — бурях, дождях, снегопадах — есть что-то приятное, когда ты сидишь в надёжно защищённом жилище? Я лично чувствую именно так.
Буря сотрясала Скалу. Она ревела и выла в ближних к выходам коридорах, но дальше рассеивалась — и уже бессильно утыкалась в главные ворота. Где-то далеко внизу ухало и гремело море.
Я уже с четверть часа бродил по пустым коридорам от одного редко горящего факела к другому. Все спали. Ну ещё бы — уже далеко заполночь, никто не станет шляться просто так. Я, правда, заглянул в караулку, но смена спала, а дежурного не было вообще.
А мне спать не хотелось. Мучила невероятная тоска, на которую как нельзя лучше ложились все звуки бури снаружи. Поэтому я обрадовался, услышав разговор в комнатах Лаури. И вошёл без приглашения.
Лаури сидел за столом вместе со своим сторменом Ларсом Виллерю. Горели две масляные лампы, на столе между ними была расстелена карта. Мальчишки обернулись на меня, Ларс махнул рукой:
— Не спится? Проходи, Олег, садись.
Я сел на пододвинутый стул, заглянул в карту:
— Карибское море?
— Угу, — ответил Ларс, поднимаясь. — Ладно, Лаури, я пойду, мы вроде всё обговорили… Доброй ночи всем.
— Доброй ночи, — ответил я. Лаури кивнул, проследил взглядом, как за Ларсом задёрнулся полог.
— Что не спишь? — спросил он, садясь поудобнее. — Погода мешает?
— Погода хорошая, — без тени иронии ответил я. — Кончится шторм — отвезёшь нас, Лаури?
Он кивнул как-то задумчиво. Потом внимательно посмотрел мне в лицо:
— Послушай, что я тебе скажу. Оставайтесь у нас. насовсем. Ты смелый и умный парень, такие нам нужны… Ты сможешь стать сторменом. А потом, когда меня убьют, — он сказал это очень спокойно, — то не исключено, что и ярлом. Ты сможешь.
Я усмехнулся, поводил пальцами над пламенем одной из ламп:
— Я уже побыл князем. Не хочу повторять болезненный опыт…
— И всё-таки ты был бы нам нужен… — он помедлил и добавил: — А ещё больше ты был бы нужен своим людям.
— Я больше этого не хочу, — объяснил я. — В конце концов, это моё право. Или ты скажешь, что я трус?
— Не скажу, — мотнул головой Лаури. — Что ж, хорошо. Это твоё решение, а решение такого человека, как ты, стоит уважать всегда. Я отвезу вас на Азорские острова. Как только кончится шторм.
— Азорские острова. Азорида, — задумчиво сказал я. — Да, это будет хорошо. Мне всегда нравилось это название, «Азорские острова»…
— Говорят, там была Атлантида, — так же задумчиво сказал Лаури. — Знаешь, что, — он чуть наклонился ко мне через стол, — через год я вновь приплыву туда за тобой…
— Не надо, — я помотал головой, но Лаури продолжал:
— Я приплыву за тобой через год. Если меня убьют — приплывёт кто-то из моих ребят. Если не приплывёт никто — значит, нас просто всех нет в живых.
— Зачем это? — поморщился я.
— Затем, что ты захочешь вернуться, — убеждённо пояснил Лаури. — Нет, Олег, не возражай. Я знаю, что говорю. Может быть, тебе сейчас и кажется, что ты решил навсегда. Поверь — это не так.
— Я решил навсегда, Лаури, — серьёзно и немного печально ответил я. — Не надо. Не приплывай… На Азориде нам будет хорошо.
— Это говоришь не ты, а твоя обида, — печально сказал Лаури. И вдруг предложил: — Хочешь — выпьем? У меня есть хорошее вино. Ты никогда не пил?
— Никогда, — пожал я плечами и хотел уже было отказаться, но вместо этого кивнул — сам того от себя не ожидая: — Ладно, как это… наливай.
— Сейчас, — он чуть повернулся и окликнул: — Джерри!
В смежной комнате послышалась возня, потом — мягкие шаги босых ног, и возле стола появился Джерри (это его я тогда принял за девчонку, а позже, если честно, заподозрил Лаури в резко «не той» ориентации, тем более, что девчонки у него не было. Но выяснилось, что Лаури относится к спасённому им два года назад из плена Джерри скорей как к младшему брату. Тем более, что негры вырезали у мальчишки язык…) Он позёвывал и чуть покачивался, но всем своим видом выражал готовность.
— Принеси вина, — приказал Лаури. — Джерри кивнул и через полминуты принёс кожаный мех и две глиняные кружки. Потом щёлкнул себя по горлу и замотал головой. — Ладно, ладно, не напьюсь, — засмеялся Лаури и, протянув руку, взъерошил густую каштановую гриву Джерри. Тот улыбнулся и пошёл досыпать.
— Ты что, часто выпиваешь? — я с любопытством и некоторой опаской следил за тем, как Лаури разливает в кружки красивую бледно-жёлтую жидкость.
— Бывает, — буркнул Лаури.
— Слушай, ты там таким не был? — полюбопытствовал я. — Мог бы ведь сам за вином сходить, а разбудил мальчишку…
— Мда… — Лаури резко поднял бурдюк и улыбнулся: — А чего ты хочешь? Я ведь феодал. Неизбежный отпечаток… Но вообще-то я и там любил верховодить. Я даже со Свеном сперва грызся. Пока не понял, что он — лучше. Был лучше. Ну, — он поднял кружку, — вы, русские, любите тосты. Как вы говорите: будем?
— Будем, — согласился я, стукнувшись глиняным боком своей кружки о его.
Мой первый и единственный опыт со спиртным состоял в ста граммах яблочной наливки, выпитых на позапрошлый Новый Год. Я и вкуса-то не помнил… У вина был какой-то непонятный и не очень приятный горьковато-кисло-сладкий оттенок, от которого загоралось в горле и щипало язык.
— Гадость, — признался я, через силу допивая то, что было в кружке. — Налей ещё, что ли?
Вторую я усадил, как компот, и она на вкус показалась мне куда приятней, хотя у меня начала плавно кружиться голова (тоже, кстати, не сказать, что неприятно). Лаури совершенно без эмоций разлил по третьей… и вдруг спросил:
— Ты кем хотел стать, Олег?
— Я? Военным, — немного удивлённо ответил я. Лаури поднял бровь:
— А, ну да, у вас же все мечтают стать военными…
— Ну, вообще-то это немного не так, — возразил я, отхлебывая из кружки. Чёрт, а штука-то приятная… — Но я всегда мечтал стать военным. Не ради славы, нет… понимаешь, я думал, что кто-то должен защищать свою родину. Понимаешь?
— Кажется, да, — Лаури покивал. — Знаешь, а я мечтал стать историком. Только, наверное, не стал.
— Почему? — искренне удивился я. Лаури покривился и печально вздохнул:
— Неперспективная профессия.
— История?! — поразился я. — Знаешь, история мне тоже нравится… Как это — неперспективная?
— А вот так. Родители хотели, чтобы я стал менеджером по информационным технологиям — это профессия с будущим…
— Тебе не кажется, что это глупо? — осведомился я. — Хотел стать историком, а стал этим… менеджером, потому что историком не перспективно. И что за жизнь у тебя будет?
— Да я понимаю, — Лаури отпил из кружки. — Мне иногда кажется, — он посмотрел в неё, — что тут, в этом мире, я чувствую себя лучше, чем там. Только не говори, что я пьян. Это правда. По крайней мере, тут можно решать самому, а там за тебя решает мир, в котором ты живёшь. Не такой уж хороший мир. У вас тоже так? В Союзе?
— Не знаю, — вопрос застал меня врасплох. — Я как-то не думал об этом никогда… Знаешь, — вдруг признался я, — у меня не получилось бы стать военным. У нас не берут в училища ребят с неправильным прикусом, а у меня ещё и картавость.
— Ничего себе правила у вас! — удивился Лаури. — Правильно, наверное, у нас всех вашей армией пугают… Но из тебя, мне кажется, получился бы хороший военный.
— А из тебя? — я допил и налил себе сам.
— Да… — он задумался, потягивая вино, потом признался: — Знаешь, это, наверное, сидит в каждом мужчине… Ты умеешь петь?
Хороший вопрос. Мы говорили вроде бы связно, но я серьёзно задумался над сказанным, пока ответ не оформился в слова:
— Умею, но так себе. А что?
Вместо ответа Лаури вдруг дёрнул по-английски — и очень даже мелодичным голосом:

— Старичина Зевс обзавёлся тёлкой.
Гера ни на грош в ней не видит толка!
— Знаю я, зачем муженьку телица!
Не хочу ни с кем первенством делиться!
За здоровье Зевса, за любовь к животным!
Как ни клялся шалопут:
Все, мол, в фермеры идут, —
Был супругою он вздут —
Урок наглядный вот вам!

Я засмеялся, отхлёбывая из кружки. Лаури подмигнул мне:

— Юный Адонис славился немало:
Всё же кой-чего парню не хватало;
Афродита зря бёдрами вертела —
Не расшевелить импотента тело!
Спи спокойно, малый — заслужил ты вышку!
Вепря подстрелить не смог —
И клыки вонзились в бок…
Эх, какую ж ты, пенёк,
Проморгал малышку!
Полюбил кентавр даму-лапифянку:
Заманить хотел на тихую полянку.
Шлюшка же ему (охай или ахай)
Фыркнула в ответ: — А пошёл ты на х…й!

— Ну, дальше там уже полный мат, — оборвал он себя. — Давай ещё выпьем.
Мы выпили ещё и опять разлили… Лаури откинулся на массивную спинку стула, а я попросил:
— Слушай, спой опять, а?
— Ладно, — он не стал ломаться. Несколько мгновений смотрел в стол, потом поднял на меня потемневшие внимательные глаза:

— Пусть в кубках пенится вино,
забудьте о былом.
Пусть будет то, что суждено нам на пути земном.

Забудьте кров, забудьте дом и тот зелёный холм,
где навсегда уже вдвоём уснули мать с отцом.

Забудьте мир, забудьте сон без страха и тревог.
Забудьте колокольный звон и из трубы дымок…

* * *

Танюшка проснулась от того, что кто-то шуршал занавесью у входа и время от времени страшным голосом взрёвывал по-немецки:
— Русланд! Дойчланд! — дикий хрип: —
Унд зиганд!
Русланд! Дойчланд!
Ди коммен цверден
Йе эррбанд! — или что-то вроде этого. Танюшка вскочила, схватив из перевязи охотничий кинжал. Чиркнула одной рукой «зажигалку», выбивая искру на фитиль — лампа загорелась.
Олега не было. Точнее — не совсем не было. Его не было в постели. Зато у входа он очень даже был.
Олег сражался с занавеской, пытаясь её наконец-то обойти, но путался в ней, как в лабиринте. Куда бы он не совался, в руках у него обязательно оказывался не тот, так другой край. Впрочем, Олега это, кажется, ничуть не смущало — он не выглядел рассерженным, а вполне энергично орал что-то на псевдонемецком, снова и снова повторяясь. Кроме того, он то и дело за эту занавеску цеплялся, как за последнюю надежду и вроде бы падал.
— Олег, ты чего? — сердито и удивлённо спросила Танюшка, бросая кинжал в ножны. — Рехнулся, что ли?
Олег осекся и, завозившись интенсивней, выпал в комнату — но не упал, вцепившись в кровать и пытаясь увидеть Татьяну, однако явно её не различая.
— Да ты же… — Танюшка вгляделась и обалдело ахнула: — Да ты же совсем пьяный!
— Ни-ка-да, — убеждённо сказал Олег и, потянувшись в пространство, рухнул на кровать ничком. Больше он ни одного движения не сделал — остался лежать, разбросав руки и ноги и громко дыша в меховое одеяло открытым ртом.
— Напился, — растерянно повторила Танюшка. Ей внезапно стало смешно — по-настоящему, не от нервов. — Ёлки-палки, да как напился! В сиську напился…
Хихикая, она обошла кровать и, перевалив Олега на спину, придержала его мотнувшуюся руку — чтобы не ударилась о край кровати.
— Вот алкашонок малолетний, — она задумалась. — Что же мне с тобой делать-то? Это ведь классический сюжет: пьяный муж приходит заполночь, его встречает верная и чуточку разгневанная жена…
Она засмеялась. Глаза Олега открылись:
— Плохо мне, а ты смеёшься, — неожиданно внятно сказал он и тут же вновь закрыл глаза.
Лицо у него было несчастным и обиженным, нижняя губа отвисла.
— Алкоголик ты алкоголик, — с нежностью шепнула Танюшка, присаживаясь рядом. — Ладно, давай раздеваться…
…Сказать, что у меня утром болела голова — значит, не сказать ничего. Когда я опрометчиво попытался встать (голова болела с момента пробуждения, но я сперва не придал этому значения), желудок вдруг прыгнул к горлу, пол поднялся дыбом, и я, опережая свою блевотину, грохнулся в него лицом. Кто-то рухнул мне на плечи и в радостном барабанном ритме начал загонять в затылок вибрирующий лом. Я не открывал глаз — боялся увидеть свои глазные яблоки лежащими на полу метрах в пяти от меня (показалось, что у меня лопнул череп). Во рту был вкус рвоты, но одновременно — сухо, как в пустыне.
— Плохо тебе?
— Та-а-ань… — застонал я, внутренне содрогаясь, — не шу-ми-и… Я, кажется, умираю… Что со мной?..
— Ты напился, как сапожник, — пояснила она, помогая мне подняться на ноги. — Иди сюда, умоемся… Вот так…
Ледяная вода вызвала у меня нервные сотрясения. Пока я с трудом возил полотенцем по ставшей неожиданно очень чувствительной коже, Танюшка что-то налила в кружку (я слышал звук) и сунула мне:
— Пей.
— Тань, меня стошнит, — пробормотал я, с опаской косясь на дымящуюся кружку.
— Пей, — голос Танюшки был непререкаемым.
В кружке оказался невероятно крепкий и несладкий кофе.
— Лаури принёс. Извинялся, — пояснила Танюшка, садясь на постель. Я сел рядом с ней и, аккуратно пристроив голову у неё на плече, закрыл глаза. — Олег, — тихо позвала она.
— Да? — я не открывал глаз, с наслаждением ощущая, как откатывает головная боль.
— Олег, ночью ты был такой…
— Что, страшный, что ли? — уточнил я.
— Нет, Олег… понимаешь… жалкий такой… беспомощный, совсем как будто не ты… Я хочу тебя попросить, Олег… Никогда больше не пей, хорошо? Если ты меня любишь.
— Обещаю, Тань — больше никогда, — негромко и серьёзно сказал я.

Эта подлая жизнь не раз и не два
Окунала меня в кровищу лицом.
Потому-то я больше не верю в слова,
А тем более — в сказки со счастливым концом.

Надо ладить с людьми! Проживёшь до ста лет,
Не сражаясь за некий «свет впереди»!
Четверть столько протянет сказавший: «Нет!»
Уж его-то судьба вряд ли станет щадить…

Если выжил герой всему вопреки
И с победой пришёл в родительский дом —
Это просто чтоб мы не подохли с тоски.
Это добрая сказка со счастливым концом…

Если прочь отступил победивший враг,
Или честно сражается грудь на грудь —
Не смешите меня! Не бывает так,
Чтобы враг отказался финку в спину воткнуть!

Если новый рассвет над шпилями крыш
И любовь обручальным сплелась кольцом —
Это просто чтоб ты не плакал, малыш.
Это добрая сказка со счастливым концом…

Если в жарком бою закричал: «Держись!»
И собою прикрыл подоспевший друг —
Это тоже всё бред. Ибо нас учит жизнь:
Не примчатся друзья, им всегда недосуг…

…Но зачем этот бред не даёт прожить,
От несчастий чужих отвернув лицо?!
Да затем, чтоб кому-то помочь сложить
Эту добрую сказку.
Со счастливым концом.

Игорь Басаргин

* * *

В Скале англо-норвежско-испанский с редкими вкраплениями других наций контингент разместился не хуже, чем наши знакомые карпатские чехи. В природных доках со стороны моря стояли два драккара, а сами жилые помещения располагались в глубине скалы. Я даже удивился, до чего основательно они тут устроились. Нам без слов предоставили небольшую (так теплее в холодные зимние ветра), но даже обставленную комнату. и все, кажется, были искренне рады — даже незнакомые ребята и девчонки. Я бы, наверное, хотел тут остаться. Но… не хотел. А Танюшка просто молча согласилась с решением плыть на Азорские острова.
Шторм продолжал бушевать, и мы оказались как бы не у дел. Я, правда, фехтовал с местными ребятами и обменивался с ними обычным слегка хвастливым трёпом о приключениях. А вот Танюшка не нашла с местными девчонками общего языка. Я, если честно, тоже всё время помнил, что большинство из них — это испанки, первых парней которых убили пришельцы с Севера. Видел я, кстати, и Изабель — девчонку Свена. Она была действительно красива и неожиданно замкнута для испанки…
Так или иначе, но Танька большую часть времени с явным удовольствием валялась в постели и читала. Вернее, разбирала по словечку тексты в шести испанских книжках, попавших сюда невесть когда, пытаясь самоучкой освоить этот язык. Не знаю, какие уж у неё были успехи, но названия она мне перевела. Это были неизменный «Дон Кихот» Сервантеса, сборник комедий Лопе де Веги, «Остров» некоего Гойтисоло, толстенный и затрёпанный сборник детективов, «Талисман» Стивена Кинга (того самого, повесть которого «Туман» меня так напугала в «Вокруг Света» — как раз весной 87-го года; не знал я тогда, чего надо бояться!) и (чёрт его знает, с какой стати!) большеформатный альбом чёрно-белых фотографий с заснятыми на фоне очень красивых пейзажей голыми мальчишками и девчонками. Я ей даже завидовал, потому что сам давным-давно ничего не читал. Раньше я думал, что и дня не смогу прожить без книги, а вот под ж ты…
Но и я, если честно, много бездельничал. В основном — дрых, и это было великолепное чувство — вот так спать в постели, в совершенной безопасности. И это чувство в немалой степени укрепляло моё намерение уйти подальше от этого бурного мира, туда, где можно без страха ложиться спать, не вздрагивать от шорохов в ночи и не думать за всех о невыносимо сложных, кровавых вещах.
А ещё… ещё я пытался вспомнить, о чём говорил со мной в том сне Арагорн. Временами мне это казалось очень важным. Но мир этот вычерпал мою любознательность почти до дна. Я устал. Только это теперь и имело смысл…
…Мы гостили в Скале уже шестые сутки, и как раз наступило седьмое утро. Было совсем рано. Лаури разбудил нас сам.
— Подъём, — сказал он, и я, открыв глаза, увидел, что Лаури одет полностью. — Шторм прекратился. Драккар спускают на воду, Олег. Мы отправляемся на запад через полчаса.

* * *

— Здесь нет вины безжалостного шквала,
А есть судьба рождённых для войны…
Когда корабль идёт в моря Вальхаллы —
Кто остановит взлёт его с волны?..

Гребцы снова пели на вёслах. Песню перемежали звонкие удары гонга. После долгого шторма пришло полное безветрие, но, похоже, грести парням было в удовольствие.
Мы с Танькой сидели на корме, возле Лаури, лично правившего веслом, расстелив на тёплой палубе меховой плащ. Драккар резал океанскую гладь, рождая двойную волну, медленно разбегавшуюся в стороны и угасавшую вдали.
— Да, это уже океан, — сказал я вслух.
— Океан, — Лаури легко довернул весло, ловко сменив ногу на палубе.

— И больше нет ни боли, ни тревоги,
Есть только песнь, подобная лучу!
И юный воин вслед воскликнет: «Боги!
Он прожил так, как я прожить хочу!»

— До Азориды неделя такого хода, — сказал Лаури и ударил в гонг: — Эй, навались!
Вёсла на миг замерли в высшей точке размаха — и с удвоенной силой вспороли воду.
— Росстани, — сказала Танюшка. Я повернулся к ней:
— Что ты сказала?
— Росстани, — повторила Танюшка, глядя на меня внезапно потемневшими глазами — как вода лесного озера, на которую упала вечерняя тень. — Место, где расходятся дороги. Место, где расстаются, Олег.

Когда поднимались травы,
Высокие, словно сосны,
Неправый казался правым,
И боль становилась сносной.
Зелёное море пело,
Навек снимая усталость —
Весне не будет предела!
Казалось…
А что осталось?

Остался бездомный ветер,
Осенний звон погребальный
И лист — последний на свете
На чёрной дороге дальней.
Весною нам всё известно,
И всё до предела ясно.
Мы дрались легко и честно,
И это было прекрасно.
И часто в бою казалось —
Победа в руки давалась,
И нужно самую малость —
Казалось…
А что осталось?

Остались стены пустые
И бельма былых портретов,
И наши стяги святые —
Обрывками старой газеты…

Андрей Макаревич

РАССКАЗ 12
Свой остров

Бог мой — это не ропот. Кто вправе роптать?!
Слабой горсти ли праха рядиться с Тобой?!
Я хочу просто страшно, неслышно сказать:
«Ты не дал — я б не принял
Дороги иной…»
С. Калугин

* * *

Это была двести одиннадцатая зарубка. Не знаю, зачем я их делал, но я каждый день приходил к этому валуну и аккуратно выскребал вертикальный штрих — новый в длинной веренице, похожей на строй воинов в серебристых латах.
Мы с Таней жили на этом острове почти семь месяцев. И дни… не летели, а плыли, равнодушно, незаметно, одинаково; усыпляли своим монотонным и однообразным ходом. Как вода с камня — кап… кап… кап… Вроде бы медленно-медленно собирается и падает каждая капля, но, глядя на них, можно не заметить, как прошли часы.
И ничего не беспокоило нас. мир не мог докричаться до нашего островка. Моего и Тани. Только вот в этом благословенном климате сталь быстро подёргивалась ржавчиной, рыжей и тонкой — мне пришлось густо смазать все клинки жиром, кроме моего складника и Танюшкиного ножа, которыми мы пользовались постоянно. Временами я снимал оружие со стены нашей хижины и осматривал его, но это происходило редко вначале и всё реже со временем.
Когда ничего не происходит, а впереди — вечность, время меняется. Не подумаешь даже «вот так можно прожить всю жизнь» — потому что жизни наши здесь могли оборваться только насильственной смертью.
А убивать нас было некому…
Я вставал раньше Танюшки и, прихватив её аркебузу, шёл охотиться. Не очень большой, островок тем не менее изобиловал дичью и фруктами. Когда я возвращался, завтрак уже был готов… Проходил в каких-то ничего не значащих делах день, и мы не успевали оглянуться, как уже наступал вечер, и мы разговаривали около костра, а Танюшка пела.
Странно было жить в безопасности. На северо-западной оконечности острова поднимались скалы, с которых Танюшка любила прыгать в океан, вызывая у меня раздражённую зависть. Остальную часть побережья занимал пляж; с северо-восточного конца было видно вдали берега ещё одного острова (Танюшка говорила, что это Сан-Мигел, самый большой из Азорских островов). Весь остальной массив занимал тропический лес, постепенно поднимавшийся к центральному плато, где лежало озеро, из которого выбегало в разные стороны множество ручейков, один из которых впадал в океан недалеко от нашего лагеря.
Вообще-то Азорские острова лежат на широте кавказского побережья Чёрного моря, но их и в этом мире надёжно омывал Гольфстрим, поэтому зима здесь выразилась только в том, что стали часто идти тёплые дожди. Нас это не очень волновало — ещё в начале лета мы выстроили шалаш, и не однодневку, а прочный, надёжный, с опорными слегами, несущей балкой и задней стенкой, для которого Танюшка сплела циновку на вход. Оставалось только время от времени подновлять крышу, и нам не страшны были даже ураганы, три или четыре раза за эти семь месяцев налетавшие на наш островок, когда ломались пальмы, а волны захлёстывали весь пляж.
Мы загорели до черноты — даже я, хотя уж я-то сгорал моментально (я и сгорел, и сгорел три раза подряд, но четвёртого раза не произошло) У Танюшки сильно выгорели её русые волосы, а зелёные глаза стали казаться совсем светлыми. У меня волосы тоже выгорели до неожиданного тёмно-медного цвета и внезапно почти полностью исчезло пятно от ожога на боку (Танька уверяла, что это под воздействием солнечных лучей, отфильтрованных ненарушенным озоновым слоем).
Остров для мальчика и девочки… Мы не надоели друг другу. Случалось, что я — или она — уходили куда-нибудь на день, два, а то и три, и почему-то не возникало никакого беспокойства, а была уверенность: сейчас Танюшка выйдет из-за деревьев и скажет: «Привет, я пришла,» — она, кстати, признавалась мне, что в моё отсутствие испытывает то же самое.
Да. Свой остров для мальчика и девочки, которые устали быть взрослыми за два кровавых года.

Блажен, кто жизнь перешёл вброд,
Не зная иного пути.
Блажен, кто других загонял в гроб,
Чтобы за гробом идти.
Блажен, кто чувствовал горечь во рту,
Вкушая липовый мёд.
Блажен, кто святую свою простоту
Использовал, как пулемёт.
Блажен, кто боролся против себя
И пал в неравной борьбе.
Блажен, кто смог любить, не любя,
Кто выжил в толпе и в себе.
Блажен не тот, у кого ни гроша,
А тот, кто осилил дорогу.
Блажен, кто понял — его душа
Нужна ему, а не богу.

Игорь Басаргин

Было у меня и ещё одно — неожиданно возникшее! — занятие. Разбирая вещи, я обнаружил в вещмешке блокнот того немца из гитлерюгенда, Лотара Брюннера, который отдал мне на склонах Олимпа Тезис. Я с тех пор и не брался за него. А сейчас — взялся, больше от нечего делать, если честно. Сперва просто рассматривал иллюстрации, вспоминая Олега Крыгина и его рисунки. Потом начал разбирать нечитаемый почерк своего немецкого ровесника из 40-х годов. И выяснилось, что почерк всё-таки разобрать можно, если некуда спешить. А главное — что я неплохо понимаю написанное.
Станешь тут полиглотом…
Ну так вот. Это и занимало — и довольно приятно занимало — немалую часть моего свободного времени. Я лежал или на берегу, или около шалаша, разбирая строчку за строчкой, а по временам откладывая блокнот, чтобы подумать над прочитанным. Мало того, что прочитанное резко меняло моё отношение к «фашистам».
Вдобавок, читать было просто интересно. Я даже временами начинал жалеть, что сам не веду дневника.
Хоть его после себя оставить бы…

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Я не могу ничего объяснить для себя из происходящего. Мы каждый вечер спорим до хрипоты в в самом прямом смысле слова. В самом деле — как объяснить то, что двадцать пять парней из гитлерюгенда попали… куда? Не знаю.
Мама, наверное, уже сходит с ума. Я не заговариваю об этом, виду не подаю. Остальные тоже. Интересно, а думают ли они об этом?
Когда отец подарил мне этот блокнот, я решил, что буду записывать сюда самые важные мысли. Но что делать, если все мысли — важные?! И о том, что есть завтра. И об оружии, которое мы нашли.
Все — важные.
Меня всегда считали умным парнем, но их — мыслей — слишком много для пятнадцатилетнего немецкого мальчишки.
Хайнц с пеной на губах доказывает, что всё это — полигон войск СС, и нас проверяют для выполнения какого-то важного задания. Как в книжках… Но с другой стороны — всё может быть. В пользу этого говорит то, что часть парней — сироты (сам Хайнц, кстати), а мы, остальные — лучшие спортсмены в своих отрядах. Большинство, кстати, за эту версию.
Юнгвальд никого ни в чём не убеждает. Ему достаточно того, что он сам убеждён: это Вальгалла. Боги, а не СС, нас испытывают для Рагнарёка.
Конечно. Сейчас… Но кое-кто и в это верит. Да и то сказать — поверишь тут, когда ниоткуда не видно ничего кроме леса и гор, покрытых тем же лесом. Но это — наша Бавария, сомнений нет, я даже местность узнаю.
Кое-кто ещё считает, что мы коллективно рехнулись. Не знаю. В том, что это полигон, я тоже не уверен, потому что сегодня утром во время разведки дошёл до Изера. В том, что это Изер, я убеждён… Так вот. Вода. Она не просто прозрачная. Она прозрачная, как стекло. А рыбы там столько, что можно ловить руками, что я и сделал.
Такой воды не может быть в Изере в начале 40-х годов XX века. Даже в заповеднике.
Боюсь, что это не полигон и не Вальгалла. Даже не сумасшествие… Очень боюсь, что это — остров Рэмполь.
Я выбрал себе хороший палаш (кинжалы у нас всех свои) и топор-бартэ. Допишу на сегодня и начну их затачивать как следует.
Мне кажется, скоро нам это пригодится.

* * *

Весь день мимо острова шли киты — куда-то на север, фыркая и сопя, как взбесившиеся паровозы. Я их, как и дельфинов, никогда не любил, а вот Танюшка как уселась на пляже, так и окаменела. Я по её спине понял, что сдвинуть её отсюда можно только танком-буксировщиком и пошёл одеваться, решив сходить на озеро и, возможно, заночевать там. Небольшая подробность в том, что «дома» мы вообще ничего не надевали и не поддразнивая друг друга или сберегая одежду, а… просто так. Поэтому сейчас одеться было необходимо. Танюшка даже не обернулась, и я, посмеиваясь, кончиком даги начертил на песке — на полпути к шалашу — человеческую фигурку, стрелку и озеро. Поймёт…
…Озеро было пресноводным, естественно. И в нём водилась уйма рыбы, которую мне иногда везло добыть импровизированным гарпуном из одного своего метательного ножа. Самой значительной моей добычей на сегодня была полутораметровая щука, которую я прибил на отмели три месяца назад.
Но сейчас я пришёл сюда не рыбу ловить, хотя в озере стояли пара вершей и самодельная сетка. Точнее, я пришёл низачем.
Отсюда было видно весь остров. Киты по-прежнему шли косяками; Танюшка (в виде точки) замерла на пляже… Я крутнулся в сторону. Пляж. Океан. Пляж. Океан. Пляж. Океан.
Я чертыхнулся, сам не понимая, зачем и. поспешно раздевшись, прыгнул в воду с берега. Плавать я так и не полюбил, но сейчас мне хотелось разрядить себя, как разряжают батарею. Так, чтобы умотаться.
Я перемахнул озеро до противоположного конца и, кувыркнувшись, нырнул. Гранитный откос плоско уходил вниз, сменяясь илистым дном, поросшим густыми водорослями, колыхавшимися в такт каким-то подводным течениям. Стайки мелких рыб и отдельные экземпляры покрупнее шарахнулись в стороны от моих рук… Я зацепил пальцами горсти ила со дна, перевернулся на спину и толчком ног ушёл вверх по косой линии. Выбросился из воды по пояс, переломился, встряхивая головой, набрал воздуха в лёгкие и снова ушёл под воду.
В глубине я легко терял направление, и сам толком не понял, как оказался у «нашего» затончика, перегороженного сеткой.
И завис в воде, подгребая руками и разведя согнутые в коленях ноги…
…Щука была огромна. В воде предметы кажутся больше, да. Но такие поправки я делать умел ещё там. И в щуке было не меньше трёх метров.
Она «стояла» за сетью на месте так же, как я, только двигала хвостом. Влево-вправо. За сетью было немало рыбы — самой разной, в том числе — пять или шесть «блямб» — карасей с полотно БСЛ (большой совковой лопаты). Щука не обращала на них внимания. Я видел сбоку её тело, похожее на клинок огромной финки-илве. Видел отливающие белёсым плавники, белое с зелёными пятнами брюхо, крупную чешую, зелень водорослей на хребте…
Щука была самой сильной в озере. Она царствовала здесь, она умела убивать любую добычу и давно уничтожила всех соперников. Там, за сетью, была добыча, за которой не требовалось гоняться. Чистая вода. Водоросли. Свет. Ничуть не хуже, чем в остальном озере. Даже спокойнее — ведь она не могла знать, что такое сеть…
И всё-таки в том, как она стояла на месте, глядя за сеть, было что-то окончательно-обречённое. Там, в сытом закуте, было всё. Кроме того, к чему она привыкла. Что составляло смысл её существования.
Щука понимала это. Что такое сеть — не понимала. А в чём свобода — понимала.
Чистая вода. Водоросли. Свет. Покорная добыча.
Или бой, для которого она родилась. Для которого её создала природа.
Ловушки бывают разные. И только самое умное на свете существо — человек — может попасться в ловушку без стен, решёток, сетей. В ловушку — по собственной воле… Забыв, для чего рождён.
Или заставив себя забыть, потому что…
Удушье толкнуло меня вверх…
…Я долго сидел над заводью, обхватив себя руками и дрожа в тщетных попытках согреться, хотя холодно не было. Щука — отсюда её тоже было видно — стояла на прежнем месте. За нею металась рыбная мелочь. Они хотели просто вырваться. Низачем. От страха.
Щука хотела жить.
Встав, я рывком сдёрнул сеть с левого приколыша и ослабил её. Всего на миг — мне не хотелось выпускать остальную добычу, которая этого не заслужила.
Щуке этого хватило для одного-единственного рывка, унёсшего её за пределы ловушки.

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Я чувствую себя изменником, но Танька мне больше чем нравится. Я, наверное, сумасшедший. Так сказал Хайнц. Он, кажется, готов был меня вообще прирезать. Проклятье, да полгода назад я бы сам бросился на свой нож, если бы мне кто-то сказал, что я могу влюбиться в недочеловека. И, в конце концов, есть же Эльза!
Если сказать правду, то я понимаю, что к Эльзе мне не вернуться. И ещё неизвестно, чем закончилась бы восемь дней назад встреча с чернокожими, не окажись там этих русских. Я и сейчас вижу их костёр в километре от нас. Глупо! Ведь днём мы общаемся — худо-бедно, но общаемся, жизнь заставляет… Мне, кстати, кажется, что большинство наших ребят тоже не прочь ближе познакомиться с юными большевиками. Уже одно то, что они бросились на помощь, не задумываясь, вызывает уважение.
Конечно, среди них есть несколько не менее упёртых, чем Хайнц или Дидрих. Но, когда напали негры, даже этот их Алекс, который потом затеял драку с Юнгвальдом, не задумался. По-моему, мы ведём себя неправильно. Последние месяцы мы идём по Европе и России. Даже идиоту будет ясно: тут есть общий враг, которому всё равно, кого резать: арийцев, большевиков или демократов. И тут нужно держаться друг за друга, как магнитам. Тут нечего завоёвывать, тут полно жизненного пространства и слишком мало людей, чтобы речь могла идти о священной войне германской нации. Да и нации нет, как таковой. Хайнц, конечно, настоящий лидер, этого нельзя не признать. Но он не умён, если честно. Мы уже похоронили пятерых, и трёх из них убили не чернокожие, я уже писал об этом. И в обоих случаях — и с чехами, и с поляками — инициаторами были мы.
Как бы он завтра не придумал повторить тот же опыт с русскими… И дело не в том, что их больше. Просто хватит этого безумия.
Не Татьяна ли на меня так повлияла? Не слишком-то она похожа на недочеловека. Она красива, умна и отлично развита физически. (Да и вообще — они не производят впечатления «дегенеративных азиатов».) С ней интересно… А ещё интереснее — один ли я встречаюсь с русскими девчонками? Там свободна не одна Татьяна. Правда, они страшные пуританки, страшнее наших лютеранских предков! Но я всё-таки попробую поцеловать её ещё раз. В смысле — ещё раз попробую.
Если будем живы.

* * *

— Ночь прошла — будто прошла боль…
Спит Земля — пусть отдохнёт,
пусть…
У Земли, как и у нас с тобой,
Там, впереди,
Долгий, как жизнь,
Путь…
Я возьму
Этот
Большой
Мир,
Каждый день, каждый
Его час…
Если что-то
Я забуду —
Вряд ли звёзды
Примут
Нас…
Я возьму щебет земных птиц,
Я возьму звонких ручьёв плеск,
Я возьму свет грозовых зарниц,
Шорох ветров,
Зимний пустой
Лес…

Дождь сёк крышу нашего шалаша. Было темно, порывисто и многоголосо шуршали листья. Я лежал на спине, закинув руки за голову и, закрыв глаза, слушал, как Танюшка поёт:

— Я возьму память земных вёрст…
Буду плыть в спелом, густом льне…
Там, вдали — там, возле синих звёзд —
Солнце Земли
Будет светить
Мне…

… - А ты помнишь, из какого это фильма? — спросила она, когда допела.
— Ага, — я открыл глаза. — «Москва-Кассиопея». Мы на него всей компанией ходили — ещё до того, как я с тобой познакомился… Потом играли на стройке в этот фильм.
— А я с отцом ходила, — Танюшка повозилась в темноте и вдруг задумчиво спросила: — Помнишь, там у них, на звездолёте, была сделана комната «до 16 лет не входить»? — я угукнул. — Я вот думаю, они что, правда смогли бы шестнадцати лет дождаться?
— Да там один вошёл, — вспомнил я, — его же выперло, автоматически.
— Да я не об этом, — возразила Танюшка. — Я вообще. Звездолёт, трое мальчишек, три девчонки, никого взрослых, а они же там все уже друг в друга перевлюблённые… Дотерпели бы?
Я задумался. Если честно — такая мысль мне в голову в связи с этим фильмом ещё не приходила.
— По-моему, нет, — решил я наконец. — Даже точно нет. конечно, это начало семидесятых, они воспитаны были куда строже, чем мы, но всё равно, мне кажется, они ещё до шестнадцати… ну как бы… — Танюшка засмеялась, и я не стал договаривать. — Да и вообще, — мне вдруг стало грустно, и я почти зло продолжал, — да и вообще не долетели бы они никуда, если бы не эта свёртка пространства. Двадцать пять лет в один конец — они же лет через десять максимум друг друга поубивали бы!
— Почему, они же друзья… — заспорила Танюшка и осеклась. А я всё-таки продолжил:
— Друзья, да… Если бы мне кто сказал, что Сергей на Саню может с палашом броситься… Что мы до такой степени способны разлаяться… Это вот нам было куда разбежаться. А куда на космическом корабле бежать? перебили бы друг друга к чёртовой матери…
— Ты, Олег, так говоришь, — обиженно сказала Танюшка, — потому что у нас так получилось. Просто со злости. Тебя послушать, так и мы с тобой друг друга рано или поздно зарезать должны!
— Может, и зарежем, — ляпнул я. Танюшка даже воздухом задохнулась… а потом я ощутил вдавившееся в шею лезвие её ножа.
— Ну а если я тебя и правда сейчас зарежу? — вкрадчиво спросила она.
— Если тебе это доставит удовольствие — режь, — тихо сказал я, чуть откидывая голову подальше. — Только когда сонную перережешь — поцелуй меня. Сбоку, чтобы не забрызгаться. Это будет самая лучшая смерть, которую только можно представить… Давай, режь, Тань. Можешь медленно.
— Тьфу ты, дурак, — я услышал, как отлетел в сторону нож. — Мне даже страшно стало! «Сбоку, чтоб не забрызгаться»…
— Ты целовать меня будешь, или нет? — уточнил я.
— Не заслужил, — она убралась к своей стенке. Я вздохнул:
— Ну вот. Оскорбили, не зарезали, да ещё и не поцеловали… Что за жизнь?
Последняя реплика у меня вырвалась с настоящей злостью, и Танюшка это ощутила.
— Что там с тобой случилось? — быстро спросила она. — Олег?
— Ничего, — я прижал руки к лицу. — Таня, Таня, Таня!!! — выкрикнул я. — Тань, мне страшно, я боюсь, что и тебя потеряю!
— Ты что, Олег?! — она мгновенно оказалась возле меня, стиснула мои запястья. — Олег, Олег, ты что?! Родненький мой, тебе плохо?! Вот я, вот, ты держись за меня!
— Таня, — я опустил руки, ощущая её тёплое чистое дыхание, — Таня, я без тебя умру. Сразу умру.

Я хотел бы подарить тебе песню,
Но сегодня это вряд ли возможно.
Но и слов таких не знаю чудесных —
Всё в сравнении с тобою ничтожно…
Я хотел бы подарить тебе танец,
Самый главный на твоём дне рожденья.
Если музыка играть перестанет —
Я умру, должно быть, в то же мгновенье…
Ау!
Днём и ночью счастье зову —
Ау!
Заблудился в тёмном лесу я…
Ау —
И ничего другого на ум!
Ау! Ау! Ау!

Я хотел бы подарить тебе голос,
Чтобы пела колыбельную детям.
Ни рукой не снять мне боль, ни уколом —
Точно знаю, что меня ты не встретишь…
Я хотел бы подарить тебе счастье,
То, которое никто не оспорит.
Только сердце часто рвётся на части —
Так как, видимо, я создан для горя…

Александр Розенбаум

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Самое ужасное, что я не ощущаю себя виноватым, хотя должен. Не понимаю, как может чувствовать себя невиновным убийца.
Я, Лотар Брюннер, немец, член гитлерюгенда, 15 лет, сегодня утром убил в поединке Хайнца Клемминга, немца, члена гитлерюгенда, 15 лет, в этом мире являвшегося ещё и моим конунгом. Я сделал это не потому, что хотел занять его место — более того, я в ужасе от мысли, что мне придётся это сделать. Мне пришлось убить его, чтобы предотвратить бессмысленную кровавую бойню.
Рано утром около ручья, где мы берём воду, схватились Дидрих и их Алекс. Мы не знаем, из-за чего — и уже не узнаем, потому что Дидрих убил русского ударом барте в шею и умер сам от тяжёлой раны в печень через несколько минут после того, как мы его нашли, так ничего и не успев нам сказать. Хайнц сказал, что надо идти мстить. Не помню, что я ощущал — совершенно не помню. Знаю только, что я отказался в этом участвовать. Ещё знаю, что большинство ребят тоже сказали, что не хотят драться, что надо сперва разобраться, кто был виноват, и что даже если виноват русский, то виноват ОН, а не ОНИ.
Я даже изумился, но особо изумляться было некогда. У Хайнца даже губы побелели. Он сказал мне — не крикнул, а именно сказал — что я предатель и русский провокатор, что мы все клялись ему в верности. Это была правда. Но я всё равно не хотел выполнять этот приказ… Тогда Хайнц засмеялся и сказал, что ему всё ясно и что я просто хочу занять его место — и, если это так, я могу попробовать.
Я, наверное, виноват в том, что даже не попытался его отговорить. Хайнц сказал остальным, что они выполнят любой приказ победителя, и все поклялись на оружии.
Что ещё сказать? Мы дрались барте. Недолго. Он разрубил мне левое бедро, я сейчас хожу с костылём, который сделали ребята. Разрубил, а на отскоке я достал его верхним краем полотна между ключиц. Он умер через несколько секунд после того, как упал.
Я думал, что Мюссе или Ранольф бросятся на меня. Но все молчали, и я сказал, что драться с русскими не будем, что надо наоборот — заключить союз. Мне сделали костыль, перевязали, и я пошёл в лагерь русских, но встретил троих их ребят возле того ручья. Туда же пришли и все наши, и их, там мы и говорили, что делать дальше.
Их место лагеря лучше, чем наше. Сейчас я пишу у их — нет, нашего, общего теперь, костра.
Спи спокойно, Хайнц. Я молю богов, чтобы ты был последним белым, которого мне пришлось убить здесь.

* * *

— Слушай, а ты помнишь, что завтра Новый Год?
Мы лежали на песке, и Танюшка задала этот вопрос, чуть задрав голову — она устроилась у меня на животе.
— Забыл, — признался я. — Это какой же?.. А, да, девяностый… Два с половиной года мы здесь…
— Отмечать-то будем? — допытывалась Танюшка. Я пожал плечами:
— Да почему нет? Давай отметим всем назло. Правда, торт, кажется, печь не из чего?
— Ну, это как сказать, — загадочно произнесла Танька. Я заинтересовался:
— Что значит «как сказать»?
— А то и значит, — отрезала она. — Олег, смотри! — она резко села, словно в ней распрямилась пружина.
Я тоже сел.
Примерно на половине расстояния между нашим островом и Сан-Мигелом двигался корабль. Расстояние было большим, но солнце светило вовсю, и я увидел белый яркий парус с каким-то рисунком, различил узкий корпус драккара северной постройки…
— Лаури? — спросила Танюшка нейтральным тоном. Я вгляделся:
— Нет, у Лаури на парусе алый крест, а тут что-то сложное нарисовано… Идёт на восток, наверное, из Америки… Помнишь, Лаури говорил, что знает ещё около двадцати таких, которые на драккарах плавают?
Танюшка кивнула и ничего не стала говорить. Мы молча сидели на песке и провожали корабль взглядами до тех пор, пока даже парус не перестал светиться ослепительным язычком белого пламени.
— А всё-таки интересно, что же там, в Америке? — сказала Танюшка, скрестив ноги и берясь за их большие пальцы.
— Статуи Свободы там точно нет, — уверенно сказал я.
— А помнишь, — вздохнула Танюшка, — мы хотели посмотреть весь-весь мир?
— Помню, — отрезал я, поднимаясь и широко шагая к шалашу.
Я достал из ножен палаш и тщательно осмотрел клинок. Вытянул перед собой руку, несколько раз качнул оружием. Нет, слабее я не стал. И рука ещё не отвыкла… Я подцепил перевязь, отошёл в сторону. Выпустил палаш (он вонзился в песок) и, достав ножи, метнул их один за другим. Они воткнулись впритык в ствол пальмы, росшей в двадцати шагах.
— Попробуем?
Я оглянулся. Танюшка стояла позади с кордой в руке, широко расставив ноги.
— Давай, — я взялся за рукоять палаша. — С этого и начнём празднование Нового Года. Досрочно…
…Мы дрались «для красоты», вполушутку. Такие схватки хорошо смотрятся со стороны, восхищая и ужасая несведущих зрителей, а на самом деле — акробатика пополам со спортивным фехтованием. Можно, например, как в китайских кино, присесть красиво на отставленной в сторону ноге, обеими руками держа поднятый клинком вверх палаш… Красиво, только глупо, потому что у китайца туловище к ногам относится как 1:1, а у белого — как 1:1,5, а значит, в такой стойке у белого центр равновесия начисто разбалансирован. Зачем при этом так держать оружие — не знают даже сами китайцы.
Но красиво. Сколько я своих отучал от таких поз…
…Ооопп! Избегая Танюшкиного удара, я кувыркнулся с опорой на левую руку, и Татьяна даже захлопала в ладоши, хотя кувыркаться учила меня как раз она сама. И так же, хлопая, плавным перекатом ушла от моего выпада.
— Красиво, — оценил я, отдавая честь палашом и вонзая его в песок. — Поборемся?
— Давай лучше сразу, — предложила девчонка, так же вонзая свою корду.
— Что сразу? — не понял я.
— То, чем кончится наш спарринг. Чего тянуть?
— Татьяна Бурцева, вы испорченная девчонка, — покачал я головой. — Ну Тань, я серьёзно, просто хочу кое-что припомнить!
— Ну… — она усмехнулась, — н-на!
Я еле уклонился от страшного — без преувеличения! — хлёста ногой в голову. В самбо и боксе, которыми мы занимались, ничего подобного не было, но Танюшка во время наших нескольких «сеансов» общения с французскими компаниями усердно училась у них савату, что в сочетании с навыками гимнастки давало сокрушающий эффект. В следующую секунду, подпрыгнув, я спасся от обманчиво-плавного низкого удара в голень.
— Ого…
Танька, опершись на ладонь, выкинула вверх — мне в голову — левую ногу. Я нырнул под неё, подсёк ей другую ногу и опорную руку своей ногой, но она не упала, а ловко перекатилась через плечо — и на ноги. На губах у неё была усмешка.
— Продолжим сеанс?
— Ты для меня слишком ловкая, — ответил я, любуясь её собранными движениями. — Но попадёшься мне в руки — берегись!

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР

Девушка из Северной Страны —
Голубоглазая жрица весны,
Но куда же скрылась ты?
То ли в легенды, то ли в мечты?
Через тьму веков, сквозь мечи врагов
Светит мне твой взгляд, о Дочь Богов!
Через тьму веков — звуки старых слов…
Я иду к тебе, в страну волхвов…
У тебя так много имён —
Ты — Богиня Арийских племён.
Где же вновь разведёшь ты огонь?
Где услышу твой голос родной?

Никогда в жизни не писал стихов. Первый раз и, по-моему, нескладно. Мы сидели с Татьяной над берегом Волги, и я читал ей эти стихи по-немецки, не глядя на неё, а потом посмотрел и увидел, что у неё в глазах звёзды. И звёзды эти дрожали, как во взволнованных озёрах…
— У тебя была любимая? — спросила она.
Я ответил правду и рассказал про Эльзу. Странно, но её тень не легла между нами. Ведь, если подумать, я-то у Эльзы так и остался… И там мы с Татьяной едва ли могли бы испытывать друг к другу хоть что-нибудь, кроме ненависти. Неделю назад мы узнали, что наши войска уже два месяца как вошли в Россию.
До сих пор мороз по коже, как вспомню, чего мне стоило не допустить схватки. Хорошо ещё, не все похватались за оружие…
Нет, не хочу об этом.
Потом мы целовались. Она сперва начала меня отталкивать и, по-моему, сильно испугалась. А целоваться она не умела вообще… Кусочек радости в мире, по-моему, не слишком-то радостном. Моя девушка из Северной Страны.

* * *

Коза, которую я подстрелил, сорвалась с откоса. Я был уверен, что она упала в море, но, для очистки совести осторожно подойдя к краю обрыва, увидел, что она лежит метрах в двадцати внизу, в мелкой прозрачной воде заливчика.
Я плюнул. Высоты я боялся ничуть не меньше, чем раньше, но вид добычи меня раздражал, кроме того, чуть правее того места, где я стоял, скалы вроде бы позволяли спуститься вниз без особого риска… и даже подняться обратно с добычей… А лучше даже не так. Я снял с плеча моток верёвки и, закрепив её за надёжный камень, сбросил вниз. Хмыкнул — хватило за глаза — и, примерившись, полез вниз.
Как обычно бывает, спускаться оказалось даже легче, чем представлялось сверху. Я соскочил в мелкую тёплую воду — тут она даже не доходила до верха моих сапог — и, подцепив конец верёвки, начал обвязывать ею козу.
Я закончил эту несложную работу и, распрямившись, повернулся.
С расстояния вытянутой руки на меня смотрели два холодных, монолитно-чёрных глаза, выпуклых и бесстрастных, словно отшлифованные кусочки антрацита.
Глаза принадлежали двухметровому тулову, похожему на тулово мокрицы. Только у мокриц не бывает вдобавок ещё и длинных суставчатых щупалец, увенчанных клешнями. Раздвинутая, каждая из них была больше моей головы. Пониже чёрных глаз пульсировал диафрагмоподобный рот.
Это существо молчало. Оно вообще не имело никакого отношения к нынешнему миру и могло выжить только в тёплых лагунах вот таких островов — с незапамятно древних времён, более давних, чем времена динозавров. Это был ракоскорпион, хозяин силурийских морей.
Мы смотрели друг другу в глаза около секунды. После этого я метнулся в сторону, смачно щёлкнула клешня, а я выхватил свой складник и раскрыл его отработанным движением.
Ракоскорпион соскользнул, засуетившись, в мелкую воду и с такой быстротой ринулся ко мне, что я едва успел уберечь ноги, испытывая не страх, а скорее омерзение. Снова щелчок — возле бедра. На этот раз я прыгнул не от него, а к нему — и всадил короткий клинок ножа — раз, два, три! — в голову между глаз.
Есть. Всё. Кажется, я угодил в нервный центр, потому что ракоскорпион изогнулся в дугу, резко распрямился, взбив воду — и застыл.
Всё ещё не сводя глаз с трупа, я прополоскал и вытер нож. Потом — полез наверх, вытягивать козу…
…Мальчишка сидел на том камне, возле которого я привязал верёвку, и я напрягся в полном непонимании. Странно, но сперва я узнал куртку. А самого мальчишку узнал, когда он повернулся ко мне лицом.
— Север! — вырвалось у меня.
Игорь Северцев кивнул и, улыбнувшись, встал. Я шарахнулся от него, споткнулся и почти упал, с ужасом глядя на своего убитого друга, в его красивое, благородное лицо. А ещё — он был безоружен. Совсем безоружен.
— Север, — повторил я, сцепляя за спиной пальцы так, что они захрустели. — Это ты? — он кивнул. — Не может быть, — убеждённо сказал я и содрогнулся нервно, повторил: — Не может быть. Ты же погиб.
Он протянул мне руку, знакомым жестом быстро сдёрнув с неё тугую перчатку.
— Нет, — я замотал головой. — Я боюсь. Ты же мёртвый, в конце концов!
— А ты? — негромко спросил он.
— Я? — не понял я.
— Ты живой? — вопрос до такой степени заставил меня растеряться, что я глупо пожал плечами. — Не уверен. Я вообще с трудом тебя узнаю, Олег.
— Это я загорел, — буркнул я. Север кивнул:
— Естественно. Я и зашёл посмотреть, где ты тут загораешь. Хорошее место. Только ты с ним не очень монтируешься.
— О чём ты?! — не выдержав, заорал я…
…и поднял голову от камней. Во рту был вкус крови. Я лежал на краю обрыва, лицом в него, и видел тушу козы, обвязанную верёвкой. И дохлого ракоскорпиона рядом с ней. Так. Это всё было. Я поднялся обратно наверх — и?..
— Сознание потерял, — сказал я вслух. — Хорошо ещё, вниз не слетел… А может, окончательно с ума схожу.
Я подошёл к камню, на котором сидел Север. Потрогал тёплую поверхность и тихонько ругнулся. Точно — рехнулся. Совсем… Хотя нет. совсем — это когда он меня с собой позовёт, и я пойду.
Я ещё раз выругался — уже посложней — и сильными рывками начал вытягивать наверх козу.

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Сегодня Иохим рассказал мне легенду о Городе Света, которую ему «поведал», как он выразился, один австралиец. Иохим убеждён, что Город Света и является организующим и направляющим центром всех нападений на нас. Убеждённость Иохима заразительна. Зима очень холодная и ранняя; впрочем, русские говорят, что для здешних мест такое вполне обычно. Мы сидели в избушке. Таймыр сотрясают ледяные ветра, временами становится страшно от одного звука ветра, но у нас тут относительно тепло. Куда же нас занесло?..
Так вот. Мы сидели и трепались с Иохимом про слово «изба», «избушка». Иохим убеждён, что оно происходит от нашего слова «штубе» — то есть, «отапливаемая комната». Целую теорию развернул. А потом как-то незаметно мы перешли на общие темы. Вообще это довольно приятно: вот так поговорить неспешно, зная, что никуда не надо торопиться, и есть тепло, и еда, и друзья… Тут он и рассказал мне про Город Света.
Когда мы три года назад спорили насчёт причин, по которым сюда попали, Иохим отмалчивался, никого не поддержал в споре. Мы с ним тогда были мало знакомы, но я, помнится, уже в то время решил, что парень-то себе на уме… За эти годы я понял, что Иохим обожает находить ответы на вопросы. «Как терьер обожает раскапывать лисьи норы,» — с уважительной насмешкой прошлым летом сказал Джерри Холлин. Вот и на этот вопрос — кому всё это нужно? — он ищет ответ так же упорно.
По его мнению, Город Света — некий культовый центр чернокожих, вроде Арконы на Рюгене. Он направляет действия чернокожих по всему свету. Возможно, что его обитатели даже не негры, а расположен Город Света где-то в районе Персии. На мой вопрос, как же и зачем всё-таки мы тут оказались, Иохим ответить не смог, хотя думал долго. Зато потом развернул передо мной интересную статистику. Он её назвал «статистика пропаж». Оказывается, некоторое количество отрядов исчезают бесследно. В смысле — их исчезновение с чернокожими вообще никак несвязанно, зачастую происходит в совершенно безопасных местах.
Да. Тоже загадка… Вопросов — полно. Ответов почти нет. Надо бы, кстати, пойти спать, а не заполнять эти страницы своими размышлениями на тему «что такое ничего и как из него сделать что-то?» Зачем я вообще веду дневник здесь, где будущее предельно ясно, а весь жизненный опыт ограничен умением сражаться, которое, оттачиваясь всё больше и больше, в конечном счёте никого ни от чего не спасает?
Какой же всё-таки ветер снаружи… Наши русские говорят, что выбраться отсюда мы сможем не раньше середины мая. Когда я читал Джека Лондона, я не думал, что когда-нибудь окажусь в самом сердце настоящего Белого Безмолвия, но Безмолвия, у которого есть голос. Голос снежного урагана.
Хорошо уже и то, что мы не снаружи. Помоги Господь любому белому, которого сегодняшняя ночь застала на открытом пространстве.
Да и нам всем — помоги Господь…

И вот теперь
Уставшим от потерь,
От пьянок и недель работы рьяной,
Я говорю:
«По нашим землям бродит Зверь,
Скрываясь в буреломах и бурьянах!
Крепчает, матереет год от года…
Наступит срок — и дикая порода
В вас оживёт
И обрюхатит вас,
Поскольку семя проросло сейчас!
Когда же вам
Ударит по мозгам
Пьянящий жар безумств —
Зверь вздёрнет хвост
И прыгнет к обветшалым небесам
И их сожрёт —
И встанет в полный рост!
Тогда не говорите мне о том,
Что я не колошматил в каждый дом
И не кричал, уставший от потерь,
Что скоро вашу дверь
Взломает Зверь!»

Игорь Басаргин

* * *

— С Новым Годом, Таня.
— С Новым Годом, Олег.
Мы смотрели друг другу в глаза через костёр.
— Вина нет, — улыбнулась Танька, — есть компот. Приятного аппетита.
Не нужно много усилий, чтобы накормить двух человек, если океан такой щедрый, и остров сам — тоже, и не надо никуда бежать, и вокруг — мир. После нескольких минут осатанелой работы челюстей (мы с утра специально голодали!) Танюшка отвалилась первой (не совсем, а передохнуть), я же продолжал обжираться под её неопределённым взглядом, в котором, пожалуй, ласки было больше, чем насмешки. Наконец, и я улёгся на ворох свежей травы и хмыкнул:
— Да, вот теперь — с Новым Годом.
— Девяностый, — Татьяна, приподнявшись на руках, села, скрестив ноги. — Какие звёзды красивые… правда новогодние… Слушай, а мы ведь тут ни разу не наряжали ёлку.
— Тут ёлок нет, — рассудительно сказал я. — В прошлую зиму нам было не до ёлок. А позапрошлую… позапрошлую и так было неплохо.
— И все были живы, — сказала Танюшка задумчиво. Я вскинулся — она договорила мою мысль, — но Танюшка по-прежнему смотрела в небо. — Олег. Если бы всё-всё вернуть. Всё. Ты бы?..
— Вон Сириус, — сказал я. — Альфа Большого Пса. Самая яркая звезда Северного Полушария.
— Где?
— Вон там, видишь?
— Вижу.
Я снова откинулся на траву. Молчал довольно долго; Танюшка уже успела опять начать бросать в рот с задумчивым видом кусочки копчёной рыбы, но я знал — она ждёт…
— Тань, как ты думаешь, зачем я делал то, что делал? — спросил я, садясь. Она глянула на меня внимательными зелёными глазами. — Зачем было всё это?
— Зачем, Олег? — откликнулась она эхом, и лицо у неё было жёстким, как каменная маска.
— Мне не нужны были ни власть, ни слава, ни даже приключения, — я дёрнул углом рта. — Я хотел разгадать загадку. Я бы многое сделал не так, будь возможность всё вернуть. Но точно, что я бы делал то же. Я не игрушка, чтобы в меня играть. Если я хочу знать — значит, я хочу знать. Тогда я согласен и на игру.
— А сейчас? — тихо-тихо, я еле услышал, спросила девчонка. — Мы ведь вышли из этой игры?..
— Нет, — отрезал я. — Никуда мы не вышли, Тань. Мы в неё просто не играем. Но она продолжает играть в нас, — вспомнил я слова Серёжки Лукьяненко.
Танюшка отвернулась и налила себе ягодного настоя.
— Почитай мне стихи, — попросила она.
— Про Новый Год? — невесело улыбнулся я.
— Какие хочешь…
— Да. Хорошо. Сейчас… — я задумался, по-девчоночьи наматывая на палец локон с виска. — Слушай.

Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?
Мне не надо в раю тоскующей,
Чтоб покорно за мною шла,
Я бы взял с собой в рай такую же,
Что на грешной земле жила, —
Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.
В рай, наверно, таких отчаянных
Мало кто приведёт за собой,
Будут праведники нечаянно
Там подглядывать за тобой.
Взял бы в рай с собой расстояния,
Чтобы мучиться от разлук,
Чтобы помнить при расставании
Боль сведённых на шее рук.
Взял бы в рай с собой все опасности,
Чтоб вернее меня ждала,
Чтобы глаз своих синей ясности
Дома трусу не отдала.
Взял бы в рай с собой друга верного,
Чтобы было с кем пировать,
И врага, чтоб в минуту скверную
По-земному с ним враждовать.
Ни любви, ни тоски, ни жалости,
Даже курского соловья,
Никакой, самой малой малости
На земле бы не бросил я.
Даже смерть, если б было мыслимо,
Я б на землю не отпустил,
Всё, что к нам на земле причислено,
В рай с собою бы захватил.
И за эти земные корысти,
Удивлённо меня кляня,
Я уверен, что бог бы вскорости
Вновь на землю столкнул меня…

— Пойду погуляю по берегу, — безо всякого перехода продолжал я, рывком садясь.
— Подожди, я с тобой, если ты не против, — Татьяна поднялась, подцепила с песка куртку. Я подбросил в костёр дров:
— Пусть горит к нашему приходу.

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Как-то странно ощущать, что ты — в сердце Северной Америки. Она совершенно не похожа на страну из книг про ковбоев и индейцев… хотя стада бизонов тут настолько чудовищные, что невольно испытываешь благодарность к тем, кто в нашем мире их перестрелял. Чудовищно неразумное изобилие!
Но насчёт сердца — это правда. Шон Оррили утверждает, что там, где мы сейчас сидим, в том мире находится город Топика, а это — центр САСШ…
…Пишу на следующий день. Швейц, Максим и Ховик убиты, Юнгвальд и Женя тяжело ранены. У противника минимум семеро убитых. Это не чернокожие, а местные американцы — судя по виду, «свеженькие». Это и моя вина. В головном дозоре шли Швейц и Юнгвальд. Наверное, эти ребята услышали, как они разговаривают по-немецки и напали на «врагов». Наше счастье, что они плохо владеют оружием, но очень жаль, что пришлось убить стольких ни в чём не повинных в общем-то ребят. Они отошли куда-то на юг. Я решил, что надо их найти и объясниться. Сделаю это сам. Таня просилась со мной — и ещё будет проситься, наверное, но я не возьму никого. Взял бы Юнгвальда, но он лежит с разрубленными рёбрами.
Чёрт бы побрал эти бесконечные убийства своих своими. Там трупы, здесь трупы… Ховик умер не сразу, не сумели ему зажать артерии на шее, их перерубили… До чего же это тяжело всё-таки… И хоть бы какой-нибудь проглядывал в этом смысл!
А может, есть? Добраться бы до него, докопаться хоть как-то — и можно продолжать играть в здешние игры, но уже осознанно… А сейчас надо идти решать проблему с этими не в меру ретивыми американцами.

* * *

Танюшка была права. К горящему огню возвращаться было куда приятней, чем просто так; я даже поймал себя на мысли, что ищу взглядом тени у костра, вслушиваясь, стараясь уловить смех и песни. Конечно, ничего такого, но Танюшка гордо пообещала:
— А сейчас будет сюрприз.
— М? — уточнил я, усаживаясь у огня. Танька куда-то провалилась, но через пару минут, напевая почему-то свадебный марш Мендельсона, появилась вновь. Она шла танцующей походкой, покачивая бёдрами и поддерживая на кончиках пальцев… торт.
— Я же обещала, — торжественно пояснила Татьяна, пока я открывал и закрывал рот, опуская торт на чистые пальмовые листья. — Помнишь?
— Откуда?! — завопил я. Танюшка негромко засмеялась:
— Ешь давай. Скажешь потом — как.
— А ты? — я достал складник.
— И я, и я, — кивнула она успокаивающе. — Мне и самой интересно попробовать.
— Он же с кремом! — заорал я (удивление нарастало). — Тань, ну как?!. — я заглотил остаток куска и потянулся ещё.
— Ловкость рук и никакого мошенства, — Танюшка ела аккуратненько, чуть ли не двумя пальчиками. — Что, вкусно? — я неистово закивал. — То-то же. Старалась. Но тут никакого секрета нет, все ингредиенты местные, буквально под ногами собрала, — она подумала и добавила: — Ну, ещё над головой. Дай-ка ещё кусочек.
— На, а себе я третий возьму, — с готовностью пустил я в ход нож. — М-м, как вкусно… О-бал-деть!
Танюшка, надо сказать, не очень от меня отставала — едва ли тут можно было «испортить фигуру». Мы увлечённо навалились на кулинарное произведение, и через десять минут от него ничего не осталось. Облизывая пальцы, я посмотрел на Танюшку, она улыбнулась в ответ и сказала:
— У тебя нос в креме.
— Нос? — я скосил глаза, поднял палец, чтобы вытереть крем, но Танюшка плавно подалась вперёд и аккуратно слизнула его.
— Ого, — тихо сказал я, чуть сузив глаза и не сводя их с Танюшки, которая так и не отодвинулась, улыбаясь. — Это как понимать?
— А я тортом не наелась, — почти промурлыкала она, — сла-а-аденького хочется…
— Сла-а-аденького? — уточнил я, распуская шнуровку её куртки, и так завязанную халявно. — Ну-ну… Как встретишь Новый Год, так его и проведёшь, Тань, а я не знаю, хватит ли меня на год…
— Прибедняемся? — она чуть ли не обвилась вокруг меня и выдала открытым текстом: — Ну Олег, ну, мне очень хочется!
— Думаешь, мне — нет? — поинтересовался я, стягивая куртку с её послушно подавшихся назад плеч. На мне куртки не было, я приподнялся на руке, чтобы Танюшке было удобней сдёрнуть с бёдер штаны, отпихнул их ногой. Она оттолкнулась ладонями от моей груди, высоко вскинула, завалившись на спину, длинные ноги, стягивая свои штаны. Я ей охотно помог и уже не отпускал…
…На лицо Танюшки — с закушенной губой, отстранённое — падали сбоку отсветы костра. Лицо отдалялось и приближалось в такт моим движениями.
— Хорошо… хорошо… хорошо… — безостановочно повторяла она, ритмично отталкивая меня ладонями в грудь и тут же подавая их обратно.
«Хорошо… хорошо… хорошо…» — отдавалось у меня в висках. Но что-то всё-таки было нехорошо.
Было.

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Вот мы и возвращается в Европу после почти шестилетней кругосветки. Иногда мне кажется, что эти годы — как странный сон, от которого никак не получается проснуться. Пишу у костра, и по другую сторону огня молчаливо и строго стоят тени тех, с кем я попал сюда когда-то.
Кто из них остался рядом со мной? Нас было двадцать пять гитлерюнге, упрямых и смелых мальчишек, решивших в конечном счёте, что и в этом мире можно остаться людьми. Мы не ошиблись. Но какова цена?
Остались Юнгвальд, Мюссе и Ульрих. И я. Среди трёх десятков парней и девчонок, которые идут за конунгом Лотаром. Интересно, что не они, совсем не эти трое, для меня самые близкие друзья, не с ними я советуюсь, если что-то важное нужно решить. Но у костра мы сидим рядом и спим вместе, плечо в плечо. Не сговариваясь, так получается само собой. Даже другие немцы — Фриц, Пауль, Эва, Адольф, Алиса, — которые прибились позже, не вызывают у меня такого странного и пронзительного чувства общности.
По географии я учил, что пространства Средней Азии в СССР — это пустыни. Здесь мы идём по бесконечным, очень красивым травянистым степям, где ночью высокий — до груди! — ковыль переливается под луной серебряными волнами. Где-то впереди Каспийское море. Говорят, в этом мире оно соединяется с Аральским в одно большое внутреннее море. Мы обогнём его с севера и пойдём дальше на запад.
Сколько ещё осталось нам? Сколько осталось Тане? Сколько осталось мне самому?
Я десятки раз мог погибнуть и не погиб. Я иногда сам удивляюсь, пролистывая блокнот. Тибет. Страшная бездонная трещина. Я рассматриваю свою ладонь, впившуюся в лёд, как когтистая лапа — и вижу, что из-под ногтей без боли сочится, окрашивая синий лёд в чёрный цвет, алая кровь. Срывается из-под ноги кусок льда — я не слышал, как он упал… Тайфун в Китайском море. Полёт — и я вишу за бортом, меня перехватывают руками за одежду за секунду до того, как с неслышным щелчком лопается страховочный трос, и его конец, словно клинок, разрубает одежду и грудь Женьки до самых рёбер… А вот покрытые вечным туманом берега таинственной Пацифиды, схватка на болотистом берегу, по пояс в тёплой жиже, среди висячих корней — и совсем некуда отступать, и корабля не видно, а джунгли гниют и зовут нас присоединиться к этому…
Да. Удивительно, что мы живы. Точнее — что именно мы.
Что делать дальше? Может, имеет смысл отыскать Шарля, если он вернулся живым из Африки, и просто присоединиться к нему — у него наверняка есть какие-то идеи… Кстати, до чего странно думать, что Шарль — он и есть тот самый генерал де Голль, который, говорят, сейчас там в числе победителей Германии. Мне иногда интересно: а что там со мной?
Убит, наверное.
Жаль. Вот интересно: тут война, подобная нашей Второй мировой, так и не началась. А Первая, говорят, была — конечно, в уменьшено масштабе, но была.
Чёрт побери, но ведь должен быть у этого какой-то смысл?! Четыре года назад Колька, с которым мы довольно долго шли вместе, сказал, что смысла нет. просто в нас кто-то играет, как играют в шахматы на доске.

* * *

Меч Арагорна — знаменитый Андрил, «Возрождённая Молния» — лежал поперёк его широко разведённых колен. Я сел на скамью наискось от него. Над утренним лесом плавал туман. В этом видении я был в полном снаряжении — не только при оружии, но и в бригантине, в краге на левой руке.
— Ваше Величество, — я склонил голову и перекинул палаш через колено, уперев его в носок правого сапога. — Я хотел спросить. Я пришёл, чтобы спросить… Как мне быть дальше? Я запутался. Я что-то сделал не так. Временами я ощущаю себя предателем…
— Потому что ты предал, — тихо сказал Арагорн. — Своих друзей. Свою мечту. Самого себя. И сейчас пытаешься спрятаться от своего предательства на красивом острове.
— Да, — я потёр переносицу. — Кажется, это так, Ваше Величество. Странно, что мне понадобилось столько времени, чтобы это осознать… Но они…
— Вождю могут изменить его люди. А он не имеет права им изменять. Даже если не осталось надежды. Тогда нужно просто идти навстречу всему, что даёт жизнь. И принимать это со всем мужеством, которое есть в тебе.
— Здесь быстро ржавеет оружие, — я поднял глаза от сапог. — Боюсь, что заржавело и моё мужество. Я не смогу быть вождём.
— Тогда будь хорошим клинком у хорошего вождя. Это лучше, чем ржаветь вместе со своим клинком. Для созданного сражаться вечный покой может стать проклятьем.
— Значит… — я задумался, — значит, несколько лет, сражения, раны — а потом смерть?
— Тебе нравится та вечность, которую ты обрёл?
— Нет, — тихо признался я.
— Тогда о чём ты жалеешь? О десятке лет отдыха на пляже? О сотне лет поедания омаров? О тысяче лет бездумности в шалаше под пальмами? Что ты скажешь мёртвым друзьям? Они ведь придут обязательно…
— Да, — прошептал я, вставая. — Да, да, да, да…
…Я вынырнул наружу от того, что Танюшка трясла меня за плечо. В темноте шалаша я различил её испуганное лицо.
— Олег, — шепнула она, — кто-то ходит вокруг.
— Коза? — я сел, нашарил палаш.
— Нет, — она замотала головой. — Олег, это человек. Честное слово.
Я не успел ничего сказать. Циновка на входе шевельнулась, и голос Вадима негромко произнёс:
— Спите?

* * *

Вадим, конечно же, не изменился. У него только прибавился крестообразный шрам под правым глазом, от которого этот глаз казался шире. Да теперь, когда он разделся, я увидел ещё один — длинный и узкий, через всё левое бедро.
— Хорошо тут у тебя, — сказал Вадим. Море плавно набегало на наши ноги, волны фосфоресцировали и казалось, что ступни одевает бледный огонь. — Спокойно, тихо…
— Да, тихо, — подтвердил я. И кивнул на его бедро: — Ятаган?
— Ятаган, — нехотя кивнул он. — Уже давно…
— А на лице? Это же от стрелы… Неужели ниггеры начали стрелять из луков?
— Нет, — ответил Вадим и, подавшись вперёд, поднял гальку. Бросил её в воду, и там родился водоворот огня. — Это на перевале Сен-Готард, два месяца назад.
— На том самом? — удивился я. Вадим наклонил голову и добавил:
— Один швейцарец меня не понял. И наше непонимание дошло до последней ступени.
— Он никому об этом не расскажет? — усмехнулся я. Вадим вздохнул:
— Да нет, думаю, он этим хвастается. Я сразу потерял сознание… Олег — ну, Крыгин — меня вытащил.
— Он тоже?.. — начал я, но Вадим не дал мне договорить:
— Все, кто не ушёл с Саней, вместе со мной. Нет, Сергей с Ленкой своей — не знаю, где. И Андрей подался куда-то в Сибирь.
— Вот как… — я испытал некоторое разочарование. Мне хотелось бы узнать, как там Серёжка, а он, оказывается, вообще пропал… — А вы что, сами по себе?
— Нас слишком мало, — покачал головой Вадим. — Мы присоединились к одному отряду… там в основном балканские славяне, но есть и ещё кое-кто. Хорошие ребята, и сражаются хорошо…
— Никто не погиб? — спросил я. Вадим помотал головой, и мы замолчали. Надолго. Море продолжало гореть огнём, и пылающие следы рыб рассекали воду во всех направлениях. На острове было тихо, только в джунглях перекликались птицы и ночные звери.
— Я полтора месяца добирался сюда, — услышал я голос Вадима и медленно повернул голову в его сторону. — Долго, если честно.
— Долго, — согласился я.
— Я пришёл, чтобы просить тебя вернуться к нам, Олег, — сказал Вадим.
— Да, — ответил я. Наверное, он этого не ожидал, потому что недоумённо посмотрел на меня. — Да, — повторил я. — Завтра мы пойдём отсюда вместе, втроём.
— Ты согласен?! — в голове Вадима было изумление пополам с недоверием.
А я прочёл вместо ответа:

— Мы возвратимся из дальних далей —
Стремя в стремя, броня с бронёй.
Помнишь — как в детстве, когда играли
В рыцарей, верных всегда одной?..

И ощутил внезапное чувство… словно встал на место вывихнутый палец, к вывиху которого ты привык и уже не надеялся вправить.

Не смей живот сажать на рожон,
Прилюдной славы себе ища!
И раз добыл меча из ножон,
Подставь щита, да ударь ещё!
Аль за спиной твоей не рать,
Аль на груди не кольцо-броня?
А чтоб коню рожна не принять,
Подставь щита да укрой коня!
Хоть конь-огонь да и первый друг,
И как не жаль его, гой-еси,
Когда шеломы трещать вокруг,
Подставь коня, а себя спаси!
Но коль товарищу смерть сулят
Побоища да пожарища —
Простит тебя мать-сыра-земля, —
Подставь себя за товарища!

С. Боханцев

…Танюшка не спала — полулежала у пригасшего костра и, издалека услышав наши шаги, приподняла голову. Её глаза поблёскивали алыми и зелёными искрами.
— А я вещи собрала, — сказала она.

* * *

Драккар лежал на воде огромной молчаливой рыбой. На нём, конечно, все спали. Только на берегу, у небольшого костерка, сидела знакомая фигура… но я узнал мальчишку только когда он встал нам навстречу. Это был Лаури, и он улыбался.
— Девять месяцев, — сказал он. — Я собирался приплыть за тобой ещё через три, да тут Вадим…
Я пожал его руку, натёртую веслом до каменной мозоли.
— Ты был прав, — весело сказал я. — А я был дурак.
— Мы все частенько ходим в дураках, — заметил Лаури. Вадим с Танюшкой улыбались — даже скорей скалились именно что как дурачки, и я почувствовал: моя собственная физиономия тоже расплывается в глупую улыбку. — Это не так уж страшно.
— До Скалы-то довезёшь? — спросил я, сбрасывая на песок заплечник.
— Не довезу, — отрезал Лаури. — А то ещё по дороге потеряетесь месяца на три. Я вас прямо до Юлии заброшу. А там ведь близко, а, Вадим?
— Близко, — подтвердил он. — Э, постой, а ветра? Зима же…
— Выгребем, — уверенно отрезал Лаури.
И я, глядя на него, вдруг радостно понял: правда.
Выгребем.

— Ты меня не предашь?
— Я тебя не предам.
Вам к лицу камуфляж,
словно ночь — городам.
Словно темная ночь,
где огня не добыть.
Никому не помочь,
но нельзя отступить.
Среди русских рабов и
 заморских князей слишком много врагов,
слишком мало друзей.
Знаю — выхода нет,
но оружие есть.
И к лицу вам рассвет,
словно юность и месть.
Кто боец, кто торгаш — не решать по судам…
…- Ты меня не предашь?
— Я тебя не предам!

Мария Струкова

ГОВОРИТ ЛОТАР БРЮННЕР
Сегодня утром погиб Юнгвальд. Он был последним из наших баварцев, кто оставался со мной. И лучшим фехтовальщиком из всех, кого я знал.
Впрочем, мы переживём его ненадолго. Нас осталось шестеро — двое парней, четыре девчонки — и нам некуда отступать. Смешно, что мы погибаем на Олимпе — горе богов. Но, во всяком случае, чернокожим не подняться к нашей пещере, пока у нас остаются патроны, а их ещё тридцать два в «дегтяре» Сашки и пять в моём «браунинге». Потом… никакого «потом» у нас не будет.
Вечер, и я пишу эти строки при свете костра. В блокноте моём ещё довольно много чистых листов. Таня спит по другую сторону огня. Я вижу отсюда огни вражеских костров внизу на склоне.
Всё будет кончено завтра. К чему тянуть? Без пищи и воды мы продержимся тут три-четыре дня. Не думаю, что явится помощь — да если и явится, то чернокожих всё равно слишком много… Завтра мы с Сашкой убьём девчонок и пойдём вниз — убивать, а потом умереть. Мы все уже договорились обо всём. Таня сама предложила. Это ужасно, но я знаю, что с ними сделают, если возьмут живыми. А мы всё сделаем быстро. Во всяком случае — не увидим и того, как они будут умирать от жажды, и сами не будем умирать от неё.
Ночь прохладная. Вот чего действительно страшно жаль — так это того, что я не увижу лета. Я так хочу увидеть настоящую зелень на деревьях и ощутить тёплый ветер… Но ничего этого не будет для меня. Если думать про это, то страх пополам с тоской выкручивают внутренности, как мокрую грязную тряпку. Унизительно — так бояться смерти, но я боюсь, хотя я германец и воин.
Или, может быть, это не страх. Почти восемь лет я жил здесь. Больше семи — водил по миру людей, которые мне верили, теряя их и встречая новых… и опять теряя. Это было тяжело, интересно, страшно и увлекательно. Но я так и не смог понять, в чём участвую, кому и зачем это нужно, по каким законам живёт этот мир?
Странно. Это мне едва ли не обидней, чем то, что я завтра — нет, уже сегодня — погибну. Иохим мог бы меня понять. Конечно, мог бы — Иохим, для которого ответы на вопросы были частью жизни… Но Иохим погиб на Пацифиде три года назад, и мы даже не смогли его по-настоящему похоронить.
Мне было бы не так обидно погибнуть в обмен на ответ. Я бы даже согласился умереть сам. В обмен на ответ. Только ответ! Интересно, спрашивал ли Христос Господа в Гефсиманском саду, в чём смысл его смерти? Не помню, кто сказал — я где-то читал — что человек может вынести любые мучения, если оправданием мучениям будет служить целесообразность того, ради чего он страдает. Я был конунгом и вёл в бой своих людей. Тогда оправданием всему, что приходилось пережить, были их жизни. Но сейчас, за несколько часов до смерти, я, Лотар Брюннер, хочу спросить: ради чего?! Да ради чего же?!
Молчание.
Тайна.

РАССКАЗ 13
Олег, пожалуйста — встань!

Ведь если ты повернёшь назад —
Кто же пойдёт вперёд?!
Б. Вахнюк

* * *

С вечера шквалистый ветер раз за разом отшвыривал нас от побережья, и в конце концов Лаури, охрипнув, буквально плюнул на всё, приказал бросить якоря и ждать утра, затянув палубу кожаным пологом. Сам он остался на кормовом весле, и к рассвету выглядел таким же серым, как окружающее море, идущее ровными острыми грядами мелких злых волн. Но я, если честно, просто не имел возможности ему посочувствовать: обгрызал ногти, думая, как мы будем добираться до берега.
— Может, добросишь нас на лодке до припая? — предложил я, кутаясь в плащ.
— Нет почти припая этой зимой, — Лаури вздохнул. — Волна ломает… Придётся ждать, когда уляжется ветер.
— Склялся небось, что взялся нас везти? — посмотрел я искоса на резкий, обветренный профиль морского ярла. Лаури улыбнулся и хлопнул меня по плечу своей твёрдой, как доска, ладонью:
— Здесь стоит жить только ради острых ощущений.
— Тебе их не хватает?! — изумился я. Лаури пожал плечами:
— Нет. я хочу использовать отпущенные мне годы на полную катушку. Так, чтобы к моменту, когда придёт срок покинуть наш мир, я бы успел устать. Тогда не так печально будет уходить… Знаешь, Олег, — он оперся локтем на борт и повернулся ко мне, — я рад, что ты возвращаешься. У меня такое чувство, что мы ещё не раз встретимся. А таких, как ты, должно быть побольше. Тогда ниггерам будет не так уютно… Между прочим, помнишь Хайме Гонсалеса?
— А, испанец? Хороший фехтовальщик… Помню, а что?
— А ничего. Твой конкурент. Негров кидает через себя сотнями и объявил Реконкисту. Хороший парень, хоть и испанец.
— Да все мы хорошие парни, — усмехнулся я.

Пусть опять дожди и холодный ветер —
Он уходит прочь от тепла и света.
«Не спеши! Постой! Погоди немного!»
Но зовёт его
Дальняя дорога…

Что же ты ищешь, мальчик-бродяга,
В этой забытой богом стране?
Что же тебя всё манит куда-то?
Что ты так ясно
Видел во сне?

А куда идёт — он и сам не знает.
Видно уж судьба выпала такая.
Значит, снова дождь и знакомый ветер —
И опять один
Он на целом свете…

Но пока горит огонёк надежды —
Нет конца пути для него, как прежде.
Значит — всё же есть мир мечтаний зыбких,
Значит, кто-то ждёт
И его улыбки?..

Андрей Губин

* * *

— По-ка-а-а!!! — пронзительно прокричала Танюшка, ухитряясь подпрыгивать на лыжах и крест-накрест размахивать над головой руками. Нечего было удивляться, что на драккаре, казавшемся отсюда лежащей на воде аккуратной моделькой, услышали. Во всяком случае, снизу проревел, отдаваясь эхом в прибрежных скалах, рог. Мы с Вадимом тоже помахали, хотя нас едва ли видели оттуда.
— Интересно, в нашей пещере кто-нибудь живёт? — спросила Танюшка, поправляя капюшон.
— Не знаю, — пожал плечами Вадим. — Олег, ты серьёзно хочешь завернуть к чехам?
— Серьёзно, — кивнул я, поддёргивая лямки вещмешка. — Я так и не сказал ничего княгине Юлии о судьбе её брата. И ни с кем не передал.
— Ничего особенного в ней нет, — на мой взгляд, ни к селу, ни к городу, но с претензией объявила Танюшка, скатываясь вниз по склону в распадок.
— Ревнует, — хмыкнул Вадим. Я, кстати, уже знал, что он сошёлся с Иркой Сухоручкиной и, по его словам, у них всё было в порядке. — А Юлия и правда красивая.
— Красивая, — согласился я, собираясь с духом, чтобы съехать по склону. — Только мне-то, дружище, никто, кроме Таньки, не нужен…
… - А вот от этого места мы заманивали негров, — весело сказал Вадим, — помнишь?
— Ещё бы не помнить, — я созерцал за полосой заснеженного поля, прорезанного несколькими тропками, подъём к чешской крепости. Ветра не было, падал редкий медленный снег, но флаг над скалами был виден хорошо. Около начала подъёма стояли несколько человек. Они смотрели в нашу сторону — наверное, видели нас и пытались решить, кто мы такие.

* * *

Рука Борислава — левая — была на перевязи.
— Две недели назад, — пояснил он, — явились на побережье негры. Мне перерубили руку.
— Кто-нибудь живёт в нашей пещере? — я отрезал пластину окорока, придвинул хлеб.
— Нет, пусто, — Борислав налил себе настоя. По пещере поплыл приятный запах лета. — Прошлой зимой — да, жили. Тоже русские, но мы близко не сошлись. Так…
— Я жалею, что принёс известие о гибели брата Юлии, — церемонно, но искренне признался я. Борислав поморщился:
— Нет, всё хорошо… Ей тяжелее было думать, что её брат в рабстве… Так куда вы идёте?
— К устью Марицы, на побережье Эгейского моря, — объяснил я. — Лаури нас добросил бы и туда, но я хотел повидаться с вами.
— Спасибо, — кивнул Борислав, и мы довольно долго просто ели, рассматривая один другого внимательно и благожелательно. Я думал, что Борислав мне несомненно симпатичен, а вот друзьями мы стать бы не смогли никогда — уж слишком мы разные. Во взгляде Борислава я читал то же самое. И, собственно, поэтому нам просто не о чем было говорить. Он не мечтал, как Лаури, о дальних походах и не стремился к каким-то разгадкам, как я. Он просто нашёл хорошее место и защищал его и людей, ему доверившихся.
Я бы так не смог. Я пробовал — и не смог. Но я уважал его выбор и его мужество.
— Вот такие дела, князь, — сказал он. Я пожал плечами:
— Я больше не князь.
— Будешь, — он снова отпил из кружки. — Я же вижу.
— Сплошные пророки кругом, — я поднялся. — Мы заночуем, а утром пойдём дальше, хорошо?..
…Танюшка уже спала — только сонно подвинулась, когда я влез под лёгкое меховое одеяло, да ещё что-то буркнула, пихнувшись локтем, пока я устраивался. В коридоре кто-то прошёл, послышался вопрос: «Идёшь завтра на охоту?», заданный по-немецки. Потом засмеялась девчонка, лязгнул клинок, кто-то ругнулся по-чешски (уже в отдалении).
Жизнь продолжалась. Я вдруг ощутил глубочайшее удовлетворение от окружающего, от мысли, что больше не буду очищать с клинков пятна ржавчины…
Некогда будет им ржаветь, я думаю.
Танюшка за спиной застонала и быстро, неразборчиво произнесла какую-то фразу. Потом резко повернулась и села, сбросив на меня свой край одеяла и вытаращив глаза.
— Олег, — быстро, негромко и неприятно позвала она.
— Я тут, — отозвался я и услышал, как Танюшка шумно выдохнула, а потом сразу легла.
— Хорошо, — сказала она. — Мне страшный сон приснился… Всё возвращается на круги своя…
Я обнял её, просунув руку под шею:
— Спи, Тань. Сон — это просто сон. Я рядом, и больше к тебе никакие сны не подойдут.
Если честно — не помню, как я уснул. Кажется, одновременно с Танюшкой.

* * *

Море было где-то впереди. Эгейское море, а там меня ждала встреча с друзьями. Марица текла слева, можно было слышать, как она шумит на незамерзающих перекатах. Эта часть побережья здесь не была изменена, ничем не отличалась от Земли. По крайней мере, так утверждала Танюшка, и этот факт странным образом успокаивал.
Вадим бежал на лыжах первым — как всегда, он-то из нас троих был лучшим лыжником. Я спешил за ним; второй по «качеству» лыжник — Татьяна — замыкала наш маленький отряд.
— Уже недалеко, — вполголоса сказал Вадим, не поворачиваясь. — Видите вон там, между холмами, две здоровенные сосны? За ними спуск, километра три — и мы на месте.
Странно, но в его голосе я уловил вдруг какую-то непонятную нотку. И окликнул его так же на ходу:
— Что тебя беспокоит?
Он откликнулся неожиданно быстро и охотно, словно давно ждал этого вопроса:
— Понимаешь, у нас там старшим Борис…
— Да мне плевать, — отозвался я, и мне действительно было плевать. — Я не князем быть хочу, а просто — с нашими… Давай, нажимай, что ты плетёшься?
Я в самом деле не собирался претендовать на титул. Есть у них князь — отлично. А с меня хватит Шапок Мономаха. Но я всё-таки задал ещё один вопрос:
— Ты не говорил, как он отнёсся к тому, что ты отправился искать меня.
— Он сказал, что будет рад хорошему воину.
— Угу, — буркнул я. Ну что же, это хорошо, просто отлично. Я рассеянно посматривал по сторонам, ритмично передвигая ноги. — Эй, а это что?
Я скорей пробормотал это, чем сказал… но остановился, и Танюшка остановилась, а через мгновенье остановился Вадим.
— Давненько я этого не видел, — уже в полный голос сказал я. — С возвращением, Тань.
— Да, — отозвалась она, и я услышал, как щёлкнула в вырезе спуска тетива аркебузы.
— Это у нас, — добавил Вадим деревянно.
Точно между теми двумя соснами, как раз за перевалом, словно третье диковинное дерево, поднимался широкий прямой столб дыма.
— Блин! — выкрикнул Вадим, ускоряясь с места прыжком. Я схватил его за капюшон, повелительно сказав:
— Стой.
— Это негры! — он обернулся, глаза горели. — Там наши!
— Негры и наши, — кивнул я. — Поэтому и подождём… Так. Давненько я не брал в руки шашек…
— Девять месяцев, — отрезал Вадим. — Пошли!
— Теперь я пойду впереди, — ответил я, доставая палаш из ножен. Но, прежде чем мы двинулись, я вытянул руку с оружием вперёд. И ощутил странное холодноватое волнение, увидев, как зимнее солнце зажгло на полированной стали полосу бледного огня.

* * *

Кто бы не был этот Борис (а я про него особо не расспрашивал) — он в самом деле оказался хорошим князем. Зимовал он со своими людьми в пещере, к которой был только один подход. И этот подход надёжно баррикадировала бревенчатая стена.
Ну, конечно, надёжно — это до времени, пока её есть, кому защищать.
Негров было около полутора сотен. Они разбили лагерь примерно в полукилометре от баррикады, жгли костры и явно не торопились на штурм.
Впрочем, один как минимум штурм уже был. В снегу на этом полукилометре лежало с дюжину тел, да у самой баррикады — вдвое больше. Картина выглядела привычной и милой.
— Кажется, наши все целы, — заметил Вадим.
— Нет, — тихо сказала Танюшка, вытягивая руку в сторону лесной опушки в стороне от пещеры. Там почти правильным кругом лежали ещё не меньше сорока убитых негров. А в центре этого круга, чёрно-алого на белом снегу, застыли ещё шесть или семь тел. Явно не негров уже…
И с такого расстояния не разобрать было, кто именно эти павшие. Серый? Джек? Вильма? Ленка? Олег? Арнис? Игорь? Андрей? Наташка? Ирка? Ингрид? или несколько из них? Или… или кто-то, незнакомый мне, но успевший стать другом Вадиму?
Да. Я вернулся. И снова вижу это. Неотъемлемую часть мира…
Я с недоумением взглянул на свой кулак. Из него торчала сломанная ветка.
Клянусь, я не помню, когда сломал её.

Как бы крепко ни спали мы,
Нам всегда подниматься первыми —
Лишь только рассвет забрезжит
В серой осенней дали…
Это неправда, что маленьких
Смерть настигает реже:
Ведь пулемёты режут
Часто у самой земли.

Есть про нас песни разные —
Сложенные с любовью,
Есть грустные и бодрящие,
Звонкие, как труба,
Только нигде не рассказано,
Как это всё-таки больно —
Пулю глотнув горячую,
Падать на барабан.

Сколько легло нас, мальчики,
В травах и узких улицах —
Маленьких барабанщиков,
Рыцарей ярых атак!
Но не могли мы кланяться,
Жмуриться и сутулиться.
Падали… А товарищи
Шли, отбивая такт…

…Эти слова прощания,
Эта песня привета
Тем, кто шагал с нами рядом,
От ветра не пряча взгляд.
Горьким горнов молчанием
Будет песня пропета
Всем погибшим отрядам,
Маленьким кораблям.

Владислав Крапивин

* * *

Ночь была тёплая, ветреная и беззвёздная. Стонал лес, и металось пламя негритянских костров. Уродливые тени корчились возле них.
Я не понимал, чего хотят негры. В пещере — запасы еды, источник и два десятка решительно настроенных защитников. Земли чужие. Любой отряд, узнав об этом, поспешит на помощь…
А когда не понимаешь противника — это очень плохо. Даже если противник дурак.
Особенно если дурак.
Над сводом пещеры плясали отблески сторожевого костра…
…Вадим и Танюшка ждали меня, сидя спина к спине в пещерке под нижними ветвями ели. Я съехал к ним.
— Угомонились. Сейчас поползём, — сообщил я. И высказал своё сомнение: — Я только не понимаю, почему они тут стоят так упрямо.
Какое-то время мы помолчали, сосредоточено закусывая копчёной рыбой и сухими яблоками, которые разделила Танюшка. Потом я решительно продолжал:
— Ну что же, ночь подходящая. Пойдём на голубом глазу. Тут недалеко, и снег эти уроды утоптали. Лыжи тут оставим, потом заберём.
— Торопится время, течёт, как песок —
Незваная Гостья спешит на порог, — сказал вдруг Вадим, и я с удивлением посмотрел на него. Никогда раньше я не слышал, чтобы Вадим читал стихи. Но вдруг вспомнилось: вот Басс читает эти строки… Как там было?..

Незваная Гостья, повсюду твой след!
Но здесь ты вовек не узреешь побед!
Раскинутых крыльев недвижен излом,
Но мёртвый орёл остаётся орлом!

— Пошли, — сказал я…
…Негры оставались беспечными. Часовых со стороны леса они, конечно, выставили, но те жались к кострам, грелись, смотрели в огонь и по этой причине ночью были слепы, как совы. Можно было их вообще не трогать, но вот беда: между кострами никак не получилось бы пройти незамеченными, и эти ублюдки, как бы они не были тупы, конечно, нас заметили бы.
— А это что? — прошептал мне в ухо Вадим, как раз когда я вытащил из портупеи метательный нож и уже готов был подняться на колено для броска.
— Где? — нервно прошипел я. Вадим показал на второй слева от того места, где мы лежали, костёр.
— Вон, смотри.
На снегу виднелись какие-то круглые ёмкости. Трудно было понять, что же это такое; я, вглядывался, вглядывался…
— Да что это такое-то?! — раздражённо спросил я.
— А ты не понял? У тебя что — насморк? — пихнул меня локтем Вадим.
Я хотел спросить, при чём тут насморк, но невольно втянул воздух…
— Смола!.. — вырвался у меня тихий вскрик. И одновременно с этим я понял, чего же ждут негры.
Завтра они пойдут в атаку и забросают баррикаду и саму пещеру этими… ёмкостями с зажжённой смолой. Вот и весь их план… и этот план беспроигрышен, чёрт побери.
Простая арифметика. Нас тут трое. Наших там — два десятка.
Я посмотрел на Вадима и Таньку.
— Тань, сейчас побежишь к нашим. Очень быстро, — сказал я. — А мы с тобой, — я взглянул на Вадима, — покидаем всю эту гадость в костёр и побежим следом.
Танюшка молча кивнула, и мне это показалось подозрительным. Но я промолчал тоже. А Вадим вообще ответил мне совершенно хладнокровным взглядом, извлекая кистень…
…Часовых конкретно у этой кучи не было. Зато были аж четверо у соседних костров. Это даже смешно, но они какое-то время созерцали нас с ленивой скукой. Потом коротко щёлкнул кистень Вадима — и один из негров, раскинув руки, завалился спиной в костёр.
Даже как-то странно, но я не утерял ни единого навыка… Отброшенный ударом ноги, в сторону полетел ещё один, другой рухнул вбок, обезглавленный моим палашом. Последний из часовых бросился бежать… но упруго стукнула аркебуза, и негр упал куда-то в темноту. Я быстро оглянулся. Так и есть. Моя любимая стерва не то что не думала бежать со всех ног — она стояла и очень спокойно перезаряжала оружие. Заметив, что я гляжу на неё — показала язык.
Визгливые крики понеслись сразу отовсюду.
— В огонь! — крикнул я Вадиму, прыгая навстречу двум неграм со щитами, выбегающим из тьмы. В прыжке я оттолкнулся ногой от щита одного, бросил его назад, наступил на плечо второму и, рубанув его сбоку по шее, вторым прыжком сшиб первого окончательно, приколол к мёрзлой земле ударом в горло. Сбоку показались ещё двое, но в полутьме вновь обрекающее щёлкнула аркебуза, а через миг Танюшка появилась сама, её корда полоснула воздух — и негр зарылся в окровавленный снег возле костра, в который Вадим бросал уже последние зажигательные снаряды, оказавшиеся глиняными шарами с ремённой петлёй и запалом. Костёр разгорался сильнее, с треском и посвистом начинал уже плеваться огненными струйками.
— Валим! — рявкнул я. Вадим на бегу взревел, как медведь на потрахе, двое негров порскнули в стороны сами, третьему он подсёк ноги выше колен, и тот, всплеснув руками, завалился в сугроб… Я ударом кулака в краге свалил четвёртого. Мы неслись по утоптанному снегу, как тройка-птица, держа впереди Танюшку, на ходу заряжавшую аркебузу. А за нами (и по сторонам!) уже металось пламя факелов, вопли становились всё громче и агрессивнее. До меня дошло, что мы не подрассчитали — нам перекроют дорогу раньше, чем мы добежим до баррикады.
— Танька, беги быстрее! — крикнул я, прикидывая, как бы отрезать от неё преследователей…
И вдруг — ещё один огонь вспыхнул впереди, там, куда мы бежали, на баррикаде. Несколько человек размахивали факелами, а потом ломающийся мальчишеский басок прокричал:
— Держитесь, братья! Мы идём, держитесь!
Люди в пещере даже не задумались, кто там сражается с неграми. Несколько секунд — и около дюжины мальчишек с оружием в руках ударили на наших преследователей. Ребят вёл черноволосый атлет с непокрытой головой, в руках которого с бешеной скоростью вращались два топора-бартэ. Я видел, как он оттолкнул за свою спину Таньку и подал сигнал отступать к пещере.
Я прыгнул плечом к плечу с высоким парнем, мельком бросил на него взгляд, увидел шрам на щеке, удивлённую улыбку — и крикнул:
— Привет, Басс!
— Ребята! — заложило у меня ухо от отчаянного клича. — Олег вернулся! Ро-о-ось!!!

* * *

— Он умирает, — тихо сказала Радица и сделала шаг в сторону, давая мне дорогу. Широко посаженные карие глаза девушки смотрели скорбно, но в то же время изучающее, почти враждебно. — Пройди, он хочет говорить с тобой…
Я вытер лицо рукавом куртки. Как во сне скользнул взглядом по знакомым и незнакомым лицам, окружившим меня в колеблющемся свете костра. Блестело оружие, слышалось сорванное дыхание, пахло мокрой кожей, потом, сталь., кровью… Я ещё ни с кем не успел обняться, никому не успел пожать руку… И не до этого стало сейчас.
— Борис, — сказала Радица за моей спиной и всё-таки заплакала, оттолкнула меня и упала на колени возле закинутого пышной грудой шкур топчана.
На нём лежал тот самый темноволосый парень. (Я, кстати, почти не удивился, узнав, что он и есть Борис, здешний князь) Его кое-как перебинтовали (я узнал руку Ингрид), но разрубленные рёбра и лёгкое так просто не починишь, и расколотый череп — тоже. Тем не менее, Борис был в сознании и даже улыбнулся, увидев меня.
— Я так и подумал, что ты Олег, — он говорил по-болгарски, но я понимал без усилий. — Ещё я думал, как мы уживёмся вместе, когда Вадим сказал, что отправляется за тобой… — он трудно сглотнул, и я вдруг отчётливо понял, что он держится на этом свете каким-то запредельным усилием, на какой-то тоненькой ниточке… — Но вот видишь, уживаться нам не пришлось… — Борис закашлялся и выплюнул кровавый сгусток. Радица, продолжая всхлипывать, бросилась к нему с платком.
— Я не стремился к этому, — искренне сказал я, — и с радостью подчинялся бы тебе.
— Не придётся… — с трудом сказал Борис. — Я хотел сказать… теперь всё на тебе… и не бросай… моих, кто ещё остался…
— Клянусь, что они будут такими же «моими», как и мои старые друзья, — я сжал холодную сухую руку Бориса.
И понял, что он мёртв.
— Умер, — я поднялся на ноги и повернулся к остальным. Радица тихо плакала, лёжа лбом на плече мёртвого. — Теперь я — ваш князь.
Ответом мне было молчание. Не неприязненное, нет. Печальное, и я их понимал, поэтому просто обвёл всех взглядом, с облегчением убедившись, что «мои» все целы. Чертовски приятно было вновь видеть знакомые лица, хотя не хватало Сергея, Андрея…
Я правда этого не хотел.
Обведя всех взглядом ещё раз, я вздохнул:
— Мне бы хотелось познакомиться с теми, кого… кого я ещё не знаю. Не думаю, что вам много обо мне рассказывали — я вообще-то не собирался возвращаться, удрал в большом гневе, со всеми перессорившись. Но уверяю вас, что я человек довольно мерзкий: занудный, придирчивый, самоуверенный и упёртый…
— Это всё правда, — буркнул Басс, и я, заметив, что кое-кто слабо заулыбался, мысленно поставил себе «плюс» и продолжал:
— Конечно, это будет выглядеть очень официально и немного смешно… но я попрошу всех по очереди мне представиться. Радицу я уже знаю… — я ощутил сильное неудобство от того, что веду этот деловой разговор, стоя спиной к трупу хорошего, смелого парня, погибшего, чтобы спасти меня, Танюшку и Вадима… — я снова выдержал паузу и продолжил: — Я понимаю, что… В общем, я не хотел такой чести. И я готов её уступить любому из вас. Но если желающих нет… — я ещё раз примолк и молчал довольно долго, пока тёмно-русый синеглазый мальчишка, невысокий, но широкоплечий, не сказал вдруг:
— Видов… Видов Земич, я серб…
Черноволосый стройный парнишка со свежей раной на левом виске, зашитой, но не забинтованной, обнимавший медно-рыжую большеглазую девчонку, кивнул:
— Меня зовут Ясо, а она — Клео, мы греки.
— Иван Топлодольский, — представился черноглазый, но светловолосый худенький мальчишка моих лет, — я из Болгарии.
— Раде Рачацки, я македонец, — назвался высокий голубоглазый красавец с девичьим, нежным и смуглым лицом.
— Я Мило… — начал мальчишка, стоявший у входа, а тот, который стоял рядом с ним и был очень-очень похож, продолжил:
— …а я Боже, мы сербы и наша фамилия Бранкованы…
— Я Зорка Коржич, тоже из Сербии, — последней назвалась стройная высокая красавица.
— А где Ристо? Где Харт? — вклинился Вадим, оглядываясь, словно впервые.
— Они погибли на опушке, — сказала Ирка Сухоручкина. — Не добежали… И Саша, и Анте с Марицей, и Гинтис…
Вновь опустилась тишина. Ирка добавила:
— А Генчо убили уже здесь, во время штурма, — она кивнула в сторону, и я увидел у стены ранее незамеченное тело, закрытое шкурой.
— Вот как… — Вадим провёл рукой по глазам.
— Я не сказал ещё кое-что, — вновь вклинился я. — Я обращаюсь сейчас к своим старым друзьям. Вадим, Арнис, Игорь, Ольга, Андрей, Сергей, Джек, Лена, Наташка, Ирина, Ингрид, Вильма. Я хочу просить у вас прощенья, — обведя всех названных взглядом, я увидел, что они застыли, переглядываясь. — Я хочу просить у вас прощенья за то, что бросил вас. За то, что по моей вине ушли наши друзья. За то, что позволил сиюминутному раздражению говорить моим языком. Вот что я хотел сказать.
Тишина стала смущённой. Потом Басс сказал:
— Вообще-то, Олег… вообще-то мы тут всё время думали, что это мы виноваты…
— Но мы принимаем твои извинения, — добавила Ленка Власенкова. А Джек с усмешкой заключил:
— Если ты примешь наши.

* * *

— Их ещё не меньше сотни, — Раде повёл рукой в воздухе. Я искоса посмотрел на македонца; он ответил мне невозмутимо-холодноватым взглядом.
Для себя я уже составил мысленные портреты всех «своих новеньких». Видов Земич — немногословный, предпочитает делать, а не говорить, может быть — слегка ограниченный, но скорее — просто из молчунов… Ясо Сарагис — храбрый, романтичный, вспыльчивый, очень любит Клео… Клео Бальи — преданная, верная, буквально созданная для поддержки «своего» парня девчонка… Радица Милованич — «хозяйка», чем-то похожая на Ленку Власенкову, только сейчас долго ещё будет «отходить» от смерти Бориса… Иван Топлодольский — задумчивый, мечтательный, наверняка ему труднее остальных здесь… Братья Бранкованы — храбрые, гордые, какие-то средневеково-диковато-притягательные; Мило — поумнее, Боже — попроще… Зорка Коржич — настоящая принцесса, немногословная. Сильная духом и телом, решительная и ответственная, но такие часто бывают одиноки… А вот Раде… Вадим сказал, что его отец и мать — крупные функционеры Союза Коммунистов Югославии (македонского отделения) Раде, правда, не выглядел избалованным сынком «деятелей». Но взгляд на мир у него, кажется, был циничным.
Их бы с Зоркой свести, подумал я. Хорошая была бы пара. Только… ладно, посмотрим.
Я выдохнул клуб морозного пара (похолодало) и ещё раз внимательно осмотрел лагерь негров, остававшихся там же, где они и были. Дымились костры. Трупов наших убитых на прежнем месте уже не было.
— Съели, — сказал я, отвечая своим мыслям.
— Угу, — подтвердил Раде. К нам неслышно подошёл Джек — над плечом качалась рукоять меча. Раде, чуть наклонив голову, скрылся в пещере.
— Спасибо, что вернулся, — сказал Джек, положив ладонь мне на плечо. Я посмотрел на него и уточнил:
— Спасибо, что вернул Татьяну?
— Да, — он ответил мне прямым взглядом.
— Странная ситуация, — признался я.
— Не бойся, — он улыбнулся и перешёл на английский: — Я щит ей и опора, а не твой соперник.
— Вот что, щит и опора, — без насмешки сказал я. — Не хочется мне сидеть тут в осаде.
— А ты не изменился, — одобрительно заметил Джек. — Приятно видеть и это. Но нас всего двадцать три человека.
— По четыре негра на каждого из нас, — презрительно посчитал я. — Бывало и больше.
— Исключи девчонок, — напомнил Джек, — и будет по пять. С кусочком…
— Тоже не слишком страшно, — отмахнулся я.
— Ты серьёзно, что ли? — наконец свёл брови Джек.
— Там разберёмся, — уклончиво пообещал я.
Мы вернулись в пещеру. Огонь полыхал вовсю; Джек опустил за собой меховой полог. Я подошёл к очагу и, плюхнувшись на шкуры, распустил шнуровку тёплой куртки. Только после этого обратил внимание на то, что все смотрят на меня.
— Эти взгляды надо расценивать, как ожидание от меня многочисленных и суровых распоряжений? — я потыкал ножом в оленью ляжку, жарившуюся с краю над углями. — Я больше десяти месяцев никем не командовал. Нужно восстановить навыки.
Послышались смешки. Вот чёрт, так я приобрету репутацию остряка. Только этого мне не хватало… Поэтому я не стал продолжать в том же духе, а занялся завтраком, подавая пример остальным.
Если честно — я не врал, что мне нужно восстановить навыки. Я всё ещё не пришёл в прежнее состояние и толком не мог свыкнуться с мыслью, что вновь «занял трон». И ещё более тревожной была эта мысль от того, что над пещерой, в свежей могиле, лежит мальчишка, чьё место я занял всего лишь сегодня ночью.
— Вадим, Раде, — я оторвался от еды, — заканчивайте, смените Арниса и Ивана. Лен, ты мне вот что — ты мне покажи-ка все здешние припасы.
— Пошли, — Ленка с готовностью отряхнула руки и встала. Я вздохнул, печально посмотрел на недоеденное мясо и ругнулся про себя — ведь знал же одержимость Ленки в хозяйственных делах.
— Ну пошли…
— Тут отсек почти как в той, нашей пещере… голову ниже… — Ленка сняла со стены факел. — Вот, смотри — они, наши запасы.
В пещере было холодно. Она, правда, была не очень удалена от основного жилища, но сюда по-хозяйски натаскали здоровенные бруски льда и выложили ими стены. Часть продуктов вообще лежала на этих ледяных полках. В свете факела я увидел корзины, грубые кувшины; с потолка, под которым проходили жерди, свисали окорока, ещё что-то… Кончался февраль, а кладовая выглядела весьма солидно.
— Ещё в августе начали запасаться, — с гордостью ответила на мой невысказанный вопрос Ленка. — Борис этому большое внимание уделял.
— Не исключено, что со мной так сытно не будет, — мельком заметил я.
— Да господи… — с непонятной интонацией повела плечами Ленка. И вдруг добавила: — Мы все ждали, что ты вернёшься. Поэтому и уговорили Бориса, чтобы отпустил Вадима.

* * *

Я снова вышел из пещеры. Ярко сияло солнце, снег сверкал, словно огромная бриллиантовая россыпь. Негры у своих костров казались на нём пятнами грязи.
Вадим и Раде стояли метрах в десяти, за баррикадой. Меня они не слышали, хотя специально не скрывался — и услышал их разговор, точнее — его кусок.
— Не знаю, — Раде повёл плечами. — Мне он не показался. Пацан, как пацан, — он говорил на смеси русского с македонским, кажется, и я его легко понимал.
— Ты не видел, как он фехтует, — равнодушно буркнул Вадим, облокотившийся на верх баррикады. Похоже, мой побратим не был настроен на разговор.
— Я не об этом, — Раде чуть повернулся к нему, — не о фехтовании и не о том, какой он боец. Я о том, какой он князь. Мы ведь должны теперь зависеть от него…
— Какой он князь? — Вадим тоже посмотрел на него. — Ну вот я тебе расскажу, а ты послушай, какой он князь. Прошлой зимой — вот примерно в это же время — получилось так, что Олег влетел в лапы ниггеров. Так они я уж не говорю, что его били. Они ему под левым боком разожгли костёр. Вот ты себе это просто представь, Раде. Они его жгли огнём и спрашивали, где наш лагерь и сколько нас. А он им всё равно ни хрена, — Вадим покачал пальцем перед лицом македонца, — он им ни хрена не сказал. Просто взял и не сказал. Как пионер-герой. Знаешь про таких?
Раде молча царапал пальцем выемку в снежном блоке. Вадим, кажется, почувствовал моё присутствие — оглянулся и, нервно улыбнувшись, махнул рукой:
— Всё спокойно, Олег.
— Я вижу, — флегматично кивнул я. — Только это спокойствие меня не очень-то устраивает.

Я считал слонов — и в нечет и в чёт.
И всё-таки я не уснул,
И тут явился ко мне мой чёрт
И уселся верхом на стул.
И сказал мой чёрт:
— Ну как, старина?
Ну, как же мы порешим?
Подпишем союз — и айда в стремена,
И ещё чуток погрешим!
И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придётся потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом!
…Аллилуйя, аллилуйя,
Аллилуйя (потом!)
Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин,
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все, как один!
И ты поймёшь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь: да!
И вместе со всеми: нет!
И ты будешь волков на земле плодить
И учить их вилять хвостом!
А то, что придётся потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом!
…Аллилуйя, аллилуйя,
Аллилуйя (потом!)
…А что душа? Прошлогодний снег!
А глядишь, пронесёт и так!
В наш атомный век, в наш каменный век
На совесть цена — пятак!
И кому оно нужно, это добро,
Если всем дорога — в золу?!
Так давай же, бери, старина, перо
И — вот здесь — распишись в углу!..
…Тут чёрт потрогал мизинцем бровь
— И придвинул ко мне флакон,
И я спросил его:
— Это кровь?
— Чернила! — ответил он.
— …Аллилуйя, аллилуйя,
— Чернила! — ответил он.

А. Галич

* * *

Я лёг поздно — можно было даже сказать, что уже утро. Поэтому вполне законным было моё возмущение, когда меня начали тормошить — и выяснилось, что всего полседьмого, а проспал я едва полтора часа.
«Начинается, — подумал я. — Водрузил на себя Шапку Мономаха, поздравляю…» Вслух я вежливо спросил:
— Какого чёрта надо?
— Олег, — будил меня Басс, — вставай. Тут к тебе человек приполз.
— Ты что, заболел? — осведомился я, садясь на топчане. Около огня сидел незнакомый мне парнишка… нет, знакомый, только я не помнил, откуда его знаю. Парнишка грел над пламенем руки и улыбался. Лицо слева у него было поморожено.
— Ты меня не помнишь? — спросил он по-немецки. — Я Мюлле. Мюлле Френкель.
— Мюлле! — я почувствовал, что тоже улыбаюсь. — А, конечно, мы же бегали вместе — ты меня обогнал, тогда, ну, на Малее, да!
— Точно, — Мюлле улыбался ещё шире. — Это я.
— Погоди. Постой, — я встал, начал разыскивать в полумраке сапоги-унты. — Что ты здесь делаешь?!
— Я не один, — Мюлле встал и перестал улыбаться. — Меня послал Андерс, наш фюрер. У нас девятнадцать мальчишек, мы ночуем в лесу, километрах в пяти от опушки. Мы готовы вам помочь — ударить утром с тыла по неграм.
— Так, — я затягивал ремни унтов. — Ты шёл один?
— Да, меня никто не заметил, — Мюлле принял из рук Зорки котелок с настоем вереска, кивнул благодарно. — Я немного поморозился, но это ничего… Мы шли мимо на нашу вторую зимовку, на Дунай. Ну и… — он присосался к котелку, потом передохнул и продолжал: — До света я ещё успею вернуться. Что передать фюреру?
— Да что тут… — начал Басс, но я взглянул на него, и он умолк.
— Но это правильно, — согласился я. — Вот что, Мюлле. Допивай — и давай обратно. Во-первых, конечно, поблагодари Андерса за помощь. А во-вторых — во-вторых, когда будете готовы, подайте сигнал.
— У нас есть рог, — торопливо сказал Мюлле, отставив котелок. — Мы затрубим в него перед атакой.
— Да, — кивнул я. — Тогда мы тоже атакуем.
— Негров лучше гнать в ту сторону, — я увидел, что Вадим тоже на ногах. — Там вдоль Марицы идёт овраг, заросший буреломом. Сейчас там доверху снега.
— Я передам, — согласился Мюлле, надвигая капюшон. — Ну, я пойду, а вы готовьтесь.
— Осторожней, — сказал я ему уже в спину. Басс пошёл проводить. Я посмотрел на Вадима и со вздохом продолжал: — Буди остальных. Всех.
— Не выспался? — понимающе спросил он.
— На том свете отосплюсь, — я потянулся за бригантиной.
— А мы на каком? — ошарашил меня вопросом Вадим.
Я не нашёлся, что ответить.

* * *

— Два дубочка вырастали рядом,
Между ними тонковерхая ёлка.
Не два дуба рядом вырастали,
Жили вместе брата два родные…

У Зорки был хороший голос и, по-моему, она сама толком не замечала, что напевает, ровными движениями брусочка песчаника затачивая свою корду. Мне не хотелось останавливать её пение, тем более, что песня по-сербски звучала очень красиво — я невольно и с грустью вспомнил Кристину… Но потом я всё-таки подал голос:
— Можешь не стараться. У меня есть правило: девчонки идут в бой только тогда, когда другого выхода просто нет.
Зорина медленно подняла на меня глаза и свела брови — красивые, длинные и тёмные:
— Что? — прищурила она один глаз. — А ты знаешь, как я стреляю?
— Наверное, хорошо, — я пожал плечами. — Но это ничего не меняет.
Несколько секунд мы мерялись взглядами. Потом Зорина отвела глаза… и я перехватил над плечом, отклонившись, брошенный мне рукоятью в лоб охотничий кинжал.
— Ай-ай, — с насмешкой сказал я, перебрасывая оружие ей обратно. — Вот тут ваша вещь… Пока нас не будет — расспроси о наших правилах кого-нибудь из моих девчонок.
— У тебя гарем? — она убрала кинжал.
— Ну что ты, — улыбнулся я, — мне хватает Танюшки. Кстати, можешь как раз с ней и поговорить.
Повернувшись спиной, я зашагал к мальчишкам, скопившимся у баррикады, но через два шага повернулся и добавил:
— А поёшь ты очень хорошо.
Я ещё издалека заметил, что на меня смотрит Раде. И, когда я подошёл к мальчишкам, он без насмешки сказал:
— На твоём месте я бы поостерёгся теперь, чтобы она не зарезала тебя ночью.
Я промолчал, натягивая на левую руку крагу. Куртки на мне не было, на плечи поверх бригантины, надетой на летнюю кожу, был наброшен меховой плащ. Справа от меня Игорь Басаргин, положив палаш на баррикаду, задумчиво рассматривал блик на его лезвии. Потом искоса глянул на меня и вдруг сказал:
— Дарю вам с Танюшкой. Слушай.

Во сне и наяву, едва глаза закрою —
Пульсируют, стучат два сердца, два птенца…
С тобой я танцевал под солнечной страною,
Но всё-таки — увы! — не различил лица…
Слепил полярный день истомою полночной,
Сверкая, падал снег, и музыка лилась…
Во сне и наяву мы танцевали молча —
Сначала в первый раз. Потом в последний раз…
Покуда два птенца, крича, рвались друг к другу,
Мы, крепко обнявшись, кружили над землёй.
С тобой я танцевал под солнечную вьюгу…
Во сне и наяву там ты была со мной…
Покуда длился танец, покуда мы молчали,
Покуда длился день, и ночь, и явь, и сон —
Два выросших птенца с окрепшими крылами
Рванулись в вышину. Под синий небосклон…

— Спасибо, — я пожал его локоть.
Впереди, на опушке леса, тяжело, длинногласно и мощно взревел рог.

* * *

Мы не бежали в атаку. Это было не нужно. Дело в том, что у негров просто не было выхода: бежать (только в сторону Марицы) или драться. В первом случае они попадали в овраг. Во втором — всё равно будут наши, так зачем спешить?
Негры выбрали второе. Их всё-таки было втрое больше, чем нас, а то даже и более сильный перевес. Они явно собирались прорваться в лес и столкнулись с мгновенно сплотившимися немцами.
— Поскорей, — довольно громко окликнул я своих, выхватывая дагу левой и переходя на трусцу; хорошо, что снег тут был почти везде утоптан. Слева от меня с равнодушным лицом бежал Вадим, в левой руке покачивался отпущенный до колена кистень. Я покосился направо с внезапно вспыхнувшей иррациональной надеждой увидеть Сергея, но там бежал Олег Крыгин — шпага лежала на плече, в левой руке тоже была дага.
Ну что ж. И это неплохо.
Негры не смогли пробиться. Не успели. Мы набежали на них сзади, как вторая половинка сжимающихся тисков…
…Толла чёрной молнией улетела в сторону, в снег, от удара моей даги. Палаш ушёл куда-то сбоку от щита, в мягкое; я перехватил дагой широкое лезвие ассегая — стоп! Получай — пинок между ног… Ятаган скользнул по оплечью бригантины, я отрубил чёрную руку пониже локтя, крутнулся волчком в снегу, подсекая ноги в меховых обмотках… Дага ударилась в твёрдую кожу щита, из-под которого коротко высунулся ассегай — мне в пах! Я изогнулся, уходя от укола, пригнулся — над головой пронзительно свистнул ятаган. Ударив в щит спиной, я над плечом выбросил назад дагу — попал! Перескочил через тело, наступив на щит, и увидел впереди ещё одно знакомое лицо, даже имя вспомнил — Ханзен, боксёр, спарринг-партнёр Сергея!
Всё, кажется… Ханзен, отдуваясь, вытирал кровь с палаша и улыбался. Я подошёл к нему, и мы пожали друг другу руки…
…До оврага не добежал никто из негров. Их трупы лежали кучно на месте схватки и отдельными пятнами — километра на полтора в сторону Марицы.
Меня это мало интересовало. Убитых в моём отряде не было, но Боже ранили ятаганом в левое плечо, а Вадиму рассекли левое бедро ассегаем, и он несусветно ругался, сидя на окровавленном снегу, пока Ирка бинтовала ему рану, что-то добродушно и спокойно приговаривая. У Андерса тоже были раненые, а сам он подошёл ко мне.
— Помнишь, как мы фехтовали? — весело спросил он. Лицо немца с нашей последней встречи изменилось — на подбородке, там, куда я когда-то попал ему во время поединка концом палаша, белел широкий шрам, явно от толлы.
— Помню, — подтвердил я, и мы, поддавшись внезапному порыву, обнялись. — Спасибо за помощь!
— Брось, пустое, — отмахнулся он. — Как бы это я шёл мимо и не помог — даже незнакомому, а уж тебе…
— Будет нужда, окажусь под рукой — любая помощь в любое время года и суток, — пообещал я…
…В лагере негров мы нашли останки наших убитых — ещё не доели, сволочи. К их несчастью, среди негров оставались живые — с десяток — и мы честно поделили их с немцами.
— Оставьте мне там одного, — попросил я, направляясь к Танюшке, которая только-только закончила разговаривать с немецкими девчонками — они тоже не участвовали в бою. Танюшка выглядела мрачной. — Что случилось? — я приобнял девчонку и, зубами сдёрнув крагу, глухо зарычал, делая вид, что треплю её.
— Не дурачься, — попросила Танюшка печально. — Знаешь, Марьяту убили.
— Марьяту? — переспросил я.
— Ту венгерку, с которой я выступала тогда… В сентябре, в Югославии. Жалко…
— Иди, Тань… — я подтолкнул её в спину. — Я скоро приду, иди…
…Вопли от того места, где находились негры, ещё не утихли. Если честно, я попросил «оставить» мне одного в шутку. Когда я подошёл, Арнис, используя метательный нож, методично потрошил негра, которого держали Андрюшка Соколов и Видов. Негр не кричал — он дёргался всем телом и икал, перекосив рот и выкатив глаза. Арнис аккуратно раскладывал на мгновенно тающем снегу петли кишок, по временам вороша их ножом.
— Ну-ка, отойди, — Ясо чуть отстранил Арниса и, встав над негром, приспустил штаны. Весело посвистывая, он начал мочиться в распоротый живот; послышался смех.
— Эй, ты мне руку обоссал! — заорал Арнис.
Я поднял глаза к небу и начал смотреть в солнце.

* * *

— Олег, Олег, подъём!
Господи.
— Олег, подъём!!!
Да когда же это кончится?!
— Вставай, Олег!!!
Трубы Судного Дня.
— Да вставай же, урод!!!
Это уже лишнее… Не открывая глаз, я сообщил:
— Басс, я не просто не выспался. Я страшно не выспался. Если я открою глаза, я тебя убью. Подумай, прежде чем продолжать меня будить.
Вместо сколько-нибудь логичного ответа мне в разрез спальника запихали комок снега.
Я не дрогнул. Я даже глаз не открыл, хотя снег немедленно подтаял и противно скользнул куда-то под бок, где продолжал расплываться холодными струйками. Вместо воплей и ругательств я вздохнул и сказал:
— Если ты побежишь достаточно быстро — то проживёшь ещё около часа.
— Олег, — это был голос Таньки, — на берег выбросило корабль.

* * *

Странно, но я узнал корабль сразу. Дело в том, что дома у меня лежал (да, собственно, и лежит) набор открыток «История корабля», и там был точно такой. Когг, вспомнил я название. Мачту, скорее всего, снесло, корабль лежал на боку, но вроде бы был цел — в смысле, без проломов и трещин, даже бушприт не обломлен и площадка на корме — не повреждена. Палуба — а её тоже было хорошо видно — застыла подтёками льда, но и на ней не замечалось следов катастрофы. Когг имел длину метров двадцать. Не из самых больших.
— Сбылась мечта Сани, у нас есть корабль, — сказал Вадим.
— Мда, — согласился я. Мы все — даже часовые — стояли на берегу, рассматривая судно. Басс оживлённо рассказывал, как они с Иваном, бродя по берегу в поисках плавника, увидели это чудо на отмели и в сумерках спорили, кит это или спятивший плезиозавр. Почему-то никто не спешил лезть на корабль… и я понял — почему.
Одно дело — увидеть убитых в бою. Другое — утонувших… или замёрзших.
Я глубоко вздохнул и направился к кораблю первым…
…Доски покрывал лёд, но, ставя ноги на выступы и пользуясь дагой, я влез до носового люка, с которого была сорвана крышка, и заглянуло внутрь. Трюм был пуст и достаточно светел — свет падал ещё и через кормовой люк. Плескалась чёрная вода, слившаяся к борту и не успевшая взяться льдом. «Гуммп!» — ухнуло эхо от сорвавшейся под моей рукой сосульки, разбежались волны. Тень задвигалась по воде, и в кормовой люк свесился Арнис.
— Никого? — спросил он, вновь пробудив эхо. Я помотал головой и, ставя ноги на фальшборт, пошёл на корму, даже отсюда видя, что дверь в кормовую каюту цела. Арнис уже лез к ней. Ясо окликнул нас откуда-то из-за кормы:
— Руль сломан у основания!
— Ясно, — буркнул Арнис. — Им сломало руль, начало кидать и, наверное, переломило мачту. А самих смыло или убило и смыло.
— Корабль-то цел, — возразил я, становясь ногой в подставленное Арнисом «стремя» из ладоней. — Не упадёшь?.. Могли остаться люди в каюте… Аап!
Я поставил ногу в упор на косяк, другую — в притолоку. Потолкал дверь, но она то ли разбухла, то ли примёрзла.
— Валенок, — сказал снизу Арнис, — она же наружу открывается.
Мысленно я сплюнул. Конечно, наружу, чтобы даже в самый свирепый шторм не распахнуло… Извернувшись, я поддел дверь метательным ножом, и она отвалилась, едва не сбросив меня и не прибив Арниса. Он промолчал, но очень выразительно.
— Эй, ты куда полез?! — забеспокоилась Танюшка.
— Внутрь, — коротко ответил я, разглядывая вделанные в пол и стены стол, скамьи, лавки у стен, сундук, какое-то мокрое барахло… У самой двери висели, за что-то зацепившись, часы. Блестел браслет, под стеклом стояла вода, я не мог разобрать, что это за марка и сколько на них времени.
— Тут часы, — сообщил я Арнису. — И пусто. Сундук, правда, какой-то… А, спрыгну, — решился я, — нам его всё равно обживать!
Я сел на край люка, спустив внутрь ноги. До стенки, ставшей полом, было метра два, а любви к высоте у меня в последнее время не прибавилось. Я чертыхнулся для бодрости и соскочил, примериваясь на сундук.
Попал. Вот только сундук оказался скользким, ноги поехали — и я сел. На угол. Не копчиком, но достаточно хорошо, поэтому секунд десять в непонятках тупо созерцал, занятый своими ощущениями, человеческую кисть с обломанными ногтями, торчащую из мокрого барахла.
— Эй, тут люди! — закричал я наконец…
…Ребят было двое, и я сперва подумал, что они мертвы. Очевидно стараясь согреться, они обняли друг друга — и так застыли, причём лица и руки имели оттенок снега в лунную ночь, а одежду схватил лёд. Мы и доставать-то их стали только потому, что вроде бы неудобно оставлять людей непохороненными. Поэтому все отшатнулись, а часть девчонок завизжала, когда мы уложили «трупы» на снег у кромки прибоя — а один из них открыл глаза со смёрзшимися ресницами и обвёл нас бессмысленным, но живым взглядом.

* * *

Старший из мальчишек так в себя и не пришёл, но Ингрид после двух часов возни авторитетно заявила, что теперь он просто спит, мы сумели его напоить малиновым настоем и, закутав в шкуры, оставили у костра.
Младший — тот, который открывал глаза — к вечеру оклемался настолько, что смог поесть и говорить внятно. Правда, несколько раз он, отворачиваясь, начинал плакать, и над этими слезами смеяться не хотелось, потому что было ясно — они не от духовной слабости. Мы деликатно пережидали эти истерические приступы и постепенно вникли в суть рассказа Анри Пюто — так звали тринадцатилетнего пацана-бельгийца…
…Сам Анри был в этом мире относительным новичком. В числе десятка других мальчишек и девчонок из Бельгии он попал сюда в августе. Им повезло — они сразу столкнулись с голландским (в основе своей) отрядом Пита деГрелле и присоединились к нему. Голландцы достраивали когг, намереваясь до зимы успеть на побережье Португалии и зазимовать там, чтобы весной плыть в Австралию — просто так, низачем.
Сначала плавание проходило удачно. Но в декабре на уже вполне обустроенную стоянку напали негры (мне вспомнился Крит, и я, оглядев своих «старичков», по их лицам понял, что и они вспоминают то же), и отряду пришлось поспешно бежать в Атлантику, где они попали в ураган и были выброшены на побережье Африки. Негры напали вторично. В схватке погиб деГрелле, который, как и подобает вождю, защищал тех, кто пытался спустить на воду когг. Когда это удалось, в Средиземное море ушли всего восемь человек — явно недостаточно для того, чтобы управлять коггом в бурю. А бури не заставили себя ждать… Последняя, окончившаяся вчера, была страшной. Анри мало что помнил — ему ещё до этого так рассекло руки вантами, что он был совершенно беспомощен и сидел в кормовой каюте, мучаясь ожиданием и слушая рёв урагана, сквозь который по временам доносились крики… Потом в каюту ворвался Михель ванСпрэг, запер за собой дверь и сказал Анри: «Всё. Руль полетел, и мы одни.» Дальше — вообще яма, провал. Анри только помнил, как его страшно швыряло в темноте, и ещё как он ждал, какой удар окажется последним, но почему-то удары были не такими уж и сильными… Тут Анри снова разревелся, а мы поняли, что Михель просто закрывал младшего пацана собой…
Когг строили прочно. Он выдержал, и я подумал, что, спрячься они в самом начале все в каюте — живы были бы восемь, а не двое. Но просто так спрятаться и ждать покорно — этого они не могли. И мы не смогли бы… Когда борешься — умирать не так страшно.
— Не плачь, не плачь, — Ингрид поерошила волосы бельгийца. — Михель будет жив, он отоспится и придёт в себя. а уж с тобой-то и точно всё в порядке.
Девчонкам — дай только поутешать… Меня это уже не интересовало, и я, показав глазами на выход Джеку, выбрался из пещеры.
Под луной синели снега. Слышно было, как над входом посвистывает и хрустит снегом Видов — он стоял на часах.
— Джек, — негромко спросил я, — ты ведь ходил на кораблях? — он кивнул. — Этот парень, Михель — тоже…
— Иван почти четыре года занимался в парусной секции, — добавил Джек. — Если ты о когге, то его можно привести в порядок и даже спустить на воду. С меньшими силами, чем у нас.
— Насколько я помню, у пиратов капитан вовсе не обязан разбираться в морском деле, — я посмотрел на чернеющую кромку леса, — кораблём заправлял штурман, а капитан только водил людей в бой…
— Хочешь отправиться в плавание? — напрямую спросил Джек. Я пожал плечами:
— Почему бы и нет? весной…
— До весны его можно починить полностью, — Джек тоже взглянул туда же. — Да там всех дел — новая мачта и перо руля. Ну и мелкий ремонт… Но на таком корабле можно ходить только в ветер…
— Слушай, — я уже не обращал внимания на то, что он говорит, — а что такое Пацифида? — Джек умолк и внимательно посмотрел на меня. — Ну чего? Я это слово несколько раз встречал в дневнике, который мне Тезис дал, помнишь? Это что так называется?
— То, — буркнул Джек. — В этом мире у Австралии нет северной части — полуостровов Кейп Йорк и Арнемленд… Ты себе карту Тихого океана представляешь?
— Да, и неплохо, — кивнул я.
— Ну вот… Представь себе, что на месте Новой Гвинеи, Микронезии, Полинезии — ну, всяких там Самоа, Тонга, Науру, Фиджи — короче, от Южного Тропика почти до Северного и от Филиппин до где-то 120-го меридиана — лежит здоровенный континент с три Австралии размером. Это и есть Пацифида.
Кажется, Джек ожидал, что я удивлюсь. Но я, как следует поразмыслив, деловито спросил:
— Ты там был?
Невозмутимое обычно лицо англичанина вдруг стало сердитым.
— Мы с Вальдером четыре года назад… нет, больше… Джек потёр переносицу. — Да, побольше… Мы полтора месяца ходили тогда вдоль побережья. Так и не высадились, ушли в сторону Вьетнама.
— Что так? — я спросил без насмешки, но Джек вновь сердито покосился на меня:
— А ты знаешь, что такое эта Пацифида?! Джунгли, деревья — до небес, всё это переплетено лианами и закутано туманом, а сверху постоянно льёт. Не дождь, а конденсат, потому что влажность больше ста процентов. Звуки такие слышатся, что даже на корабле страшно…
— Этот парень, Лотар Брюннер, прошёл Пацифиду с юго-востока на северо-запад, — задумчиво сказал я. Джек дёрнул плечом:
— Я не говорю, что это вообще невозможно. Я говорю только, что мы этого не сделали.
— И ты этим недоволен, — заключил я. На этот раз Джек отреагировал спокойно:
— Да. Недоволен.
— Потому что ты чокнутый, — проницательно добавил я.
— Да. Потому что чокнутый. Вальдер был недостаточно чокнутым, чтобы погнать своих людей туда.
— Он ведь всё равно погиб, а? — я скомкал плотный снежок, несколько раз подкинул его в руке. — Так что мы теряем?
— Конкретней, — потребовал Джек.
— Смотри сам, — я перекатил снеговой шарик с ладони на тыльную сторону руки и обратно. — Я хочу отправиться — может быть, даже этим летом, но точно пока не знаю — на запад. Часть наших пройдёт насквозь Северную Америку. Остальные на корабле обогнут её с юга…
— Тут нет Южной Америки, — добавил Джек. — Весь бассейн амазонки — морской пролив… А там, где Аргентина, юг Бразилии, Чили, прочее всё — большой остров.
— Это не важно, — поморщился я. — Дальше так же поступим с Пацифидой. Часть идёт вокруг на корабле, остальные — пешком по континенту. И вернёмся в Европу через Дальний Восток и Сибирь.
Глаза Джека стали ещё больше, чем обычно, уже после объяснения насчёт Пацифиды. Когда я закончил, он вдруг крепко выругался по-английски.
— Я ожидал более взвешенного и профессионального суждения, — заметил я.
— Чёрт побери! — уже по-русски определил Джек. — Ты сумасшедший! — он резко отвернулся и зашагал ко входу в пещеру. На полпути оглянулся и ещё более убеждённо повторил: — Ты сумасшедший!
Ему оставалось два или три шага до полога из шкур, когда я окликнул его:
— Эй! — и бросил снежок.
Поворачиваясь, Джек, ещё не глядя, поймал снежок неуловимым движением левой руки.
— Если честно, — сказал он, — я до сих пор чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что мы тогда не попробовали Пацифиду на зуб, Олег. А терять мне нечего…

Одинокая птица над полем кружит…
Догоревшее солнце уходит с небес…
…Если шкура сера и клыки что ножи —
Не зови меня волком, стремящимся в лес.

Лопоухий щенок любит вкус молока,
А не крови, бегущей из порванных жил.
Если вздыблена шерсть, если страшен оскал —
Расспроси-ка меня ты сперва, как я жил?

Я в кромешной ночи, как в пучине, тонул,
Забывая, каков над землёй небосвод!
Там я собственной крови досыта хлебнул —
До чужой лишь потом докатился черёд…

Я сидел на цепи, я в капкан попадал —
Но к ярму привыкать не хотел и не мог!
И ошейника нет, чтобы я не сломал
И цепи, чтобы мой задержала рывок!

Я бояться отвык голубого клинка
Или пули в упор, за четыре шага.
Я боюсь одного: умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага!..

…Вот бы где-нибудь в доме светил огонёк.
Вот бы кто-нибудь ждал меня — там, вдалеке…
Я бы спрятал клыки, я б улёгся у ног,
Я б тихонько притронулся к детской щеке,

Я бы верно служил, я б хранил и берёг —
Просто так, за любовь! — улыбнувшихся мне…
Но не ждут. И чудовищно путь одинок.
И охота завыть, вскинув морду к луне…

Игорь Басаргин.

— Вопрос: зачем? — Вадим потянулся. Я подбросил в огонь охапку хвороста, поворошил угли палкой и только после этого ответил:
— Ответ: низачем. Как говорит наш общий друг Лаури — просто потому что интересно.
Вадим несколько секунд обдумывал сказанное, потом признал:
— Веская причина… Ну что ж, как я понимаю, мы теперь займёмся плотницкими работами? Всегда терпеть этого не мог.
— Нет, погодите, — Джек поднял голову от скрещённых под ней рук. — Прежде чем заняться работами, нужно придумать кораблю название и поднять флаг.
— У него есть название, — напомнил я. — «Нидерланд». Так на корме написано.
— Нет, — Джек покачал головой, — название нужно новое, раз корабль потерпел крушение.
Мы с Вадимом переглянулись, и он пожал плечами:
— Ну что же… Я, кстати, давно хотел, чтобы у нас был свой флаг. Чем мы хуже Борислава?

* * *

— «Морж», — сказал Вадим.
— О господи, — выдохнул я обречённо.
За последние сорок минут я выслушал около полусотни названий для когга — от элементарного «Быстрый», предложенного Серёжкой Лукьяненко, до совершенно серьёзно выдвинутого Андреем Соколовым «Крылатый мститель». (С отчаянья я чуть не принял «Быстрого»…) Ещё меня до глубины души потрясла всеобъемлющесть мировой классической приключенческой литературы. Так, Ясо предложил «Испаньонлу», а Анри — «Дункан».
Теперь вот «Морж». Корабль старого Флинта. Приехали.
Самому мне в голову вообще ничего не приходило. Я выслушивал предложения, меланхолично разглаживая на коленях часть большого — метр на два — льняного куска бело-серого цвета, который, как мне объяснил Анри, предназначался для запасного флага. И думал, что бы на нём изобразить.
Соображений на этот счёт было не густо.
— «Секрет».
Наступила тишина. Я поднял глаза.
— «Секрет», — повторила Танюшка. — Так назывался бриг Артура Грея в «Алых парусах».
— Чушь какая-то, — буркнул Арнис. Но его никто не поддержал. Все молчали и моргали, вслушиваясь в это слово.
Секрет. Сек-рет. Секрет…
— И песня такая есть, — приободрённая этим молчанием, продолжила Танька. И пропела своим красивым голосом: — Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании, для скромной такой компании огромный такой секрет!.. Красиво же!
— Точно, — сказал Вадим. — «Секрет» — это здорово.
— Только не просто «Секрет»! — я вскинулся, внезапно озарённый. — А… а «Большой Секрет!»
— Он же небольшой, — с сомнением сказал Боже. — В смысле — корабль…
— Да дело не в том, что… — я непривычно для себя запутался в объяснении и разозлился на себя за это неожиданно косноязычие. — Ну, не в размерах, а в том, что большой секрет — для нас! Ясно?!
И неожиданно до меня дошло — они поняли.
И я заулыбался в ответ на это понимание — широко и облегчённо… И внезапно мне в голову пришла ещё одна мысль — мысль о рисунке на флаге. Шальная. Странная. И даже… даже страшная. Но в то же время — невероятно чарующая и привлекательная.
— Ребята, — я провёл ладонью по ткани. — Насчёт флага. Я, кажется, придумал.

Он пришёл в этот дом,
И сказал эту речь.
И сушил над огнём
Плащ, что сбросил он с плеч.
А потом у огня
Пел он всех веселей…
…Он пришёл в этот дом,
Чтобы встретить друзей…

Английская баллада XII века (отрывок)

… - Да ты совсем ку-ку! Свастика!
Как ни странно, но активней всех сопротивлялся нововведению Андрей. Остальные в основном были просто удивлены, а кое-кто (я заметил) явно одобрил мой план нанести на флаг алую свастику с закруглёнными лопастями — знак с рукояти моего палаша.
— Если кто-то не знает, — вдруг вмешался Джек, всё это время сидевший в своей излюбленной позе: нога на ногу, ладонь на колене, — то я сообщаю: свастика — это символ солнечного света и добра. А что до нацистов… Понимаете, сами по себе символы не несут добра или зла. У них есть лишь форма и смысл, а моральными критериями их наделяют люди… Для тупых, — он улыбнулся, — объясняю: свастика красива, а нам под ней достаточно не совершать мерзостей, и всё будет в порядке.
На какое-то время настала тишина. Потом Вадим махнул рукой:
— Рисуй!
— Дай лучше я, — предложил Олег Крыгин.

* * *

Вообще говоря, я был согласен с Вадимом насчёт того, что плотничать — занятие довольно мерзкое. Но большинство наших, как ни странно, моих антипатий не разделяли, и мне уже очень скоро пришлось довольно близко познакомиться с тем, что такое трудовой энтузиазм масс.

Вспоминаем ремесло предков…  

Буквально на следующий день после нашего разговора о названии, флаге и прочем, началась весна. Классическая южная. Ночью нас всех разбудил страшенный грохот — на Марице взорвало лёд. Уже днём из пещеры было страшно выйти — в пойму реки с воем и рёвом неслись потоки, равнина до самого леса превратилась в разлив за два-три часа. Арнис с Олегом Крыгиным, ушедшие с утра на охоту, возвращались уже по пояс в воде. Через два дня всё вокруг кишело птицей, сводившей нас с ума своим гамом, а по гряде — километрах в четырёх на север от пещеры — шли и шли стада копытных. По склонам гряды трусили серые, исхудавшие за зиму, стаи волков. Какой-то самодовольный — хотя тоже тощий — медведь под наш хохот и вопли проплыл мимо на здоровенном выворотне, сидя на его «носу» со сложенными на животе лапами. Вадим пошутил, что теперь остаётся увидеть только Деда Мазая, эвакуирующего зайцев.
Деда Мазая мы не увидели, зато здорово побеспокоились — не снесло ли наш когг к чёрту в Средиземку. Выяснилось, что нет, и очень скоро я уже почти огорчился, что он уцелел.
Плотник-то из меня был никакой, это да. Но выяснилось, что для спуска когга на воду нужно копать котлован с отводным каналом.
Естественно, для этого нельзя было отвлекать квалифицированную рабочую силу. И так же естественно, что копать котлован пришлось неквалифицированным нам.
Это было убийство. Правда, песок сам по себе не промёрз и копался легко. Но копать его деревянной лопатой — это совершенно новое ощущение. я думал, что набить мне на руках мозоли — это задача практически невозможная. Конечно, таких мозолей, как у Лаури от весла, у меня не было, но попробуйте несколько лет подряд постоянно держать в руке шпагу и убедитесь, что даже уголь, положенный на ладонь, вас не сразу обожжёт…
Мозоли появились к вечеру первого дня.
Утром второго дня я подумал, что весьма опрометчиво назвал когг «маленьким». Вы не пробовали вырыть» окопчик» для автопоезда КаМАЗ самодельной деревянной лопатой?
Не пробуйте. Это долгий и трудный подвиг идиота. Даже если идиотов несколько.
Наши «корабелы» офигели от радости при виде новой игрушки. Михель ещё не оклемался толком, но всё равно притаскивался на откос, сидел на солнце и временами пытался отдавать распоряжения, из-за чего Иван начинал с ним спорить — сперва тихо и робко, но постепенно переходя на повышенные тона и взаимные обвинения, в результате чего разнимать их приходилось Джеку. Уж он-то самообладания не терял.
Помимо рытья котлована приходилось ещё работать по мелочам — например, притащить из леса мачтовую сосну, и ещё одну, из которой начали вытёсывать новое перо руля. Для поддержания бодрости духа я пытался ощутить себя Петром I на Воронежских верфях. Членушки, не получалось. В голову лез только Федька-Умойся-Грязью из романа «Пётр I», подневольно пахавший на строительстве Санкт-Петербурга.
Вечером я валился в спальник, как подрубленный. Это был плюс…
…Работы кончились на шестой день после их начала. На этот раз около котлована, в котором лежал когг, собрались все. Было солнечно, довольно тепло и вообще очень, как бы сказать, весенне; продолжали орать птицы. Несколько человек — я на этот раз был свободен — под руководством Джека раскапывали перемычку.
— Ой, я чего-то волнуюсь, — призналась Ленка.
— Тебе-то чего волноваться? — осведомилась Ирка. Разговор девчонок продолжения не имел — наши «чернорабочие» брызнули в стороны, и в котлован как-то сразу хлынула, неся с собой плитки льда, зеленоватая вода Средиземки.
Джек, весело дыша, подошёл ко мне. Я впервые видел у англичанина на лице такую улыбку и, внезапно испытав острый прилив дружеских чувство, обнял его за плечи:
— Доволен, Путешественник?
— Он ещё должен подняться, — Джек озабоченно следил за тем, как вода заполняет котлован, а когг уже начинает покачиваться.
— Поднимется, — карие глаза Ивана тоже весело блестели, — всё правильно сделано… Смотрите, начинает вставать!
Действительно, мачта, почти лежавшая на песке, отчётливо пошла вверх. И, не успел я отметить этот факт, как когг вдруг резко рванулся на днище, мачта описала дугу… и корабль встал на дне всё ещё продолжающего заполняться водоёма, поднимаясь вместе с водой.
Крепкий. Крутобокий. Наш собственный.
Дружным воплем радости разметало и закружило птиц. В воздух полетели не только головные уборы, но ещё краги, а следом — Джек, Иван и даже Михель, которого качали очень аккуратно, но с энтузиазмом. Олег Крыгин добрался до кормы, закрытой плетёнкой, а Ленка, прицелившись, с истошным воплем метнула в борт глиняный сосуд с заранее приготовленным пойлом из каких-то ягод, заорав:
— Нарекаю тебя — «Большой Секрет»!
Олег сбросил щит-плетёнку, открывая им самим вырезанные из бука и прибитые на корму буквы названия. Потом, переваливаясь по ходящей под ногами палубе, пошёл к мачте и взялся за фал. Значительно посмотрел на нас.
— Тихо! — заорал я. — Да тихо же! — и, подтянувшись, выхватил из ножен палаш, отдавая салют.
Вразнобой, но решительно засверкали обнажаемые клинки. Олег, вскинув лицо вверх, вздохнул (видно было, как резко поднялась и опустилась его грудь) и начал медленно перебирать фал руками.
Вверх поползло белое полотнище с алым разрывчатым колесом свастики. И я почти не удивился, услышав сильный, звонкий и торжественный голос Игорька Басаргина:

— Торопится время, бежит, как песок…
Незваная Гостья спешит на порог.
Мороз обрывает с деревьев наряд,
Но новые листья из почек глядят!

И я, уже не прислушиваясь ни к чему и не обращая ни на что внимания, подхватил, задыхаясь от странного чувства, неожиданно стеклянным голосом:

— Доколе другим улыбнётся заря —
Незваная Гостья, ликуешь ты зря!
Доколе к устам приникают уста —
Над жизнью тебе не видать торжества!

И только краем уха уловил — поют все.

* * *

— Олег, проснись!
— Гос-по-ди-и!!! — заорал я, вскакивая. — Да как же вы мне надоели!!!
Вокруг поднялись несколько голов. Физиономии были недовольными.
— Ты чего орёшь? — спросила голова Андрюшки Соколова, прежде чем рухнуть обратно.
Снаружи, кажется, было ещё почти темно. Меня будил Ясо. Волосы у него мокро блестели. Он что-то начал говорить, но от волнения по-гречески, и я уловил только «море», «доска», «человек»…
— Да погоди, погоди! — я дёрнул его за рукав. — Что случилось?!
— Я же говорю! — он изумлённо заморгал, потом хлопнул себя по лбу: — А, да… Доску, доску прибило к берегу, а к ней парень привязан, мы с Арнисом за ним в воду лазали… Он что-то важное сказать хочет. И, кажется, он русский.
— Да хоть немецкий, — я начал влезать в штаны. — Вы почему его сюда-то не принесли, умники?!
— Он умирает, князь, — серьёзно и печально сказал Ясо…
…Удивительно было не то, что парень умирал. Удивительно было, что он до сих пор жил. Не знаю, сколько его носило в, мягко сказать, прохладной мартовской воде, но она обкатала его, словно камень-гальку. Я никогда не видел у человека такого гладкого и синего тела, словно разбухшего изнутри, в которое врезались витки верёвок, надёжно притянувшие его к доске. Он сам себя привязал к этому широкому и длинному куску, или кто-то постарался, но сделали это умело. Рослый, широкоплечий мальчишка был, кажется, моим ровесником. Длинные русые волосы смёрзлись в сосульки.
А слева в боку торчала рукоять глубоко вошедшей толлы. Арнис как раз резал верёвки, когда мы подбежали.
Я помог перевернуть парня. Холодно ему, кажется, уже не было, но глаза в стрелках слипшихся ресниц смотрели неожиданно ясно и были похожи на кристаллы чистого льда.
— Потерпи, — сказал я, — мы сейчас тебя перетащим…
— Не надо, — он правда говорил по-русски. — Мне уже не помочь… я себя не чувствую… два дня на доске… Мне нужен князь Олег.
— Олег — это я, — я наклонился к нему. — Кто послал тебя?
— Ты не знаешь его… это князь острова Змеиный Ярослав… — мальчишка смотрел, не отрываясь, мне в лицо. — Я плыл на нашей второй ладье, но в устье Дуная негры напали с лодок… Нам рассказал о тебе Тиль…
— Тиль ван дер Бок? — спросил я. Мальчишка с трудом наклонил голову.
— Да… он просил, чтобы вы пришли на помощь… ради того случая, когда он помог в Карпатах… он будет ждать на Змеином… Ниггеры рвутся на Кавказ… остановить… помоги остановить… я выполнил свой долг… я… умираю… Олег, пожалуйста… встань… встань с нами…
Он выдохнул и вытянулся на доске.
Положив ему на лицо ладонь, я закрыл мёртвому глаза. Потом поднялся и, посмотрев на Ясо и Арниса, сказал:
— Похоже, плавание на запад откладывается. У нас появились срочные дела в другой стороне.

Ходит Времечко, чешет темечко:
«О-хо-хонюшки — во дела!»
А за Времечком, сплюнув семечко,
Вышел Смертушка, сукин сын.
А за Смертушкой — враз три ветрушка.
Старший — страшненький, морда зла.
Средний — лихонький, да нелёгонький.
Младший — тихонький, вьюн-пустынь.
Юбка чёрная колыхнётся —
Старший-страшненький улыбнётся.
Юбка красная пролетит —
Средний-лихонький просвистит.
Юбка белая — что крыло…
Знать, и младшего понесло…
Как за пазуху старший сунется —
Мужик к вечеру окочурится.
Средний дых зажмёт —
К утру сын помрёт.
Младший вьюнется по грудям —
Дочка скурвится ко блядям.
Никуда-то от них ты не денешься,
Не заслонишься, не развстренешься…
Хоть бы Смертушка поспешал!
Ждать — не прятаться, звать — не свататься,
Нараспах душа — ни гроша!..
…Ходит Смертушка, ищет хлебушка,
Сеет ветрушки про запас.
На приступочке у простеночка
Встало Времечко — чёрный глаз!

Игорь Басаргин

РАССКАЗ 14
Радость ножа

О да! Мы из расы
Завоевателей древних!
Н.Гумилёв

* * *

На южное побережье Чёрного Моря вновь пришла ранняя весна. Северней всё ещё трещали морозы в занесённых снегом лесах, а тут суровые скалы покрыла розовая пена цветущих миндальных рощ, вьющиеся потоки зелени свешивались в ущелья и весело гремели сбросившие уже весенний излишек воды стремительные каскады.
В виду берега ходко двигались четыре корабля. Разные, но держащиеся плотной кучкой, чем-то напоминавшие компанию хорошо сдружившихся людей.
Слева-справа и чуть впереди стремительно бежали под парусами два похожих корабля, узких, длинных, напоминавших мечи. Правый нёс чёрный парус и носовое украшение в виде улыбающейся акульей морды. У левого парус был белый, с большим алым прямым крестом, а на носу — голова дракона.
Между ними и чуть позади держался немного похожий — только пошире — корабль под алым, расшитым золотыми ромбами поверху и понизу, парусом, с высоким резным носом. А за ним шёл широкобортый, под белым парусом, высокий когг, мачту которого украшал белый флаг с алой скруглённой свастикой.

„Большой Секрет“  

Попутный ветер подгонял корабли, давая людям на них отдых, похожий на скуку.
Дружины морских ярлов — ярла Скалы Лаури и ярла острова Терсхеллинг Тиля — вместе с дружиной князя острова Змеиный Ярослава и вольного князя Олега вошли в Чёрное море в поисках приключений, чести и славы.

Спроси у жизни строгой —
Какой идти дорогой?
Куда по свету белому отправиться с утра?
Иди за солнцем
Следом,
Хоть этот путь неведом,
Спеши, мой друг, всегда иди
Дорогою добра…

Забудь свои заботы,
Падения и взлёты,
Не хнычь, когда судьба себя ведёт, не как сестра…
Но если с другом
Худо,
Не уповай на чудо,
Спеши к нему, всегда иди
Дорогою добра…

Ах, сколько будет разных
Сомнений и соблазнов…
Не забывай, что это жизнь — не детская игра…
Ты прочь гони
Соблазны,
Усвой закон негласный:
Иди, мой друг, всегда иди
Дорогою добра…

Юрий Энтин

* * *

Год прошёл. Год целый, а я всё ещё нет-нет, да и ищу взглядом Сергея… или Андрюшку… Да и то, что Сани нет рядом — тоже странно. И к новым лицам за три месяца я так и не привык. А надо. надо, надо, надо — они теперь члены моей семьи, моё племя, я в ответе за них.
Вдвойне в ответе — потому что они сами позвали меня.
А из наших двадцати семи осталось девятеро. Со мной девятеро. Такая вот… арифметика.
Странно. Больше всего я тосковал по Сергею. На острове — не тосковал, а последние месяцы временами — до взвоя мне его не хватало…
— Господи, как же мне погано.
Это подошёл Вадим. Его явно тошнило снова — во всяком случае, он был с зеленцой и, кажется, с трудом удерживал на месте свой желудок (Лаури в таких случаях говорил: «Придерживает языком.»). При виде его лица могло стошнить и более-менее здорового человека.
— Не переношу качки, — признался Вадим, опираясь на борт руками и грудью. На мой взгляд, никакой качки не было, но я вежливо промолчал. В конце концов, Вадим-то не смеётся, когда мне приходится лезть куда-то на высоту… — О ёлки… — он между тем стремительно перегнулся в море.
Я бессердечно отвернулся. Точнее — наоборот, из сочувствия и отвращения, если честно.
Наша «эскадра» шла вдоль побережья Колхиды на север, к отрогам Бзыбского хребта, вотчины черноморской казачьей вольницы, не терпевшей в своих местах пришельцев, особенно — северян-«варягов». Моё и Ярослава присутствие нужно было Лаури и Тилю, чтобы в кои-то веки прийти сюда с миром.
Стараясь отвлечься от вполне определённых звуков, издаваемых Вадимом, я прислушался к тому, как поют на корабле Лаури. Обычно там пели, когда гребли. Но сейчас — просто так. Пели по-английски, а я понимал этот язык достаточно хорошо. Слова рассыпались; кто-то с кем-то вёл разговор… и вдруг — сложились в красивые стихи:

— Это просто получается:
Там, где нужно Свет сберечь,
Вдруг герой в толпе является,
Как в золе булатный меч!
Правду вижу в этом мире я.
Я спросил мечту мою:
«А за мной придёт валькирия,
Если я паду в бою?..»

— А за мной придёт валькирия, если я паду в бою? — задумчиво спросил я.
— Уээээ… — уныло и совсем не романтично ответил Вадим.
Я вздохнул и пошёл на нос. В волнах по сторонам от наших кораблей кувыркались дельфины. Многим они нравятся, а я их всегда терпеть не мог. Склизкие рыбы… Я вообще-то знаю, что они млекопитающие, но они всё равно рыбы.
— Господи, какая мерзость, — пробормотал Вадим и, оттолкнувшись от борта усилием всего тела, отправился под мачту. Навстречу ему Ванька с Андреем тащили дымящийся вкусным паром бак с завтраком. — О-о-о!.. — прохрипел Вадим и, резко сменив направление, перекинулся через противоположный борт, как ветхий плащик. Ирка Сухоручкина подошла к нему и стала что-то говорить. Я не понял, что — Ленка обычным своим в таких случаях голосом заорала:
— Завтра-а-а-ак!!!
— Эй, эй, мне принесите! — рявкнул с кормы Басс.
— Что у вас на завтрак-то?! — окликнули нас с ладьи Ярослава.
— Я ещё пробу не снимал! — гаркнул я в ответ.
— А у нас — жареные бычки, — поделились с ладьи.
— Ну и ладно, — тихо буркнул я, отправляясь к котлу, возле которого, словно мухи, уже вились ребята и девчонки. Точно так же, как мух, Ленка шугала их деревянным черпаком. Басс взывал с кормы:
— Про меня не забудьте, слышите, ну, эй!!!
— А у нас скоро выпускные экзамены, — вдруг вспомнила Танюшка. Я промолчал.
Ленка приготовила гречку с жареным луком и копчёным мясом. Я встретился глазами со взглядом Вадима и, философски-сочувственно пожав плечами, передал миску Татьяне.
Мы уселись у борта. Ингрид с миской в руках поспешила к изнывающему у руля Игорю.
— Мне что-то Сергей вспомнился, — Танюшка достала ложку. А я наоборот — отложил и сердито спросил:
— Ты что, Тань, нанялась мне настроение испортить?!
— Ешь, — мирно предложила она, — не буду больше… Лен, а Лен, а попить что-нибудь есть?!
— Вода, — откликнулась Ленка, накладывая кашу Олегу Крыгину. Последним, в воспитательных целях. — И кстати уже того. Подтухшая.
— Э-эй! — заорал я, поворачиваясь. — Долго ещё?! У нас вода тухнет!
— Пастораль… — вполголоса заметила Танюшка. — «Манькя, сольцы займи! — А чаво ж, Танькя, заходь!»
— К вечеру доберёмся!!! — заревел со своего драккара Лаури так, что все дельфины разом нырнули и долго не появлялись.
Удовлетворённо кивнув, я повернулся к Танюшке.
— Вот что, Танькя, — задумчиво сказал я. — Зимой пойду Сергея искать. Устроимся на стоянку — и пойду. Год не виделись, сколько можно?!
— Я с тобой, — тут же отреагировала она.
— Пойдём, — согласился я. — Ещё бы Андрея отыскать, но тут я даже близко не представляю, где его носит…
Я ждал, что она упомянет Саню, но Танюшка благоразумно промолчала, выскребая ложкой остатки каши. Я наконец тоже занялся кашей напрямую — и как раз успел доесть её, когда на драккаре Тиля мощно и монотонно заревел рог.
Я вскочил, отбрасывая миску. Начался гомон, все бросились к борту… хотя с любого места когга можно было видеть причину переполоха. На драккарах и ладье паруса взлетели вверх; корабли ложились в дрейф.
— Спустить парус! К оружию! — крикнул я. — Живей!
Со стороны берега — до него было километра два, мы шли параллельно — вылетев из какой-то бухточки, мчались клином восемь длинных крутобоких лодок, дружно и легко взмахивавших шестью парами вёсел каждая. Над лодками упруго развевались одинаковые флаги: чёрно-жёлто-белые с белым Андреевским Крестом в верхнем левом углу. Лодки казались маленькими, но злыми и опасными водными хищниками — вроде водомерок.
— «Чайки», — выдохнул Видов. Он стоял возле меня. — Казаки…
— К оружию! — повторил я, наблюдая, как оба драккара шустро растопырили вёсла против абордажа, а вдоль бортов выстраиваются лучники. Странно, но мне как-то не верилось, что может произойти схватка. Мы русские, в конце концов, так что же нам — драться с русскими?! А ещё подумал: а ведь я вернулся на родную землю; все прошедшие годы — в Европе и в Европе…
И последнее, что я заметил ещё. На ладье Ярослава тоже не очень-то активно готовились к бою…
…Где-то подсознательно я ожидал увидеть колоритных казаков — как с иллюстраций к любимому мню «Тарасу Бульбе». Но, конечно, ребята на «чайках» мало отличались от «викингов» Лаури или Тиля, наших с Ярославом дружинников или вообще всех ребят, которых я тут видел. Ничего специфически «казачьего» в них не было. Но зато их оказалось много — больше, чем нас. И они были неплохо вооружены. Во всяком случае, у них было не меньше двадцати аркебуз и арбалетов.
— Сто-ой! — крикнул, поднимаясь на ноги, один из мальчишек. Он вскочил на борт «чайки», придерживаясь рукой за высокий нос. Смуглый, рослый, со светлым — типично казачьим на этот раз — чубом, мальчишка держал левую руку на рукояти меча. И улыбался. — Кого я вижу! — продолжал он, весело щурясь. — Тиль! Вот так встреча!
— Привет, Коля, — Тиль выпрыгнул на вёсла и, словно по плиткам паркета, подошёл по ним ближе к «чайкам». — Я не собираюсь ни на кого нападать сейчас. Меня перевоспитали, хочешь — верь, хочешь — нет… Мы с визитом вежливости. А где Андрей и Павел?
— Павел здесь, — Коля мотнул чубом. — А вместо Андрея теперь Марио. Андрей погиб прошлым летом.
— Сожалею, — Тиль неожиданно изящно поклонился, и я вдруг подумал, что не знаю, кем он всё-таки был там. — А что Ирина?
— Она пропала, — коротко ответил Николай, соскакивая на палубу «чайки».

* * *

Две с лишним сотни подростков — это много. Семеро командиров — это тоже немало. Ярлы Тиль и Лаури, князья Олег и Ярослав, атаманы Николай, Павел и Марио собрались на совет над морским берегом, где в Чёрное море с грохотом падал горный поток.
Ярлы и атаманы держались настороженно. Казачата давным-давно считали восточное и северо-восточное побережье моря своей вотчиной. Пираты же Средиземья и ярлы Севера и Запада весьма регулярно наведывались в эти воды, что приводило как к конфликтам разной степени кровопролитности, так и к кратковременным союзам против лезущих через Кавказ негров. Я так понял, что и Лаури был не без греха, а уж Тиль вообще прошлым летом убил нескольких человек Кольки, чуть не похитил его девчонку и сам потерял людей. Так что нам с Ярославом пришлось служить чем-то вроде амортизатора между полюсами.
Ну, впрочем, особо уж амортизировать оказалось нечего. С Нового Года казачата постоянно отбивали атаки негров, каким-то непонятным путём преодолевавших заснеженные перевалы. Было много убитых, а главное — негры то ли убили, то ли похитили Ирину, ту самую девчонку Кольки. Из всех, кто с ней был, в живых не остался никто — и некому было рассказать о её судьбе…
…Карта Кавказа была настоящей — туристической, очень подробной. Прижав её локтем, Марио — светловолосый итальянец — возил по ней пальцем.
— На побережье Каспия действуют наши астраханские друзья… Перевалы Клухор, Мамисан, Крестовый, да и все остальные ещё не открылись… На реке Кура действуют несколько отрядов северян — наши… ой, в смысле, русские… и ещё кое-кто. негры стоят на правобережье Куры в двух десятках мест. Их не меньше пятнадцати тысяч.
— А наших? — поинтересовался я. — Хотя бы приблизительно?
— Около шести сотен на весь Кавказ, — Марио оценивающе посмотрел на меня. — Франсуа рассказывал, что ты хороший фехтовальщик?
— Франсуа Жюссо? — быстро спросил я. — Он что, здесь?
— Там, — Марио махнул рукой на восток. А я заметил, как вскинул голову о чём-то разговаривавший неподалёку с казачатами Вадим. — Так как насчёт фехтования?
— Скоро ты это увидишь, — пообещал я.
— Что же вы собираетесь делать? — вклинился Лаури.
— Собирались идти на юг, к устью Чороха, — сообщил Павел, черноволосый широкоскулый мальчишка, небрежно державший на высоко поднятом колене саблю с богатой рукоятью. — С нами пойдёте?
— Почему нет? — пожал плечами Ярослав…
…Я отошёл от нашего костра, возле которого Лаури и Николай вяло заспорили об обстоятельствах похода. В ночи — по-южному чёрной — на склоне холма горели костры, тут и там слышались голоса, песни, смех. Я развёл руки в стороны и глубоко вдохнул тёплый, перенасыщенный весенними бешеными запахами воздух. И вдруг подумал, что скучаю по неспешной, степенной северной весне.
«Нет, — решил я, — следующую весну мы встретим в наших местах…» Я закрыл глаза и представил дубы над Ергенью, её медленную воду, широкие плёсы…
— Олег.
Я обернулся. Позади меня стоял Вадим.
— А? — поинтересовался я, отворачиваясь.
— Мы с тобой друзья, Олег?
— Да, — спокойно ответил я, глядя, как красиво светится море — полосы рыб и дельфинов светящимися торпедами рассекали его туда-сюда, взрываясь дорожками искр, когда кто-то из обитателей глубин выпрыгивал на поверхность.
— Пожалуйста, — с усилием выделил это слово Вадим, — не… сделай так, чтобы мы не встречались с Франсуа.
— Сделаю, — ответил я, не поворачиваясь. Вадим переступил с ноги на ногу и даже с какой-то обидой спросил:
— Даже не поинтересуешься — почему?
— Не поинтересуюсь, — отозвался я. — И так знаю.
— Всё-то ты знаешь, — сказал он, и я повернулся к нему, улыбаясь:
— А помнишь — ты как-то упрекнул меня, в том, что я «такой дебил в некоторых вещах»? Перед нашим первым походом? Умнею.
На какой-то миг Вадим потерялся. Потом сердито сказал:
— А ты ничего не забываешь, Олег.
— Ничего, — подтвердил я.
— А всё-таки, — тихо сказал Вадим, — страшненьким ты стал…
— Это ты мне тоже говорил, — вспомнил я.
— С тех пор — ещё страшнее, — буркнул Вадим, поворачиваясь. Он ушёл бесшумно, как и положено. А я вдруг (действительно «вдруг», неожиданно для самого себя!) засмеялся. Откуда-то пришли строки — по-моему, из какого-то кино, — которые я пропел-проговорил вслух:

— Эти детские игры
Мне давно уж не по нутру…
Блеск кинжала и шпаги
Интересней, поверьте…
Мы давно играем
В одну и ту же игру —
И игра эта пахнет смертью…

— Олег, ты чего?
Танюшка подошла тоже бесшумно. Она улыбалась, покусывая травинку, коса была распущена, волосы падали на плечи и до пояса, на грудь…
— Ты чего, Олег? — весело спросила она. Вместо ответа я встал на колени и, обняв её бёдра, прижался щекой к животу…

В последнем месяце лета я встретил тебя,
В последнем месяце лета ты стала моей,
В последнем месяце лета речная вода
Ещё хранила тепло
Июльских дождей —
И мы вошли в эту воду однажды,
В которую нельзя войти дважды…
С тех пор я пил из тысячи рек,
Но не смог утолить этой жажды!

Первая любовь была слепа,
Первая любовь была, как зверь,
Ломала свои хрупкие кости,
Когда ломилась сдуру
В открытую дверь —
И мы вошли в эту воду однажды,
В которую нельзя войти дважды…
С тех пор я пил из тысячи рек,
Но не смог утолить этой жажды!

В последнем месяце лета мы распрощались с тобой,
В последнем месяце лета мы не сумели простить,
В последнем месяце лета жестокие дети
Умеют смеяться, не умеют любить —
И мы вошли в эту воду однажды,
В которую нельзя войти дважды…
С тех пор я пил из тысячи рек,
Но не смог утолить этой жажды!

Вячеслав Бутусов

…Обнявшись, мы сидели на большом камне, и море о чём-то вздыхало у наших босых ног. Неподалёку монотонно ревел поток, но не мог заглушить близкий звон гитары и отчаянный, какой-то небесный голос мальчишки, поющий ревякинскую «Вольницу»…

— Вспомни — бредил
Запорожской Сечью
Вспомни…
Ковш горилки крепкой
Звонкие бандуры
Песни до утра
Буйством льются пули
Вспомни!
Бредил
Запорожской Сечью!
Вспомни!
Буйный оселедец
Други боевые
Струги скорые
Шеи голые
Воля!
Наша Вольница без одежд пришла
В край, где верили, где варили власть
Скорые до рук, до расправ-услад
Локти выголив, порезвились всласть
Наша Вольница болью корчилась
Шарил грудь свинец, шею сук искал
Выкормыши бед тенью Кормчего
Шабаш правили в долгих сумерках
Нашу Вольницу Ветер выплюнул
Отрыгнул огонь прелым порохом
Выструнили псов гимны выть в плену
Не изранить жуть нервным сполохом
Чох!..

— Страшно, — прошептала Танюшка, прижимаясь ко мне. Пламя костра металось неподалеку в такт песне…

… - Наша Вольница бьёт поклоны лбом
Догмы рабские вбиты молотом
Крылья дерзкие срезаны серпом
Горло стиснуто тесным воротом
Наша Вольница зарешёчена
Меченых аркан в темноте настиг
Кость щербатая, кнут-пощёчина
Стражи верные безмятежности
Нашу Вольницу Ливень выхлестал
Отрезвила хмарь тёплой водкою
Выцвели шелка хором выкрестов
Вехи топлены липкой рвотою
Чох!
Наша Вольница без одежд пришла
Наша Вольница болью корчилась
Наша Вольница бьёт поклоны лбом
Наша Вольница зарешёчена
Наша Вольница…
…Ястребы арканов
Холод ятаганов…

— Воля, — тихо сказал я, крепче обнимая Танюшку. — Да. Хорошо поют.
— Мне так этого парня, Колю, жалко, — Танюшка повозилась под боком. — Я разговаривала с девчонками, он с тех пор, как пропала его девушка, сам не свой… Негров убивает, убивает, убивает — никак насытиться не может… Ой, Олег, ты только прости, но я подумала, что со мной было бы, если бы ты… пропал или погиб. Я бы просто умерла, наверное… А этот Марио что к тебе приставал?
— Откуда знаешь? — лениво поинтересовался я.
— Девчонки рассказали, — ответила Танюшка. — Они меня тоже расспрашивали, — Танюшка толкнула меня в бок, озорно посмотрела снизу вверх: — " — Марио ему: «Ты, говорят, хороший фехтовальщик? Давай схватимся!» — ой, он же задиристый, как не знаю кто! А этот, ну, Олег, ему так спокойно: «Скоро ты это увидишь,» — ну прямо как в книжке или в кино! А сам он, этот Олег, девчонки — такой гордый, рука всё время на палаше… Он, говорят, во всей Европе лучший на клинках! Тань, а ты про него расскажи, а?!»
— Тань, хватит, — смущённо, но одновременно и со смехом ответил я. Она очень похоже передразнивала девчоночью трескотню, и я помимо воли поинтересовался: — Ну? Рассказала?
— Ой, какой же ты тщеславный… — она коротко и сильно щёлкнула меня в нос. — Рассказала. Рассказала, что ты самый смелый, самый умный, самый красивый, самый-самый на свете. Правильно?
— Не знаю, — хмыкнул я, потирая нос. — Вам виднее, мисс.
— Почитай мне что-нибудь, — попросила она. — Пожалуйста…

— Не всегда чужда ты и горда
И меня не хочешь не всегда.
Тихо-тихо, нежно, как во сне,
Иногда приходишь ты ко мне.
Надо лбом твоим густая прядь —
Мне нельзя её поцеловать.
И глаза большие зажжены
Светами таинственной Луны.
Нежный друг мой, беспощадный враг,
Так благословен твой каждый шаг,
Словно по сердцу ступаешь ты,
Рассыпая звёзды и цветы.
Я не знаю, где ты их взяла,
Только отчего ты так светла?
И тому, кто мог с тобой побыть,
На Земле уж нечего любить…

— Это Гумилёв? — тихо спросила Танюшка. Я молча коротко кивнул. — Почему ты его так любишь, Олег?
— Он учит, каким должен быть мужчина… и как надо относиться к чести, войне и женщине. А здесь только это и имеет значение, Тань. Вот веришь или нет — только это.
— Почитай ещё, — попросила она. — То. Про лес.

— В том лесу белёсоватые стволы
Выступали неожиданно из мглы.
Из земли за корнем корень выходил,
Словно руки обитателей могил.
Под покровом ярко-огненной листвы
Великаны жили, карлики и львы.
И в песке следы видали рыбаки
Шестипалой человеческой руки.
Никогда судьба сюда не завела
Пэра Франции иль Круглого Стола,
И разбойник не гнездился здесь в кустах,
И пещерки не выкапывал монах…
Лишь отсюда в душный вечер грозовой
Вышла женщина с кошачьей головой —
Но в короне из литого серебра.
И стонала и металась до утра,
И скончалась тихой смертью на заре,
Перед тем, как дал причастье ей кюре…

— я умолк, а Танюшка тихим, очень хорошим каким-то голосом задумчиво дочитала:

— Это было, это было в те года,
От которых не осталось и следа.
Это было, это было в той стране,
О которой не загрезишь и во сне…

— Я придумал это, глядя на твои,

— вновь заговорил я, касаясь пальцами Танюшкиных волос:

— Косы — кольца огневеющей змеи,
На твои зеленоватые глаза,
Как персидская больная бирюза.
Может быть, тот лес — душа твоя,
Может быть, тот лес — любовь моя…
Или, может быть, когда умрём,
Мы в тот лес отправимся вдвоём…
Мы в тот лес отправимся вдвоём…

… - У тебя красивая девчонка.
Я обернулся. Колька-атаман стоял на камне чуть повыше меня. Я молча положил ладонь на камень и коротким прыжком взлетел туда же. Посмотрел вслед Танюшкиной тени, растаявшей в черноте ночи. И подтвердил:
— Красивая.
— Иринка тоже была красивой, — Колька достал из ножен меч-скьявону. — Ты и правда хорошо фехтуешь? Марио все уши об этом прожужжал.
— Я хорошо фехтую, — кивнул я, вытаскивая из ножен палаш и показывая клинок Кольке.
— Давай попробуем здесь? — Колька топнул ногой. — Не сходя с камня. Кто кого заставит отступить.
За его спиной была широкая трещина, врываясь в которую, гневно шипело море. Я помедлил и, убрав палаш, положил руку на плечо казачонку — тот коротко вздрогнул и посмотрел на меня с удивлённым испугом.
— Не надо, — тихо сказал я. — Не помогает это. Хоть в кровь разбейся.
— Странно, — недоумённо ответил Колька. — Плакать хочется. Всё это время хочется плакать. А не получается. Так больно… так больно-о…

Была любимая,
Горел очаг…
Теперь зови меня
Несущим мрак!
Чужих шагов в ночи растаял след…
С тех пор я больше не считал ни месяцев, ни лет…

Была любимая
И звёзд лучи.
Теперь зови меня
Ты — смерть в ночи!
Я просыпаюсь ночью, и вперёд
По выжженным краям вновь месть меня ведёт…

Была любимая
И свет небес.
Теперь зови меня
Творящим месть!
Со мною встретился — и вот оно.
И кто там ждёт тебя вдали — мне всё равно.

Была любимая
И лес весной.
Теперь зови меня
Кошмарным сном!
Дробятся кости и огонь трещит —
Крик не поможет и мольба не защитит…

Была любимая
И смех в горах.
Теперь зови меня
Дарящим страх!
Поставит выживший на карте знак —
Меня там больше нет, меня скрыл мрак.

Была любимая,
И смех, грусть.
Теперь зови меня —
Не отзовусь!
Пока чиста дневных небес лазурь,
Я сплю и вижу прошлое во сне — до новых бурь…

Игорь Басаргин

… - Ты посмотри, что он рисует!
Ленка и смеялась, и одновременно кипела от гнева, протягивая мне блокнот Олега Крыгина. Я, если честно, не в настроении был рассматривать художества моего тёзки сейчас, но альбом взял — Ленка уж больно настырно мне его тыкала.
Я перелистнул последние страницы, заложенные Ленкиным пальцем — и невольно рассмеялся. Олег редко рисовал карикатуры, предпочитая серьёзный и даже романтический взгляд на жизнь. Но уж если брался — они ему тоже удавались. А это были «карикатуры наоборот». Олег изобразил «старичков» нашего племени в совершенно не подходящих им по характеру ситуациях.
Вадим — в кожаной куртке, пиджачной тройке с галстуком, сияющих туфлях, с надменным значительным лицом опирался на передок новенькой «девятки».
Ирка в бикини выплясывала канкан на столе, уставленном закусками и бутылками, вскинув длинную ногу в туфельке с острой шпилькой каблука.
Наташка в спортивном костюме с подвёрнутыми штанинами, босиком, шуршала по дому с пылесосом.
Басс — с очками на носу! — сидел за бухгалтерским столом, что-то считая на калькуляторе левой и записывая в гроссбух — правой рукой.
Ленка в халате и шлёпанцах сидела за телевизором с сонным лицом, лопая из стоящей рядом коробки шоколадные конфеты.
Андрей был изображён за студенческой кафедрой, взъерошенный, старательно записывающий какую-то лекцию в распухшую от вставок тетрадь.
Я в компании двух каких-то потёртых смурных личностей за кособоким столом распивал ноль семьдесят пять портвейна, грызя воблу.
Танька в дурацкой панамке копошилась в аккуратном, прилизанном огороде с тяпкой в руках.
Себя он не нарисовал. И Арниса почему-то.
— Паразит, — я снова засмеялся, протягивая блокнот Ленке. — На, верни хозяину.
Стягивая куртку, я снова отошёл в темноту. Россыпью горели костры. Снова глубоко вдохнув чистый, становящийся уже прохладным ночной воздух, улыбнулся. Да, опять война, опять весна, и мы точим клинки. Нас позвали, и мы пришли. Чем бы это не кончилось — с нами наша честь. «Дэн эре хейст трейе!» «Твоя честь — верность!» эти слова я в своё время прочитал в дневнике Лотара и восхитился их лаконичной определённостью — а потом оказалось, что это слова Гитлера. С ума сойти. Перед дедом стыдно, но всё чаще и чаще закрадываются в мою детскую голову мысли о том, что не всё так просто с теми, кого мы называем «фашисты». Встретить бы хоть одного живого свидетеля… Хоть бы одного…
А все пошли за мной. Без вопросов и охотно. Все, даже Раде… Вот только девчонок мы всё-таки зря взяли. Девчонки Славки — на Змеином, Тиля — на Терсхеллинге, Лаури — на Скале. Казачьи девчонки — тоже «по домам». Впрочем, не все — я видел пять или шесть «валькирий», весьма вольно держащихся с мальчишками, да и те, кажется, относились к девчонкам, как к «боевым товарищам».
У Кольки, Пашки и Марио — 120 бойцов. У Лаури — двадцать два. У Тиля — двадцать четыре, у меня — шестнадцать, у Ярослава — двадцать. Всего — 202. Сила немаленькая… Интересно, на Куре есть ещё кто-нибудь знакомый, кроме Франсуа?
Я почувствовал, что кто-то подошёл и, обернувшись, увидел Арниса. Литовец стоял в метре от меня и тоже смотрел на костры, углями рассыпанные по склонам.
— Не спишь? — поинтересовался я.
— Я ухожу, Олег, — сказал он.
— Куда? — спокойно полюбопытствовал я, похолодев.
— Не знаю, — покачал головой Арнис. — Просто ухожу, — он посмотрел мне в лицо, и злые слова о трусости и предательстве замерли у меня на языке. Таких странных глаз, как у Арниса, я не видел никогда. Это были глаза человека, пытающегося жить, как все, но с непереносимой болью, поселившейся в нём так давно, что он уже забыл, как это — когда её нет. Сколько же он с ней живёт?!
— Мне сейчас нужен каждый клинок, — тихо сказал я. — Хочешь убежать от себя?
— Я не знаю, чего хочу, — в голосе Ариниса прорезалась настоящая мука. — Я правда не знаю, но не могу я остаться. Может быть, среди новых людей я забуду…
Он не договорил, но я понял, о ком говорит Арнис.
— Вернёшься? — спросил я. Арнис покачал головой:
— Вряд ли, Олег.
— Ну что ж, — кивнул я. — Тогда прощай. И… удачи тебе.
— Спасибо, — он медлил, потом обнял меня. Я хлопнул Арниса по спине.
— Ну… давай, — между нами уже росла холодная прозрачная стеночка прощанья, которую я так не любил — потому что она рождала во мне чувство беспомощности. А я ненавидел быть беспомощным. — Давай. Иди.
Он кивнул и, круто повернувшись, канул в темноту. Я смотрел в ту сторону, куда он ушёл, пока оттуда же не появился Олег Крыгин.
— Ушёл? — посмотрев мне в лицо, спросил Ариец. Я молча кивнул, потом поинтересовался нехотя:
— Ты знал?
— Он мне ещё днём сказал, — признался Олег. — Я думал — всё-таки не решится… Как ты думаешь, — Олег помедлил, — он струсил?
— Глупости, — безразлично ответил я.
— Конечно, — согласился Олег. — Это я так… Жаль его.
— Иди спать, — отмахнулся я. — Иди, Олег, я, честное слово, хочу побыть один, правда…
Ушёл… Я присел на камень. От боевого приподнятого настроения, владевшего мной всего минут двадцать назад, не осталось и следа. Было тошно. От меня уходят люди… От меня!!! Чёрт возьми, может быть, мне лучше всё-таки было сидеть на острове?
Я швырнул в темноту камень, попавшийся под руку. Он коротко и звонко ударился где-то в другой — и заскакал вниз по склону. Чувствуя, что мне больше всего хочется выругаться, я перевёл дыхание и начал громко читать, обращаясь главным образом к звёздам:

— Я только малость объясню в стихе —
На все я не имею полномочий…
Я был зачат, как нужно, во грехе —
В поту и в нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли, —
Чем выше мы, тем жестче и суровей;
Я шел спокойно прямо в короли
И вел себя наследным принцем крови.

Я знал — все будет так, как я хочу,
Я не бывал внакладе и в уроне,
Мои друзья по школе и мечу
Служили мне, как их отцы — короне.

Не думал я над тем, что говорю,
И с легкостью слова бросал на ветер, —
Мне верили и так как главарю
Все высокопоставленные дети.

Пугались нас ночные сторожа,
Как оспою, болело время нами.
Я спал на кожах, мясо ел с ножа
И злую лошадь мучил стременами.

Я знал — мне будет сказано: «Царюй!» —
Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.
И я пьянел среди чеканных сбруй,
Был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,
А тайный взгляд, когда он зол и горек,
Умел скрывать, воспитанный шутом, —
Шут мертв теперь: «Аминь! Бедняга Йорик!»

Но отказался я от дележа
Наград, добычи, славы, привилегий:
Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,
Я объезжал зеленые побеги…

Я позабыл охотничий азарт,
Возненавидел и борзых и гончих,
Я от подранка гнал коня назад
И плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел — наши игры с каждым днем
Все больше походили на бесчинства, —
В проточных водах по ночам, тайком
Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,
Я прозевал домашние интриги.
Не нравился мне век, и люди в нем
Не нравились, — и я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный, как паук,
Все постигал: недвижность и движенье, —
Но толка нет от мыслей и наук,
Когда повсюду — им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить,
Нить Ариадны оказалась схемой.
Я бился над словами «быть, не быть»,
Как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед, —
В него мы стрелы мечем — в сито просо,
Отсеивая призрачный ответ
От вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул,
Пошел на зов, — сомненья крались с тылу,
Груз тяжких дум наверх меня тянул,
А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

В непрочный сплав меня спаяли дни —
Едва застыв, он начал расползаться.
Я пролил кровь — как все!.. И, как они,
Я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью — есть провал.
Офелия! Я тленья не приемлю.
Но я себя убийством уравнял
С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал,
Я наплевал на датскую корону, —
Но в их глазах — за трон я глотку рвал
И убивал соперника по трону.

Но гениальный всплеск похож на бред,
В рожденье смерть проглядывает косо.
А мы всё ставим каверзный ответ
И не находим нужного вопроса.

* * *

— Вот тут, на левобережье Чороха, будет стоять город Батуми, — сообщила Танюшка, указывая рукой на крутые лесистые холмы, которые становились всё ближе и ближе.
— Не будет, — возразила Ирка. — Откуда он тут-то возьмётся?
Я в этом разговоре не участвовал. Ну Батуми. Ну и чёрт с ним. А вот причаливать-то куда?!
Впрочем, казаки наши, кажется, знали — куда. Во всяком случае, «чайки» лихо летели прямо на берег, словно собирались на него просто-напросто выброситься. Драккары и ладья поспешали за ними. Джек уже скомандовал перекинуть паруса, и наш когг тоже шёл следом.
— Смотрите! — крикнул Вадим, мучившийся на носу. Мы повернулись в ту сторону, куда наш страдалец показывал — и я даже заморгал от удивления. Прямо в скале, нависавшей над морем, рисовался фасад храма, усиленный мощными контрфорсами. Над куполом, похожим на шлем, надвинутый на лоб воина, возносился по мере нашего приближения в небо каменный православный крест.
— Дер-жи-те-е буш-при-то-о-ом на хра-а-ам!!! — зычно прокричали с первой «чайки».
— Они случайно не дети Сусанина? — осведомился Олег Крыгин. Раде, быстро и ловко вязавший на бортовом кнехте «восьмёрку», заинтересовался:
— А Сусанин кто такой? Казак?
— Проводник-профессионал, — ответил Олег. И в этот самый момент открылся проход в скале, за которым лежала бухта, окаймлённая полосой пляжа.

* * *

Не знаю, кому и когда пришло в голову высечь в скале храм. Наверное, это было в те далёкие времена, когда люди в самом деле обладали верой в бога. Я удивился, увидев, что из казачат почти треть, махом вытащивших «чайки» на берег, тут же чинно отправилась в храм по крутой узкой тропе. Помедлив, я направился следом.
Я в жизни ни разу не был в церкви. В семье моей в бога не верил никто. А я просто не задумывался над этой проблемой, и среди моих друзей верующих не было тоже… разве что Арнис, но верил ли он в Христа — или в более древних богов, я так и не понял. Здешний мир тоже не очень располагал к вере… или наоборот — располагал, только я не понял этого?
Каменная ступень перед входом была глубоко выбита — настоящее корыто. Сколько же ног тут прошло?.. Внутри оказалось светло — свет падал в несколько высоких стрельчатых окон, пересекаясь на шероховатом каменном полу золотистыми клинками. Остановившись на пороге, я смотрел, как ребята опускаются на левое колено, опираясь каждый обеими руками на эфес поставленного в пол оружия. Те, у кого были головные уборы, сняли их ещё в начале тропы. Некоторые уже крестились, но стояла тишина. А у меня церковь ассоциировалась обязательно с песнопениями…
Стены церкви изнутри были расписаны картинами — трудно разглядеть, какими, но рисунок на стене прямо перед входом я видел хорошо. Это был именно иконный рисунок, и я узнал Георгия Победоносца. Святой — с нимбом вокруг шлема — поражал копьём не змея, а рогатое существо. Сатану, наверное…
Картину окантовывали белые на чёрной полосе свастики, перемежавшиеся со сложным звездообразным плетением.
«Всем нужен бог, — вспомнил я слова Лядащева из «Гардемаринов». — Но не всякий может помолиться…» Я прислушался к себе. Нет, никакого молитвенного порыва я не ощущал. Но внезапно захотелось кое-что сделать…
…Мальчишки проходили мимо меня, особо не обращая внимания — разве что скользили по мне посуровевшими, какими-то самоуглублёнными взглядами. Я ждал. Вышел последний; ребята уходили по тропинке вниз. Я подождал, пока последний скроется за поворотом и, помедлив, положил ладонь на рукоять палаша. И шагнул внутрь.
Меня оглушило и испугало звонкое, раскатистое эхо моих шагов. Казалось, внутрь с разных концов вошли сразу несколько человек. Я остановился, и звук шагов, ударившись о стены, смолк.
Я стоял точно посредине зала. И так, стоя, вдруг ощутил свою неуместность в церкви, перед иконами, чьи краски не потускнели от времени, чьи лики не меняли человеческие чувства… Я — длинноволосый мальчишка в потёртой кожаной одежде, перетянутой промасленными перевязями, отягощёнными оружием; в побитых сапогах на широко расставленных длинных ногах, с обветренным, загорелым лицом, руки которого лежат на рукоятях клинков привычно и спокойно-расслабленно. И от осознания этой своей неуместности я рассердился.
— Послушай меня, — сказал я, вскинув голову, и звук моего голоса тоже родил эхо, будто вместе со мной призывали слушать их другие люди. — Послушай меня, — упрямо повторил я, словно невидимый собеседник хотел меня перебить. — Если ты есть, я хочу, чтобы ты дал мне ответ: ради чего?! Если на то в самом деле твоя воля, объясни мне её смысл, и я, может быть, соглашусь и дальше идти этим путём, но уже осознанно служа тебе! Я не бойцовый пёс, которого бросают в драку, ничего не объясняя! — я скрипнул зубами и, помолчав несколько секунд, продолжал: — Но ты молчишь? Молчишь… Значит, и здесь я не получу ответа, кому и зачем всё это нужно… Что ж, прости. Пусть те, кто верят в тебя, обретают силу в этой вере. Я же буду продолжать верить в мой палаш.
Повернувшись, я вышел из церкви, больше не обращая внимания на грохочущие раскаты шагов.
И не оглядываясь.

* * *

— Вы остаётесь здесь.
— Олег… — начала Вильма, но я добавил в голос металла:
— Здесь. Будете ждать нас у «Большого Секрета». Это всё.
Танюшка молчала, опираясь на поставленную концом в камень корду. Она не смотрела в мою сторону, хотя все остальные девчонки обступили меня и пытались убедить, что без них война — не война.
Её поведение как раз меня и беспокоило…
…Танюшка посмотрела на меня только когда я подошёл к ней вплотную, уже снарядившись для похода.
— Держи. — сказал я, надевая на её руку свои часы. — Будь уверена — я за ними вернусь, ведь это — дедов подарок.
Она точно хотела сказать что-то злое. Стопроцентно, я же знал её. Но то, что я сделал, её обезоружило, и она, без слов обхватив меня за шею, уткнулась лицом в мои волосы. Так мы и окаменели… Меня никто не окликал, и мне стоило чудовищного усилия (вытащить из тела засевшую толлу было бы легче) оторваться от неё.
— Я вернусь, — сказал я и заставил себя отпустить её руку. — Обязательно вернусь, Тань. Ты жди.

Отпусти меня, любимая, за тридевять земель,
в царство тридесятое, где трёхглавый змей.

Нынче всё едино мне, где и как сгореть…
Отпусти, любимая, в поле встретить смерть.

Нынче время — чёрное. Нынче смерть — светла.
Прогорает вздорная душа моя дотла.

А твоя любимая — вышитый подол,
руки лебединые — накрывает стол.
Ах, как хорошо!..

— Отпусти, любимая, чтоб не сам ушёл, —
Чтобы за морями, за горами чтоб вороги не зря мне сколачивали гроб, —
милая, любимая, отпусти на смерть.
Нынче всё едино мне, где и как сгореть…

Игорь Басаргин

* * *

— До Куры отсюда километров сто пятьдесят, — Колька указал вытянутой рукой на белоголовые горные пики. — Смотри, там ещё зима. А вон там — видишь? — сигнальный дым, — в самом деле — вдали тянулась к нему тонкая струйка чёрного цвета. — Это где-то в районе Боржоми.
— Там есть минеральная вода? — поинтересовался я.
— Есть… Но мы туда не попадём, нам ближе. Хотя тропинки в наших местах ещё те.
— Я это вижу, — кивнул я, скользнув взглядом по медленно ползущей неподалёку цепочке наших ребят. — Еле тащимся…
— Ну, негры передвигаются ещё медленней, — Колька чихнул. — а на левый берег Куры они и вообще пока не перебрались. Иначе дым изменился бы… Успеваем! — он засмеялся и хлопнул меня по плечу, но глаза у Кольки оставались печально-холодными. — А вон, смотри — туры.
Огромные рыжие быки шли всего метрах в двадцати от нас — но за пропастью, занимавшей все эти двадцать метров. Я напрягся, хотя понимал, что добраться до нас эти могучие существа не смогут при всём их желании. У переднего быка я мог бы улечься на лбу — и едва ли достал бы до кончиков рогов раскинутыми руками.
— Я, когда мы ещё только-только сюда пришли, — сказал Колька, — видел, как вот такой тур убил эндрюсархуса, который напал на стадо.
— А я только раз эндрюсархуса видел, — вспомнил я. — В Испании, прошлой весной… А ты давно здесь?
— Седьмой год, — сказал Колька, и, повернувшись, зашагал вниз, к нашим…
…По рукам прямо на ходу путешествовал здоровенный котелок с чёрной икрой-самосолкой. Её зачерпывали сухарями, щедро разбазаренными Тилем из своих запасов. Я присоединился к этому безобразию, но икра мне не понравилась. Кто-то из ребят громко, но лениво рассказывал, как видел на Каспии «залом» — нерестящиеся осетры забили устье Волги на протяжении трёх километров вперемешку со стерлядью и огромными, по семь-десять метров, белугами, а каспийские казачата ходили по бёдра в выхлестнутой икре, заготавливая копченья на зиму. «Я с тех пор, — закончил мальчишка, — копчёную рыбу и икру вообще есть не могу.»
— Этот вроде как браконьерство, — неуверенно сказал Иван. Казачонок отмахнулся:
— Да какое браконьерство… Этот мир нас даже не замечает. На Камчатке, рассказывали, во время нереста воду из ручья не возьмёшь — лосось…
— Это да, — подтвердил один из мальчишек Тиля на дикой смеси нескольких языков, в основе которой лежал его родной голландский, — мы там были. Скажете, что вру, да я бы и сам не поверил, но я вот такую речку, — он кивнул в сторону пропасти, — перешёл по рыбе и ног не замочил.
— А я сам не видел, но читал, — вступил я, — в Америке стада бизонов…
— А я не читал, но видел, — заметил Джек. — Мы один раз в центр такого стада попали. Двое суток сидели на холме, а потом ещё несколько часов вообще встать не могли — казалось, что земля шевелится, волнами идёт.
— Слушайте, — снова вклинился я, — кто-нибудь из вас бывал на Пацифиде?
Молчание — частью недоумённое, частью смущенное — было мне ответом. Потом я услышал голос Тиля:
— Шесть лет назад я ещё не жил на Терсхеллинге. Ты, наверное, не знаешь, Олег, но всех, с кем я попал сюда, убили не негры, а французы Жиля Руа — вон, Лаури тебе про него расскажет… да и Пашка, кажется, с ним встречался…
— Встречался, — подтвердил хмуро черноволосый скуластый атаман. — Не удивлюсь, если дома он был пациентом дурки. Твой Свен, Лаури, между прочим, доброе дело сделал, что прикончил его…
— Да его не мы прикончили, его девчонка одна, итальянка, зарезала, — возразил Лаури. — Он её изнасиловал, ну… А мы уж только его отряд добили.
— Мы не об этом, — перебил его Тиль. Казалось, ему совсем не жарко в его чёрной тугой коже. — Так вот. Я тогда добрался до Украины, а там присоединился к русскому отряду Артура Шаманова.
— По прозвищу «Сумасшедший Шаман», — дополнил Джек. — Негры его, кажется, года четыре назад на кол посадили где-то в Северной Африке — я там как раз домой пробирался…
— Он самый, — кивнул Тиль. — Я с ним восемь месяцев ходил — по Сибири ходили, а с побережья Дальнего Востока на трёх насадах добрались до Пацифиды, на северо-западное побережье. Нас тогда было почти сто человек… Так вот. Я командовал уже тогда… был третьим кормчим, по-нашему — третьим сторменом. Первую насаду вёл сам Артур, вторую — Лио Ривело, франкист ещё 30-х годов. На Лусоне мы перебили больше трёх тысяч ниггеров и чинились. Вот как-то вечером Лио сказал, что Пацифида — совсем рядом и что он за свою жизнь дважды добирался до её берегов, но так и не высадился. Я тогда о Пацифиде вообще ничего толком не знал, ну а Артура не зря же называли Сумасшедший Шаман. Мы погребли на Пацифиду. Уже в виду берегов налетел тайфун. Пять суток нас мотало, растеряли мы друг друга… У меня трёх человек смыло, бочки с пресной водой раскололо — четыре из пяти. Улёгся тайфун — гляжу, а всего в миле от нас болтается Артур, и берега по-прежнему не так далеко, только не те, к которым мы гребли, а на триста миль южнее. В общем — погребли мы искать Лио. Вдоль берегов, естественно, раз нас возле них гоняло, то чем он хуже? И нашли. На пятые сутки поисков нашли. Мы бочки починили и вошли в реку, запастись пресной водой. Поднялись мили на три и буквально наткнулись на насаду Лио. Она стояла у берега на якорях, совершенно целая. И ни единого человека на ней. А было около тридцати.
— Негры, — сказал Видов.
— Насада была совершенно целая, — повторил Лио.
— Они ушли в джунгли, — предположил я, — а там на них напали.
— Ты не моряк, Олег, — заметил Джек. — На корабле всегда остаётся людей не меньше, чем нужно, чтобы выйти в море. В данном случае — наверное, минимум восемь человек, да, Тиль?
Тот кивнул и продолжал:
— Артур и я собирались искать. Переночевать и искать, но… — Тиль потёр щёку. — Но под утро — а ночь, надо сказать, была неприятной из-за звуков в джунглях, — Джек кивнул, вспоминая что-то своё, — до стоянки добрался один из мальчишек, что были с Лио. У него оказалась почти оторвана левая рука и вырван левый бок, кроме того, он никого не узнавал, да и прожил-то всего полчаса, но перед смертью вроде бы очнулся и сказал: «Все погибли. Бойтесь барабанов. Не ходите за барабанами.» А буквально через десять минут, — Тиль сделал многозначительную паузу, — мы услышали в джунглях барабаны. Такой ритмичный сигнал, совсем не похожий на негритянский грохот. Я до сих пор его помню… — и Тиль отшлёпал по кожаному рукаву глухую дробь.
— Это «Марш-атака», — сказал кто-то, — не может быть.
— И вообще, это больше смахивает на страшилку, — заметил Андрей Соколов. — «Девочка, девочка, не вывинчивай крюк в полу» и всё такое. Летающая Рука…
— Нет, — покачал я головой. — Лотар вообще-то очень мало пишет про Пацифиду, но у него тоже сказано про «барабанную дробь в джунглях»… Так, а что было дальше?
— Мы ушли, — пожал плечами Тиль. — Гребли, как черти, пока не оказались вне видимости берегов. С тех пор, — вдруг заключил он неожиданно, — я жалею, что не пошёл в джунгли. Хотя там погиб бы наверняка.
— Не обязательно, — покачал я головой. — Лотар не погиб.
— И не только он, — подтвердил кто-то из ребят Лаури. — Вообще-то не так уж мало людей проходили Пацифиду.
— Тебе видней, — заметил Лаури, — ты ведь плавал с Эмилем ярлом…
— Плавал, — согласился парень, — и ушёл от него сам, Лаури ярл. Но смелости у Эмиля ярла было не отнять. Он проходил Пацифиду — правда, без меня…
— Эмиль — это тот, остатки отряда которого мы добили на Крите? — вспомнил я. Лаури кивнул:
— Между прочим, Дэннис Лиан, который пропал на Крите — я про него упоминал, когда разговаривали с Жоэ — тоже там бывал. На Пацифиде, в смысле.
— В кого ни ткни — либо умер, либо пропал… — пробормотал я. Джек возразил:
— Не думаю, что это как-то связано.
— Да я не о связи, — отмахнулся я, — расспросить некого.
— Вообще-то про Пацифиду чего только не рассказывают, — сказал Тиль серьёзно. — И Город Света там. И Бесконечная Дорога в тех местах начинается. И просто что там заповедник разной нечисти.
— Это, кстати, не исключено, — заметил Джек.
— Согласен, — поддержал его Лаури. — Тут и везде-то немало странного.
— Вроде носферату, про которых ты говорил, Джек? — вспомнил я.
— Вроде, — кивнул Джек. — И более того.

* * *

Кабанов было не меньше двадцати только взрослых самцов и самок. Эти звери не умеют смотреть вверх, но нас они почуяли, хотя мы находились на верху крутого склона, заканчивавшегося сырой низинкой, где и шли неспешно кабаны.
— Вот и ужин с развлечением на всю компанию, — сказал Лаури.
— Угу, — согласился я, прикинув, как буду действовать и доставая дагу. — Ну что…
Договорить я не успел — кто-то на правом фланге засвистел пронзительно и заорал: «Пошли, пошли, вперёд!» Мы рванулись вниз по склону, как в атаку.
Да это и была атака. Кабаны не могли бежать нам навстречу, вместо этого они массой подались назад, теснее сплачиваясь и закрывая подсвинков и поросят. Массивные клиновидные головы опускались к земле, обнажались выгнутые кинжалы клыков. Утробное хрюканье перерастало в угрожающе-истошный визг — кабаны заметили врага.
Нас.
— Растягивайте их! — послышался чей-то весёлый возглас. Кругом кричали, улюлюкали, слышался хрип кабанов, отбивающих броски…
— Сюда!..
— Давай!..
— А-а-ах-х!..
— Быстро!..
— Н-на!..
— Оп!..
— Бей!..
Я пролез мимо какого-то парня, которого мотал кабан, а парень держался обеими руками за меч, вошедший в пасть до рукояти — из ноздрей широкого пятачка и из пасти лилась кровь. Ухватив жёсткую шерсть за ушами, я почти лёг на бок кабана и вогнал дагу под левую лопатку — кабан лёг мгновенно.
— Спа… сибо… — выдохнул парень, с трудом вытягивая меч. — Сзади!..
Я кувыркнулся через тушу кабана, пропуская мимо страшную, оскаленную и ощетиненную свинью. Взрывая мокрую землю, она развернулась, попыталась обойти тушу — я перекатился через неё вновь и, ухватив самку под коленом правой передней ноги, свалил. Мальчишка, которому я помог, сверху отвесно пробил её насквозь и широко улыбнулся.
— В расчёте, — я поднялся тоже с улыбкой. Неподалёку докалывали визжащих поросят, кому-то, отчаянно ругающемуся, уже зашивали рану на ноге. Я несколько раз всадил дагу в землю и заорал:
— Эй! Мои все целы?!
— Меня убили! — так же заорал в ответ Боже. Вокруг грохнули.
— Похоронишься и доложишь! — не остался в долгу я. — А пока давай принимайся за разделку! Это вообще всех касается, але!..
…Я, кажется, уже упоминал, что в отличие от охоты последующая за нею разделка туш — дело редкостно мерзостное. По-моему, привыкнуть к этому нельзя, особенно если это в промышленном масштабе. Но почти двести парней хотят есть. Кто-то уже разжигал костры, склон долины звенел от шума и гама, а на другом склоне неспешно скапливались в ожидании ночи волки. Им поживы тут явно много останется. Долбила гитара, и чей-то голос выл:

— Когда подходили к Берлину
(Ох, лучше б туда не ходил!)
Нарвался я, братцы, на мину —
Осколок мне член отхватил…

С другой стороны не менее громко ревели на несколько голосов по-голландски (или по-фламандски?) что-то похоже столь же похабное.
— Застрельщики славных дел, — заметил, подходя, Вадим. — Любое славное дело застрелят… Пошли к костру. Только помоемся сначала.
— Мне такие сборища всегда напоминают турслёты, — признался я, когда мы отмывались. — Фу, всё равно кровью воняю… Не люблю я этого запаха, — я обратил внимание, что Вадим смотрит на меня странными глазами и удивился: — Ты чего?
— Да вот я вспомнил, — медленно сказал он, — февраль, когда мы с немцами негров на Марице перебили. Как ты тогда глаз негру вынул и ногой на животе у него раздавил… Что, тогда кровью не пахло?
Я смерил его долгим, внимательным взглядом:
— Чего ты хочешь? Испортить мне настроение?
— А оно у тебя хорошее?! — то ли в шутку, то ли всерьёз поразился Вадим.
— Да! — рявкнул я, вскакивая.
— Тише, тише, дети, не ссорьтесь! — подал голос Серёжка Лукьяненко, отмывавшийся неподалёку. — Пошли, костёр-то уже развели, наверное…
…Костёр уже не только развели — Михель шпиговал три здоровенных кабаньих окорока какими-то травками, уверяя всех, что это знаменитые кавказские приправы.
— Ты нам волчьего лыка туда не напихай, — под общий смех сказал Видов, вырубавший из палок здоровенные вертелы. Михель хмыкнул:
— Я голландец, а у нас обжорство — национальная традиция… Вот это, например, — он поднял какой-то стебелёк, — это кинза. А это — реган. А это…
— Это петрушка, — невозмутимо сказал Мило. — Послушай, я есть хочу.
Боже поддержал брата энергичным кивком. У какого-то костра казачата орали древнее, как мир:

— Как при лужку, при лужке,
Во широком поле,
При знакомом табуне
Конь гулял по воле!
При знакомом табуне
Конь гулял по воле!..

— Хорошо поют, — заметил Басс, извлекая свои гусли. — Ну что? Пока мясо жарится? — и, не дожидаясь согласия… -

Корабли постоят
И ложатся на курс.
Но они возвращаются сквозь непогоду…
Не пройдёт и полгода,
Как я появлюсь,
Чтобы снова уйти,
чтобы снова уйти на полгода…

Я удивился, увидев, как начал подпевать Иван, причём по-русски, широко раскрыв глаза и довольно красиво:

— Возвращаются все,
Кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин…
Возвращаются все,
Кроме тех, кто нужней…
Я не верю судьбе,
я не верю судьбе, а себе — ещё меньше…

И мне хочется думать,
Что это не так,
Что сжигать корабли скоро выйдет из моды…
Я, конечно, вернусь —
Весь в друзьях и в мечтах…
Я, конечно, спою — не пройдёт и полгода…

… - Ты откуда знаешь Высоцкого? — спросил я Ивана. Болгарин пожал плечами:
— Отец любит… любил… любит.
— Ясно, — кивнул я. А Андрей уже снова подначивал Басса:
— Игорь, давай эту, — он напел: — «Не хватило чуть-чуть нам попутной погоды…»
— Понял, сейчас, — Басс положил перед собой котелок: — Рубли и валюту кидайте сюда…

Не хватило чуть-чуть нам попутной погоды…
Все пороги прошли, вроде всё позади, —
Просто слишком везло нам все время в последние годы,
Но тревожное чувство невольно копилось в груди…

— он помолчал, глядя в огонь, особенно яркий в сгущающихся сумерках и продолжал, перебирая струны:

— А когда меж озер запетляла красавица Хета,
Гальку разных пород в Ледовитый неся океан,
Ураганным порывом промчалось таймырское лето,
Первый снег опустился на плечи седых Путоран.

Норд завыл и закрыл горизонт облаками,
Бьет дождем по стеклу и гудит, как орган.
Среди топких болот затерялась фактория Камень.
Мы на ней пятый день. Пятый день — ураган.

Тяжело ожидать, если день тот не первый,
Если завтра опять не отправимся в путь.
Все устали. Уже начинают пошаливать нервы…
Не спешите, друзья, потерпите, ребята, чуть-чуть…

…Стемнело совсем, звёзды перемигивались почти во всё небо, только на севере, где-то над хребтами Кавказа, похоже, шёл дождь. Но ветер дул на запад, и я, пиная в ручей камешки, лениво подумал, что тучи снесёт в Чёрное море.
Наш лагерь всё шумел, хотя многие уже спали, но этот шум мне не мешал. Я отошёл к концу гряды, на которой мы остановились — тут тропинка вновь уходила в лес, заплетённый кустарником, через который нам придётся продираться завтра. Далеко-далеко впереди, в неразличимой тьме, тоже горели костры — россыпью, штук шесть. Как это обычно бывает ночью, я не мог понять, сколько до них. Могло быть и двадцать, и пятьдесят, и больше километров по прямой. Интересно, кто это, подумал я, вглядываясь в огни… и вдруг меня охватило странное, захватывающее дух чувство — как в парке, когда кружишься на «ветерке». Огни надвинулись с бешеной скоростью… или нет, это даже была не скорость, а… не объяснишь словами, просто я вдруг увидел эти костры так, словно оказался рядом с ними, чуть сверху. Точнее не скажешь. Я почему-то не испугался и не удивился, а просто рассматривал людей у костров. И высокого мальчишку с длинными светло-русыми волосами, нижняя часть лица которого была закрыта жёсткой кожаной маской. Мальчишка стоял, уперев согнутую ногу в пенёк и положив руки на рукоять длинной шпаги, поставленной у носка другой ноги. Руки почти до самых локтей были закрыты крагами, на которых поблёскивал металл.
Он поднял глаза. Встретился со мной взглядом.
И мне показалось, что я упал с высоты не меньше трёх метров…
… - Олег, Оле-ег…
Голос был негромким, а вот хлопки по щекам — довольно ощутимыми. Я открыл глаза и различил над собой лицо Джека.
Я сел, придерживая рукой затылок. С трудом ворочая языком, спросил:
— Что со мной было?
— Это интересный вопрос, — заметил Джек, садясь рядом. — Подошёл я спокойненько к краю тропинки по своим делам. Сделал их, поворачиваюсь — а там ты валяешься. Ты откуда упал?
— Упал? — я посмотрел в сторону далёких костров, оперся ладонями о тёплую землю. — А, да… упал… Джек, — я повернулся к нему, — «вилька, полька, тарэлька пишутся бэз мягкого знака. Сол, фасол, антрэсол пишутся с мягким знаком. Дэти, запомнитэ это, ибо понять это нэвозможно!»
— Чего? — Джек свёл брови. — Ты, когда падал, головой не?.. — он заглянул мне в глаза.
— Не знаю, — признался я. — Я вообще не знаю, падал ли… и откуда… Джек, ты случайно никогда не видел такого приметного парня…
— Приметного? — англичанин улыбнулся. — Ты что, решил поменять ориентацию?
— Нет, я её потерял, — признался я. — Парень в маске. Вот тут, на нижней части лица… Ты что, Джек?!
Этот возглас вырвался у меня непроизвольно. Джек существо крайне флегматичное, именно по-английски. Но за какую-то секунду его лицо изменилось резко и жутко. На нём отпечатался такой ужас, словно Джек увидел что-то иррационально чудовищное. Непредставимо страшные по силе пальцы англичанина, словно стальные клещи, впились в отвороты моей куртки, защемив кожу.
— В полумаске?! — Джек перескочил на английский. Я рефлекторно попытался вырваться — просто от охватившего меня страха — но ничего не вышло, Джек держал меня, как в тисках. — В полумаске?! — повторил Джек. — У него длинные русые волосы и глаза… глаза, как у Ангела Света?!
— У к-к-кого? — пробормотал я.
— У Люцифера!!! — рявкнул Джек, тряхнув меня. — Где, где ты видел его?! Он здесь?!
— Он у тех костров, — я указал рукой и, когда Джек посмотрел в ту сторону, рывком сбил его захват. — Пусти!
— Извини… — Джек с трудом переводил дыхание. — Как ты смог его увидеть у тех костров?
— Я не знаю! — огрызнулся я. — В том-то и дело, что не знаю. Я стоял здесь. Смотрел на костры. И вдруг словно оказался рядом с ними. Там был этот парень. Мне кажется — он тоже видел меня, хотя всё это глупость…
— Это не глупость… — процедил Джек. — Это совсем не глупость… Скажи, он выглядел так, как я сказал?
— Ну… да, — я пожал плечами. — Правда, насчёт глаз — не знаю, я не видел, какие глаза у Люцифера.
— А я видел… — Джек запустил обе ладони в волосы. Мне показалось, что он разговаривает сам с собой. — Ви-дел… Я знаю — у него глаза, как у Нэда Кардигана… и я думал, что больше не увижу… Валькнут… Валькнут, валькнут, валькнут — узел павших… не уйти, не убежать… — он вцепился в своё лицо, словно собираясь сдёрнуть его, как маску. Левый глаз сквозь пальцы блестел, будто серебряная монета.
— Джек, — я взял его за плечи. — Ты что, Джек?
— Слушай, — вдруг очень спокойно сказал Джек, опуская руку. — Нэд Кардиган был моим другом и советником принца Чарли. Мы вместе сражались… В 64-м недалеко от Брокена он вытащил меня буквально из рук ниггеров. И двадцать миль нёс на себе, укутав в свою куртку, а было минус тридцать… Я помню, как мы через два года пировали на коронации Чарли в Зонтгофене. Был зал, и свет факелов, и смех, и Нэд нагнулся ко мне через стол, протянул руку с чашей из бука, и мы выпили на брудершафт. Зонтгофен… — Джек поднял лицо к небу. — Нам казалось, что мы победили. Ты, Олег, не знаешь того, какое это чувство — ощущать себя частичкой такой мощи. Потом я первый раз отправился за океан, а Нэда Чарли назначил шерифом на Урал. Когда я вернулся, то заглянул туда. Повидаться со старым другом… — Джек засмеялся — нехорошо, горлом. — Не всех хотели нашего королевства, Олег. Я не про негров, нет. Кто-то уходил, кто-то подчинялся… а кто-то погибал. Так было нередко, и я, Олег, убил не одного — наверное, десяток тех, вся вина кого была лишь в нежелании подчиниться Чарли Виндзору, королю Срединного Королевства, да хранит Господь его душу… И Нэд продолжал делать это. Убивать. Там, на востоке, за Уралом, было немало тех, кто хотел сохранить самостоятельность. И мой старый друг очень широко истолковал приказ Чарли «наладить с ними отношения». Я впервые увидел белых ребят, казнённых белыми же. Не убитых, Олег, нет — казнённых. Нэд сажал пленных ребят на колья. Вешал за рёбра и за половые органы. Разрывал на деревьях. Отрубал им руки. Голых девчонок… он на них охотился с луком в лесу, как на зверей. Я всё это видел. У меня было человек пятнадцать. У него — втрое больше, и не всем из них это нравилось. И мы решили не вмешивать ребят. Это было бы подло… Уже тогда он носил маску. Кто-то из тех, кого он уничтожал, в бою срубил ему губы и часть подбородка, открыв кость… Мы дрались. Это была самая тяжёлая схватка в моей жизни. Во всех отношениях, Олег. Потом… ну, потом я убил его, вот и всё. Разрубил ему плечо и грудь…
— Но тогда это не он, — уверенно сказал я. — Мало ли кто может носить маску? Я не думаю, что после удара твоим мечом можно остаться в живых.
— Я тоже так не думал, — подтвердил Джек. — Но ты знаешь, что с тобой было?
— Нет, — я медленно покачал головой. Мне почему-то стало не по себе.
— И я не знаю, — кивнул Джек. Я с шумом разочарованно выдохнул. — В том-то всё и дело. Валькнут.
— Валькнут, валькнут, — сердито сказал я. — Какой валькнут, что это такое?!
Джек достал охотничий нож и, повернувшись ко мне спиной, заскрипел им по каменной глыбе. Потом — шагнул в сторону, и в свете луны и звёзд я увидел на камне странный, но притягательный знак — три хитро сплетённых треугольника.

Я довольно долго рассматривал значок, пытаясь понять, в чём его привлекательность и где у него начало, где конец. Мне вдруг вспомнился фокус с тремя кольцами, непонятно как проникающими друг в друга. Вообще фокусы оставляли меня равнодушным. Но только не этот…
— Это и есть валькнут, — услышал я голос Джека и поднял голову. — Узел павших. Ничто не кончается. Ни от чего нельзя уйти. Всё связано. И только Воден, Одноглазый Бог, Седой — только он развязывает такие узлы. Но до него не докричишься.
— Ты серьёзно? — недоверчиво спросил я. Джек улыбнулся:
— Да не бери в голову. Нет, конечно… — он повернулся, чтобы идти и так, стоя ко мне спиной, сказал негромко: — Если будешь когда-нибудь в Зонтгофене, Олег, то увидишь остатки нашего замка. Я был там три года назад. Не знаю, кто — но кто-то нацарапал над входной аркой вот этот знак, Олег. Вот так.

Уходит корабль погребальным костром
От берегов.
Рефрен повторяя, волна за бортом
Поёт — вечный скальд —
О грозной судьбе, что не минет
Ни нас, ни богов.
О мерном прибое, где сгинет
Гранит этих скал.

На запад ветрило спешит, вслед за днём,
Будто душа.
И падают искры горящим дождём
На чёрную зыбь.
А пламя пожара не сменит
Скользящий свой шаг
По водам, глубоким, как время.
И память не смыть.

И стрелы, горящие стрелы вдогон
Наших долгов.
И мир уплывает в грядущий огонь
К концу тающих лет.
Поют его крепкие вёсла
В руках у богов,
И, что бы там ни было после,
В волнах — наш след.

Игорь Басаргин

* * *

— Кто-то ещё с севера подошёл, — заметил Колька. Я кивнул:
— Да, я эти костры видел ночью.
Ребята в лагере, разбитом на склоне холма выше бурного ручья, нашу колонну, конечно, тоже заметили и сейчас стояли с оружием в руках. Впрочем, из головы колонны уже махали им и что-то кричали, так что драки, конечно, не будет, но…
Я поймал себя на том, что ищу глазами высокого парня в полумаске. Мне хотелось верить, что всё это чушь, тем более, что утром и всю первую половину дня Джек вёл себя совершенно обычно. Я даже готов был вообще списать всё на сон. Не очень-то приятно был вспоминать ужас на лице храброго и благородного парня… Да и разговор какой-то мутный был.
— Эй, вы кто-о?! — закричали из головы колонны.
— Нордменн! — ответили с той стороны. И добавили по-русски: — Северяне, из Скандинавии!
— В основном! — со смехом добавил ещё кто-то.
— Кто командир?! — это Колька напрямик спускался с тропинки.
— Я, — откликнулись с той стороны. — Карди. Карди Нэддинг.
Спокойное и самоуглублённое, с улыбающимися губами и равнодушными глазами.
Потом — лицо командира этих ребят, от подбородка до носа закрытое жёсткой чёрной кожаной полумаской.

* * *

Уже под вечер прошёл дождь, короткий и тёплый, но бурный. Пока размещались на ночлег, я, естественно, был в хлопотах, а потом обнаружил, что Джек куда-то пропал. Он с полудня шагал совершенно нормально, перешучивался, разговаривал, а сейчас…
— Эй, где Джек? — поинтересовался я у Вадима, который резал копчёное мясо — в кашу. Тот отвлёкся и пожал плечами:
— Представления не имею. Может, по девкам пошёл?
— По каким? — затормозил я.
— По казачьим, — ядовито ответил Вадим.
Я не стал продолжать разговор и, отойдя подальше от костров, расслабился и начал прислушиваться, вглядываться и почти принюхиваться. Конечно, вокруг лагеря бродило с самыми разными намерениями немало людей… Но я, расхаживая между камней и зарослей кустарника, наткнулся на Джека. Не мог не наткнуться, потому что нельзя прожить в этом чёртовом мире несколько лет и не обзавестись такой полезной вещью, как инстинкт.
Джек и Карди стояли друг против друга, метрах в трёх, за большим раздвоенным камнем. Они обернулись ко мне разом. Оба.
И на лице Карди не было маски.
Я содрогнулся, и это не оборот речи. Верхняя часть лица принадлежала симпатичному парнишке. А нижняя…
А нижняя — черепу.
Когда-то страшный, хотя и неточный удар начисто снёс Карди губы, обнажив дёсны, и стесал плоть на подбородке. Этот вечный оскал был страшен. И, конечно, Карди Нэддинга на деле звали Нэд Кардиган.
— Привет, — сказал он, меряя меня холодными глазами. — Это тебя зовут Олег?
— Меня, — я спустился за камень и встал там, положив ладони на рукояти клинков. — А это тебя зовут Нэд Кардиган?
— Когда-то я знал этого человека, — ответил он. — Давно. Его убил Джек. Вот он, — он кивнул в сторону Джека. — А что тебе до Нэда Кардигана, Олег?
— Ровным счётом ничего, — покачал я головой. — Я слышал, он был так себе человек. Не слишком-то ценил человеческую жизнь…

— Жизнь — как актёр на сцене.
Побегал, пошумел — и был таков.
Жизнь — сказка в пересказе дураков.
Жизнь — только миф.
И ничего не стоит.
Ничего,

— прочёл Нэд. И любезно пояснил: — Это Шекспир.
— «Макбет», я знаю, — кивнул я. Нэд ответил таким же кивком:
— Он, кстати, и свою жизнь не слишком высоко ставил… Да и по тебе не похоже, что ты очень озабочен её сохранностью.
— Наши жизни — это наше дело, — заметил я. — Ещё мы можем, хоть это и не очень приятно, распоряжаться жизнями тех, кто нам добровольно подчиняется. Но я не думаю, что мы имеем право вешать тех, чья вина в нежелании подчиняться.
— А как, по-твоему, создаются государства? — спросил Нэд. — Методом всеобщего договора?
— Не знаю, — признался я. — Знаю только, что я не стал бы вешать за отказ присягнуть мне. И ещё я знаю, что у вас ничего не вышло. С государством.
— Мда? — безразлично поинтересовался Нэд. Его жёсткие кожаные пальцы легонько шевелились на рукояти шпаги. — Не знаю. Я этого не видел. Понимаешь ли, Олег — Джек, когда убил ме… Нэда, то приказал похоронить его. В земле. В общем-то, его трудно винить, но он мог бы приказать сжечь своего… старого друга, как было положено. А не заваливать его землёй с червяками. И теперь представь себе, что Нэд испытал, когда пришёл в себя — истекающим кровью и зарытым в могилу? Странно, что он выбрался. Странно, что он не умер. Странно, что его подобрали.
— Тебя подобрали те, за кем ты охотился — подал голос Джек. — Русские. Сергей Красник, так? И не убили. Не повесили, не содрали с тебя кожу. Выходили… Вот что действительно странно, Нэд.
— Странно, — согласился Нэд и достал шпагу.
— Почему ты здесь? — полюбопытствовал я.
— Негров я ненавижу не меньше, чем ненавидел Нэд, — пояснил он. — Тут ничего не изменилось. Но долги остались. Валькнут. Джек?
— Я не могу драться с тем, кого убил один раз, — спокойно сказал Джек, но это было нехорошее спокойствие.
Мне на миг показалось — Нэд крикнет, что Джек трус, но он кивнул, словно услышал ожидаемое:
— Валькнут, — и его шпага уперлась Джеку в горло.
— Чёрта лысого, — сообщил я, обнажая палаш. Короткое движение — и шпага отлетела в сторону.
— Не надо, Олег, — сказал Джек. Губы его прыгали.
— Надо, Джек, — ласково сказал я. — Я князь — или не князь?.. Но у нас с живым трупом ещё есть возможность разойтись мирно, так как я, как ни крути, против тебя лично ничего не имею… Нэд.
— Я ещё прошлой ночью почувствовал — что-то не так, — почти с удовольствием заключил Нэд, доставая из-за голенища высокого сапога дагу, раскрывшуюся со щелчком на три острия. — Но не хотел верить в такую удачу… Ты, Джек, далеко не уходи, я тебя убью потом… Я слышал, что ты хороший фехтовальщик, Олег?
— Настолько, что спрошу: тебя есть кому заместить? Не хотелось бы оставлять твоих без командира…
— Есть, есть, — кивнул Нэд. — Не беспокойся… Ну? — он учтиво и изящно отдал салют. Я, помедлив, ответил тем же. Благородство за благородство.
— Так ты говоришь — валькнут? — уточнил я, обнажая дагу. — Вот и проверим. Узлы, которые нельзя развязать, можно разрубить.
— О? — удивился Нэд, делая лёгкий выпад, который я отбил вверх. — Классическое образование?
— Советская школа, — я сделал выпад в лицо, отдёрнув палаш от даги. — И интерес к истории…
— Знаешь, кто такой Ростан?
Я парировал укол в колено:
— Автор «Сирано де Бержерака»? — он отбил рукоятью рубящий удар палаша в плечо. — Ты имеешь в виду «Балладу о дуэли»? — уточнил я. Легко играя длинным клинком, Нэд продекламировал (странно, что отсутствие губ не ломало его голос, но говорящий оскал черепа пугал!):

— Свой фетр бросая грациозно,
На землю плащ спускаю я,
Теперь же появляйся грозно,
О шпага верная моя!..

— Меня, мой друг, вам не сразить,

— возразил я. —

Зачем вы приняли мой вызов?
Так что ж от вас мне отхватить,
Прелестнейший из всех маркизов?..

— Бедро? Иль крылышка кусок?

— перебил меня Нэд: —

Что подцепить на кончик вилки?
Так, решено: сюда вот, в бок
Я попаду в конце посылки…

— и он попал. И неплохо попал, скользнул длинным клинком над моим палашом и вытянутой рукой, и я, ощутив резкую боль в левом боку, отшагнул назад. Нэд засмеялся: — Вы отступаете? Вот как?.. — и прервал стихи: — Ладно. Ты не так уж хорош. Я, честное слово, не хотел тебя убивать, Олег, но теперь убью. Первый — в плечо! — я попытался защититься, но не успел. Просто не успел, и это было самое ужасное — кончик шпаги ударился в кость, и от обжигающе-парализующей боли я выпустил дагу. — Второй — в колено! — левая нога у меня подломилась, и я с трудом сохранил равновесие, а Нэд с хладнокровным видом ждал, пока я выпрямлюсь. — А третьим — в горло — я тебя убью. Потерпи, это секунда, — любезно сказал Нэд.
«Этого мне начисто не надо,» — подумал я совершенно хладнокровно. Бояться смерти я давно уже отвык. Но это не значило, что мне хочется умирать. Англичанин был быстрее меня. В два. В три раза… Если бы сделать его не таким быстрым…
…И, чутьём бойца угадав выпад за сотую долю секунды до него, я упал на правое колено. Нечего было и надеяться уколоть его снизу — он наверняка перехватил бы мой палаш шпринг-клинге — и всё.
Поэтому я рубанул. Кругом.
Нэд был дьявольски быстр. Чудовищно, и он, подпрыгнув на месте, спас ноги от моего удара. От этого удара, потому что я в полёте довернул клинок — и обратным движением подрубил ему левую ногу сзади под коленом. Ещё до того, как он приземлился.
Нэд ахнул — не от боли, а изумлённо — и, упав на ноги, начал валиться на бок, но, умело превратив падение в кувырок, ушёл от моего укола и встал на ноги метрах в трёх от меня. Но как встал! Едва касаясь земли левой ногой! «Сухожилие,» — поздравил я себя, вставая и подняв дагу. Левой рукой можно было двигать, бок немел, а рана в колене сильно болела. И всё-таки я сразу оказался в более выгодном положении, чем Нэд.
Он это понимал. И сказал искренне:
— Отлично. Я ошибся насчёт тебя.
— И очень, — согласился я, придвигаясь к нему. Шпага шевелилась, тело Нэда явно требовало от него — на автомате! — действий, заученных досконально, на уровне рефлекса… а нога парализовала движения. — Плохо, да? — поинтересовался я. — Сейчас будет ещё хуже.
— Олег, — окликнул меня Джек.
— Да? — я не повернул головы.
— Не убивай его, Олег.
— Ещё раз, — попросил я.
— Я прошу отдать его мне, князь.
— Хочешь меня добить? — спросил Нэд.
— Олег… князь, — снова позвал Джек.
Я убрал дагу и, вытирая палаш о рукав, бросил:
— Он твой…
…Джек догнал меня около лагеря, когда я, сидя на плоском камне, зажимал локтем рану в боку и переводил дух. Англичанин молча стащил с меня куртку и начал осматривать рану в плече.
— Что ты с ним сделал? — спросил я.
— Ничего, — коротко ответил Джек. — Так, с плечом всё в порядке, хватит повязки…
— Не убил? — искренне удивился я. Всё вокруг со звоном поплыло — Джек добрался до раны в боку. Я усилием воли заставил себя выбраться из позванивающей круговерти. — Какого чёрта?
— Это надо промыть, зашить и перевязать, — Джек встал. — Посиди, держи руку на дырке. Я сейчас всё принесу.
— Я задал вопрос, — напомнил я.
Джек долго молчал, сидя рядом. Я слышал, как он ровно дышит и, привалившись к нему, начал то ли засыпать, то ли всё-таки терять сознание, когда его голос заставил меня вздрогнуть и отшатнуться:
— Ты вряд ли поймёшь… и хорошо бы тебе никогда не понимать этого. За двадцать с лишним лет сгорело всё, Олег. Любовь и ненависть перегорели в пепел, страх и боль забылись, надежды и вера стёрлись… Камни в Зонтгофене, на которых написаны наши имена — остались. И нас осталось всего двое, Олег… — он встал. — Сейчас принесу необходимое и заштопаем тебя.

Тебя я знаю вдоль и поперёк.
Ты мог
Моим бы стать, пожалуй, близнецом.
В мой дом
Войдёшь и тоже знаешь, что да как, —
Мой враг.

Тебя я знаю вдоль и поперёк.
Исток
Вражды потерян в изначальной тьме.
Ты мне
Роднее брата, ближе, чем свояк, —
Мой враг.

Тебя я знаю вдоль и поперёк.
Жесток
От прадедов завещанный закон.
Но он
С тобою навсегда нас вместе спряг,
Мой враг.

Тебя я знаю вдоль и поперёк.
Итог —
С такой враждой не надо и любви…
Живи
Сто лет. Удач тебе и благ,
Мой враг.

Игорь Басаргин

* * *

Единого центра сопротивления на левобережье Куры не существовало. Получалось так, что мы, двигаясь от побережья Чёрного моря, вбирали в себя другие отряды, как соединяются друг с другом шарики ртути. К началу четвёртого дня вместе шли следующие отряды:
— Колька — 43 чл.,
— Пашка — 40 чл.,
— Марио — 37 чл.,
— Ярослав — 20 чл.,
— Лаури — 22 чл.,
— Тиль — 24 чл.,
— Олег — 15 чл.,
— Карди — 18 чл.,
— Улав — 14 чл.,
— Дидрих — 21 чл.,
— Лёшка — 18 чл.,
— Франсуа — 17 чл.,
— Ромка — 29 чл.
ВСЕГО: 318 бойцов.
Я, если честно, так отвык от многолюдства, что этот отряд казался мне целым войском. Совершенно неожиданно обнаружился Лёшка Званцев — тот парень, с которым мы в первое лето собирались зимовать под Москвой. А моё обещание Вадиму пошло прахом, потому что и Франсуа обнаружился тоже. А с ним была Наташка, и с этим ни черта нельзя было поделать. Они, кстати, тоже чувствовали себя не очень, и Наташка даже не стала разговаривать с нашими девчонками, разыскавшими было её… А уж про Вадима я вообще не говорю — он резко осунулся и замкнулся в молчании, а с ним мучилась Ирка…
…Этим — четвёртым — утром мы собрались на совет. Было ещё совсем рано, наш лагерь толком не проснулся. Мы рассаживались на камнях вокруг песчаной площадки, оценивающе глядя друг на друга. Уже когда все разместились, какое-то время царило молчание. Потом заговорил Ромка — коренастый рыжеволосый парнишка лет шестнадцати, чей отряд постоянно обитал в этих местах:
— Наверное, всем и так понятно, зачем мы тут собрались. Вторая группировка — около четырёхсот ребят — сейчас стоит к востоку от нас, километрах в двадцати. Вообще-то, подойдут и ещё подкрепления, но ждать долго мы не можем. Перевалы вот-вот откроются, тогда негры пойдут через Куру, — он протянул вперёд длинную прямую саблю и одним движением вычертил Куру. — Тут стоят — на протяжении двадцати километров — около шестнадцати тысяч негров. Мы — тут. Вторая группировка — здесь.
— Шестнадцать тысяч на семьсот — это по двадцать два-двадцать три ниггера на каждого из нас, — подл голос Дидрих, светловолосый атлет со шрамом на левой щеке.
— Ну, каждый из нас стоит десяти негров, — буркнул Пашка.
— Всё равно получается, что нас хватит на семь тысяч, — заметил Лёшка.
— Что? — не понял Ромка.
— Я говорю, что даже по десять негров на каждого из нас — всё равно получается семь тысяч. И даже по двадцать — до победы не дотягиваем.
— Что ты предлагаешь? — спросил Ромка. Лешка пожал плечами, но Улав — желтоволосый норвежец в кирасе из серебряных полос — предложил вместо него:
— Мы можем отойти на перевалы Кавказского хребта и оборонять их, пока не соберутся ещё подкрепления.
— А ещё, — Карди (Нэд), вытянув вперёд повреждённую мной ногу, насмешливо оглядел всех, — можно вообще плюнуть на происходящее.
— Как это плюнуть?! — вскочил Марио.
— Слюной, — любезно пояснил Карди. — Если пошли разговоры об отступлении и обороне, — он встал, опираясь на шпагу. — А вот если судить по твоему плану, Роман, то вот тут Кура делает резкий поворот и полупетлю. На нашем берегу вплотную к воде подступает лес, на их берегу — скалы. В скалах они умеют драться ещё хуже, чем в лесу. Представьте себе, что мы открыто объявимся на побережье. Как вы думаете, они удержатся от нападения? Вот мы, три с небольшим сотни человек. Или бросятся переправляться через Куру, пока берега свободны?
— Они пришли нас убивать, — сказал Франсуа, нянча на ладони саблю в ножнах. — Они не удержатся.
— Я тоже так думаю, — кивнул Карди и снова начал чертить. — Они переправляются и пытаются навалиться на нас в лесу. В это самое время второй наш отряд — мы с ними свяжемся — ниже по течению тайно переправляется через Куру и выходит неграм в тыл. Если учесть их склонность к панике — они вполне могут решить, что нас в несколько раз больше. И дело выиграно.
— Авантюра, — коротко отрезал Дидрих. — Стоит им на секунду сохранить хладнокровие — и нам конец. Нас семь с половиной сотен, поделенных на два отряда. Их — шестнадцать тысяч. Они навалятся — это ты точно сказал, Карди — и расплющат нас.
— В лесу? — пробормотал Тиль. — Нет, в лесу им нас не раздавить, Дидрих. Это не полевое сражение. В лесу мы раздёргаем их и перебьём по группам, а вернуться они не смогут — их атакуют с тыла. Кроме того, у нас немало луков, арбалетов и аркебуз. Да и с десяток стволов, кажется, есть?
— Есть, — кивнул Колька, и Ромка кивнул тоже.
— Вот, — заключил Тиль. — Нет, мне план англичанина по душе. Всё решится сразу.
— Он тебе по душе, потому что ты чокнутый, — заявил Дидрих. Разговор шёл на вавилонской смеси из десятка языков, я отлично всё понимал, но помалкивал. И сильно удивился, когда Ромка спросил:
— А ты что думаешь, Олег?
— Я? — на миг я смешался, но всего на миг. — Я отличный фехтовальщик, — скромности в моём заявлении не прозвучало, — но в больших сражениях ничего не понимаю… Впрочем, я согласен с Тилем. Лучше всего идти и сражаться. Ведь драться всё равно придётся. Не сегодня, так завтра. Зачем ждать?

Из-за дальних гор, из-за древних гор
Да серебряной плетью река
Рассекала степи скулу…
Белый дрок в костер, бересклет в костер,
Над обрывом стою…
Боги, боги, как берег крут.
Мертвой свастикой в небе орел повис,
Под крылом кричат ледяные ветра,
Я не вижу, но знаю, он смотрит вниз
На холодный цветок моего костра.
Мир припал на брюхо, как волк в кустах,
Мир почувствовал то, что я знаю с весны:
Что приблизилось время огня в небесах,
Близок час восхождения Черной Луны.
Я когда-то был молод — так же как ты,
Я ходил путем солнца — так же как ты,
Я был светом и сутью — так же как ты,
Я был частью потока — так же как ты!
Но с тех пор как война подарила мне взор,
Леденящие вихри вошли в мои сны,
И все чаще мне снились обрыв, и костер,
И мой танец в сиянии Черной Луны.
Бог мой, это не ропот — кто вправе роптать,
Слабой горсти ли праха рядиться с тобой…
Я хочу просто страшно, неслышно сказать:
Ты не дал — я б не принял дороги иной,
Ведь в этом мире мне нечего больше терять,
Кроме мертвого чувства предельной вины,
Я пришёл сюда эту вину искупать
В леденящем сиянии Чёрной Луны…

Сергей Калугин

* * *

Утро было тёплым, сырым и туманным. Всё вокруг закутала искажавшая звуки серая пелена, передвигавшаяся и меняющаяся — в ней выступали смутные фигуры, слышались лязг, неясные разговоры, шаги, хруст веток — лагерь постепенно просыпался.
Ещё толком не продрав глаза, я взглянул на запястье и с полминуты тупо соображал, куда делись часы. Потом вспомнил, тяжеловато сел, передёрнув плечами. Несколько наших тоже уже проснулись; Анри молча протянул мне половину вяленой рыбы, налил в котелок чая. Чай был настоящий, местный, только без сахара — но от этого, как ни странно, даже вкусней.
— Слышишь шум? — спросил Вадим, пятернёй причёсывавший свои светлые волосы. — Негры на том берегу. Купились.
Я прислушался. И за голосами лагеря в самом деле услышал ровный, монотонный гул. Меня вновь пробрала дрожь — но уже не от холода…
Я допил чай и, решительно поднявшись, пошёл к берегу реки, на ходу затягивая ремни, то и дело натыкаясь на ребят и даже спотыкаясь об них. Вода рокотала где-то на перекате. Около берега — в том месте, где я вышел — сидел и задумчиво плескал себе в лицо Лаури. Рядом на песке лежали его оружие и снаряжение.
— Привет, — я опустился рядом, начал умываться. Если честно, я был рад, что встретил англичанина. Меня вдруг охватила неуверенность в исходе предприятия, которое мы затеяли.
— Привет, — Лаури зевнул, воспитанно прикрыв рот ладонью. — Ну вот. Минут через двадцать туман утянет — и всё начнётся.
— Ты участвовал в чём-то подобном? — спросил я. Лаури кивнул:
— Не столь масштабно, но нас тоже было несколько сотен, и негров — тысяч семь. Ничего особенного. Если ты жив, то жив. Если тебя убили — тебя убили, и не всё ли равно, стычка это один на один или подобное побоище…
— Наши-то подошли на тот берег? — поинтересовался я. Лаури снова зевнул:
— Подошли, подошли…
Подвалили Тиль и хромающий Карди. Тиль успел уже где-то умыться, мокрые волосы блестели, голландец улыбался:
— Привет.
Карди сказал досадливо:
— Ты лишил меня возможности поучаствовать в грандиозном побоище, русский.
— Что вы с ним не поделили? — шёпотом спросил Лаури. Я поморщился:
— Да так, мелочи, — и встал. В тумане странно и раскатисто прогудел рог. — Кажется, нас.
— Нас, нас, — с ленцой ответил Лаури. — Тиль, помоги бригантину надеть…
…Туман рассеялся мгновенно, даже странно. И первое, что я услышал — как присвистнул Олег, Крыгин.
Да. Было отчего.
Негры спускались к воде. Они двигались сплошной, монолитной чёрной массой, расцвеченной яркими точками перьев на масках. Масса выливалась из нескольких скальных проходов, как некая паста из тюбика. Рокочущие бубны сливались с визгом труб в дьявольской какофонии, давящей на мозг.
Передняя часть гигантской толпы, лязгая металлом и взрёвывая, начала спускаться в воду на перекате брода.
— Молись, кто верует… — прошептал Вадим, кладя на плечо клинок своего бастарда.
— Ровней ряд! — закричали на левом фланге. По нашему строю прошло короткое движение, он уплотнился и выровнялся. Кто-то и правда явно молился, некоторые целовали клинки или что-то говорили соседям, другие неотрывно смотрели на негров.
Я натянул на левую руку крагу, вытащил из ножен палаш. Подумал и поднёс к губам его рукоять — то место, где на яблоке была выдавлена свастика. Поцеловал холодный металл, покосился вправо-влево. То ли никто ничего не заметил, то ли не увидели мои ребята в этом ничего странного… Я опустил палаш и достал дагу.
И начал смотреть, как на наш берег рвано и резко выбегают гряды волн, рождаемых ногами негров, добравшихся уже до середины реки.
Краем глаза я заметил, как из строя выходят ребята с луками и прочим метательным оружием. Джек тоже вышел… Деловито, хотя и вразнобой, защёлкали тетивы. Негры взвыли, хотя едва ли обстрел причинял им такой уж большой ущерб.
— Чёрт побери, сколько же их… — услышал я голос Видова и заметил в ответ:
— Мы пришли бить, а не считать, — а Басс философски добавил:
— Чем гуще трава — тем легче косить.
— Косы бы не затупить, а то и подточить будет некогда, — проворчал Мило.
— Скорей бы, — прошептал Иван.
— Да уже сейчас, — я подвигал лопатками под бригантиной. И угадал. Условленным сигналом прокричал рог, и я начал пятиться вместе с остальными к лесу, который на миг в самом деле показался мне спасительным. Словно мы и вправду собирались рассеяться в нём без боя…
— Живей! Живей! Живей! — уже торопил кто-то. Рог снова закричал — длинно, переливчато, подавая сигнал уже тем, кто ждал, стискивая оружие, в засаде на том берегу Куры, ниже по течению. Негры этого не знали. Они уже выходили на берег. Первым оставалось до нас метров тридцать, и я видел маски — оскаленные, раскрашенные, увешанные перьями, пустоглазые, с провалами ртов…
— Быстро — в лес! — крикнул я. — На группы! Скорей! Ну?!.
…Завернув за дерево, я зажал палаш в зубах, высвободил из перевязи первый из своих ножей. Негры ломились через низкий спутанный кустарник. Напротив меня сидел, пригнувшись за палым стволом, Раде, и я, встретившись с ним взглядом, увидел в его глазах восторг и ужас. Я кивнул: «Давай!» — и Раде, волчком на колене вывернувшись из-за укрытия, коротким взмахом врубил бартэ в пах оказавшемуся рядом негру и вскочил, выхватывая накрест ландскетту и тесак.
— Оппа! — я метнул нож, и другой негр свалился тычком — попадание в затылок, в основание черепа. — Оппа! — другой рухнул поперёк первого, раскидав руки — рукоять торчала у него из глазницы маски. Раде, всадивший ландскетту в живот одному из противников, растаял в кустах. За спинами негров мелькнули Вадим и Видов, из их рук, разворачиваясь чёрными змеями, вылетели кистени… Я плавным движением убрался за дерево и нырнул под нижние ветки кустов, согнувшись втрое. Негры ползли где-то рядом, ругаясь так, что было похоже — пилят деревья в лесу. Им мешал кустарник, а ползти под ним такой толпенью было глупо. Наш план работал — во всяком случае, начал работать, и лес нам в этом помогал. Дальше он поднимался на склоны кавказских предгорий, становился ещё гуще — туда мы и оттягивались, а негры шли вслед за нами, видя только одно: мы отступаем, практически бежим. Оно, в сущности, так и было…
…Третий — последний — нож я вогнал сзади под лопатку одному из четверых оказавшихся около меня негров.
— Хах! — в сторону отлетела рука одного из них с частью плеча. Я нырком уклонился сразу от падающего тела, разбрызгивающего кровь — и от ятагана второго негра, врезал ему локтем назад — в солнечное — и, отбив дагой ятаган третьего, проткнул его палашом в грудину. У последнего в руках был топор, он крестил им воздух перед собой. Приближались ещё десятка два негров, но за их спинами возникли двое незнакомых парней, и об этом противнике я перестал беспокоиться. Топор со свистом прошёл над моей макушкой, но уже через миг голова негра соскочила с его плеч от удара моего палаша и, вертясь, улетела в кусты. Тот, которого я угостил локтем в солнечное, так и не успел разогнуться — набалдашник даги в моём кулаке, обрушившись на затылок, сломал ему позвоночник.
…За что мы дерёмся? За что я размахиваю клинками здесь — здесь, где каждое движение чужой руки может принести смерть? За какие такие ценности и идеалы? Неужели только ради того, чтобы испытать вновь и вновь это пьянящее чувство опасности, от которого замирает всё внутри и хочется жить ещё сильней, чем обычно? Может быть, это самое чувство и оправдывает в какой-то степени весь этот мир?..

Шпаги звон, как звон бокала,
С детства мне ласкает слух!
Шпага многим показала,
шпага многим показала,
Что такое прах и пух!
Вжик! Вжик! Уноси готовенького!
Вжик! Вжик! Кто на новенького?!
Кто на новенького?!
Кто на новенького?!

Подходите! Ближе, ближе!
Вам урок преподнесу!
Подлецов насквозь я вижу,
подлецов насквозь я вижу,
Зарубите на носу!
Вжик! Вжик! Уноси готовенького!
Вжик! Вжик! Кто на новенького?!
Кто на новенького?!
Кто на новенького?!

На опасных поворотах
Трудно нам, как на войне…
И, быть может, скоро кто-то и, быть может, скоро кто-то
Пропоёт и обо мне:
«Вжик! Вжик! Уноси готовенького!
Вжик! Вжик! Кто на новенького?!
Кто на новенького?!
Кто на новенького?!»

Юный друг! В бою открытом
Защитить готовься честь
И оружием забытым и оружием забытым
Соверши святую месть!
Вжик! Вжик! Уноси готовенького!
Вжик! Вжик! Кто на новенького?!
Кто на новенького?!
Кто на новенького?!

Эх, народец нынче хилый!
Драться с этими людьми?!.
Мне померяться бы силой мне померяться бы силой
С чёртом, чёрт меня возьми!
Вжик! Вжик! Уноси готовенького!
Вжик! Вжик! Кто на новенького?!
Кто на новенького?!
Кто на новенького?!

Юрий Энтин

* * *

— Хах!
Выпучив глаза и выплёвывая кровавую пену, падает негр с раскроенной грудью. Второй, получив удар ногой в щит, отлетает к дереву, и белокурый парнишка, вывернувшийся из-за ствола, деловито и быстро перерезает ему горло коротким кинжалом… Ясо оттаскивает в чащу, закинув его руку за шею себе, кого-то из мальчишек Тиля в забрызганной кровью чёрной коже, и палаш, намертво зажатый в кулаке раненого, чертит в траве извилистый след…
— Хах!
Брызгами, крошевом разлетается маска вместе с безлобым черепом… Кажется, попали в плечо? Плевать, бригантина выдержала…
В школе, на уроках истории, и дома, зачитываясь книжками, я удивлялся тому, что рыцари чаще всего не знали верности Родине, сражаясь за веру, за верность присяге, ради приключений… Мне было непонятно, как можно рисковать своей жизнью иначе, чем для защиты Отечества — как мой дед. Но сейчас, кажется, я их понимал. Если они испытывали в бою то же чувство пьянящего восторга — стоило сражаться, не спрашивая: за что? «Ах, не всё ли равно, за кого и за что воевать?! — всплыли в моём мозгу слова одной из тех книжек. — Только бы снова ощутить упоение восторгом битвы и полётом коня над травой…»
— Хах!
Распоротым мешком валится под ноги ещё один. Сзади — движение; удар дагой над плечом назад — со скрежетом кусают сталь, вошедшую в глотку, зубы ниггера.
— Олег! Уходи! Уходи!
Чей голос — неясно, зато ясно, что берут в кольцо… Это «низзя» — назад! Броско, удар кулаком в маску, прыжок… Слева-справа выскальзывают двое ребят, умело перенимают на себя горластую погоню…
…За деревьями — два трупа мальчишек, над ними дерутся ещё несколько, в том числе — Мило и Боже.
— Рось! — крикнул я, бросаясь со спины на наседающих негров. — Рось, суки! — они раздались в стороны, словно овечья отара. Правда — только сперва, но мне этого «сперва» хватило на несколько круговых ударов, и ребята прорвались из охватившего их кольца, развернулись к неграм лицами и исчезли за деревьями. Я метнулся в другую сторону, пригнулся, сжался и втиснулся в щель скалы, рядом с которой оказался. Целая кодла пробежала мимо, гомоня и визжа. Я выбрался из своего укрытия, плюнул им вслед — и, краем глаза заметив падающее на меня сверху тело, извернулся. Ударом ноги в голову сбросил в расщелину не успевшего подняться с корточек негра, увернулся от брошенной толлы, но сильнейший удар щитом отбросил меня к скале обратно — негр пропёр меня, как тараном, и прижал. Я задёргался, понимая, что сейчас меня приколют из-за края щита, но задёргался не просто так, а уходя от слепых ударов толлы, направленных мне в живот. Сам пустить в ход оружие я не мог, и это закончилось бы плохо, но негр вдруг коротко икнул, содрогнулся и повалился прочь от меня. В спине у него торчал топор, а метрах в десяти стоял Иван. Он крутнулся вправо — и шагов за двадцать от него рухнул с топором в шее ещё один негр.
— Вань! — заорал я, видя, как за спиной болгарина появился, занося ятаган, ещё один. Если бы у меня был хоть один метательный нож… но их не оставалось, я бросил дагу — бросил в прыжке. Иван пригнулся, выхватывая палаш…
Он не успел. Я не успел. Негр не успел.
Никто не успел.
Иван не успел отбить удар ятагана. Я не успел помочь. Негр не успел отразить дагу.
Я видел, как светлые волосы болгарина залило потоками алого, и он рухнул к ногам негра, который, выпустив ятаган, пытался, выпучив глаза, вырвать из горла дагу — но уже не смог и завалился головой в кусты. Нагнуться к Ивану возможности у меня не было — подбегали толпой негры, но сбоку, со склона, вылезли один за другим трое наших, хотя я их в упор не узнал…
… - Хах!
Негр неверяще смотрит на отрубленную в бедре ногу, и, завыв, падает вбок. Ударом кулака я отбрасываю ятаган, палаш разрубает маску наискось — достал, не достал — не важно — хах! Клинок палаша змеёй обвивается вокруг ятагана негра, тот, не повинуясь уже хозяину, прыгает в сторону, как живой, а палаш тонет на ладонь между ключиц негра и тут же отскакивает — есть! Кто-то ревёт рядом по-немецки:

— Клинки наши пламенем были
В кипящих недрах земных!
Их быстрые реки калили
В глубинах гор ледяных!
ВПЕРЁД, СЕВЕРЯНЕ!

На дне синеструйных потоков
Белеют кости врагов,
Напоминая потомкам
О доблести наших отцов!
ВПЕРЁД, СЕВЕРЯНЕ!

— Хах!
Эфес палаша врезается в лоб негру — глаза в кучку, харррррашоооо!!! Лёгкое движение кисти вправо — ещё один забулькал перерезанным горлом… Над моим плечом змеиным телом скользнула шпага, рухнул негр, замахнувшийся на меня топором. Незнакомый мальчишка широко мне улыбнулся, а голос продолжал реветь:

— Прольётся кровь на камни
И грудь пронзит клинок —
Но мести вскинут знамя
Все те, кто выжить смог!
ВПЕРЁД, СЕВЕРЯНЕ!

— Хах!
Отвесно сверху — в левое плечо. Левая сторона отваливается, как ломоть переспелого арбуза, в треске и брызгах, гулко звучит спружинивший щит. А вот это меня Танюшка учила — правым кулаком в землю, ногой вверх — апп! Словил… Веером по ногам под щитом — держи!
— Хах!

— Пусть пытка вспыхнет болью,
Ударит рабства плеть —
Сердец свободных волю
Врагам не одолеть!
ВПЕРЁД, СЕВЕРЯНЕ!..

…Иван был мёртв. Ятаган раскроил ему череп. Я молча опустился на колено рядом с ним, всмотрелся в неожиданно спокойное лицо с кровавым, густым, ещё не успевшим застыть потёком в левый глаз. Что я о нём знал? Застенчивый. Тихий, даже и не поверишь, что он тут четвёртый год. Влюблённый в паруса… Вот и всё. Недолго я побыл его князем. Только и успел, что позвать за собой — на смерть. И он пошёл. И успел только спасти мне жизнь.
Всё.
Я протянул руку — закрыть глаза. И не сделал этого.
Пусть смотрит в небо. Оно красивое. Чистое.
— Скорей, скорей! — крикнул мне, тряся за плечо, незнакомый парнишка. — Да потом, скорей!..
…Боец редко видит всю картину боя. Казалось, горный лес выбрасывает мне навстречу всё новых и новых негров, и конца им не будет. Как не было страха, и не было боли, хотя у меня, кажется, разошлись швы в боку и кто-то, похоже, сумел-таки достать меня в левую руку повыше локтя. Текло и в перчатку, и к рукаву, и никак не переставало — уж не вену ли перешибли?
— Хах!
Негр с проколотым горлом боком падает со скалы, телом проламывает кустарник внизу. Сталь звенит о сталь — вот кстати, откуда у них сталь? Откуда всё-таки? Дагой — остановить ятаган в свистящем полёте, укол палашом прямо в щит, изо всех сил, так, что ломит руку — насквозь! Ударом ноги в щит я освободил палаш, увернулся от топора, подбил пинком ноги негру, размахивавшему этим оружием. Куда он там делся — я не знаю, потому что вокруг и других по-прежнему хватало. Вадим и Джек, оба с бастардами, крутили вокруг себя сверкающие лезвия, не успевавшие окраситься кровью от скорости ударов. Я не сообразил даже, откуда они взялись, хорошо было и то, что взялись вообще.
На юге пронзительно и ясно закричал рог — не наш, но это был и не сигнал негров.
— Идут! — завопил Вадим в мою сторону.
Да, идут. Вот теперь всё и решится. Или негры побегут — или мало кто из нас унесёт отсюда ноги. Да и стоит ли их тогда отсюда уносить?
— Хах!
Перекосив рот, садится, раскинув руки, негр с перерубленной шеей. Слева — блок дагой, удар ногой; рукоять в рукоять направо — переламывается ятаган, конец палаша входит в глазницу маски… Что такое?! Зацепили, кажется?!. Н-на!
— Хах!
Кто-то — возле дерева, приколотый к нему ассегаями, рядом — драка… Вперёд! удар ногой в бедро, рукоятью даги в висок, остриём даги назад, ногой в щит, палашом — отвесно — в голову — мокрый треск!
— Хах!
— Бегут! Ре-бя-та-а-а-а, они бегу-у-у-ут!!!
Дикий, истошный вопль, даже не человеческий крик, а вой волка, загнавшего добычу. И — эхо катится, дробясь на десятки таких же голосов, по всему горному лесу, отражаясь где-то впереди, возле Куры…
— Бегут!!! — подхватил я. — РО-О-О-ОСЬ!!!
Спины. Одинаковые спины чёрных крыс, наискось вскипающие кровью. Розовой пружиной выскакивает наружу позвоночник, коротко хрустят рёбра.
Не дано им будет убежать. Ноги их ослабеют и подломятся, руки их опустятся и не смогут держать оружие. Страх пригнёт их за шеи к земле тяжёлыми гирями.
В мокрым ошмётках взрывается курчавый затылок. Ноги сами собой переносят через пролом, в который, объятые запредельным ужасом, сыплются негры. Я, кажется, научился летать?.. Ничего невозможного…
Небо. Солнце. Бронзовый щит в синеве. Луч — уколом меча. Танцующий диск. «Коловрат,» — вот слово, вот название — откуда оно всплыло в памяти?!
Прыжок — вслед за живым клинком.
В небо. Гром музыки. Голоса внизу.
Полёт.

О да! Мы из расы
Завоевателей древних,
Взносивших над Северным Морем
Широкий крашеный парус
И прыгавших с длинных стругов
На плоский берег нормандский —
В пределы дряхлеющих княжеств
Пожары нести и смерть!

О да! Мы из расы
Завоевателей древних,
Которым вечно скитаться,
Срываться с высоких башен,
Тонуть в ледяных океанах,
И жаркой кровью своею
Поить ненасытных пьяниц —
Железо, сталь и свинец!

Уже не одно столетье
Вот так мы бродим по миру,
Мы бродим и трубим в трубы,
Мы бродим и бьём в барабаны:
«Не нужны ли сильные руки,
Не нужно ли верное сердце
И жаркая кровь не нужна ли
Республике иль королю?!»

Но всё-таки песни слагают
Поэты на разных наречьях,
И западных, и восточных;
Но всё-таки молят монахи
В Мадриде и на Афоне,
Как свечи горя перед богом;
Но всё-таки женщины грезят
О нас — и только о нас!

Николай Гумилёв

* * *

— Олег, Олег. Олег.
Что, опять? Нет меня, я умер. Дайте же отдохнуть.
Вода лилась мне на лицо, и чья-то жёсткая, но осторожная ладонь растирала её по коже.
— Поливай, поливай…
Что ещё за новости-то?!
— Я вам что — морковка?! — чужим голосом спросил я, открывая глаза. Надо мною маячило лицо Серого — это он окатывал меня из фляжки. Рядом был Вадим — а он меня за каким-то дьяволом умывал. Отовсюду слышались близкие и отдалённые крики, лязгал кое-где металл, торжествующе и возбуждённо звучали голоса. Заревел рог — победно и яростно. — Что со мной? — я попытался сесть, но голова резко закружилась, сознание отступило куда-то в темноту, и я бы треснулся затылком о камни, не подхвати меня мокрые руки Вадима. Вокруг стояло ещё несколько человек — и моих ребят, и просто знакомых, и совсем незнакомых — и в их взглядах я прочёл восторг и страх. — Что случилось?! — требовательно спросил я. Серый, нагнувшись сбоку, осторожно развёл мои пальцы на рукояти палаша — я с интересом наблюдал, как он их разгибает — ничего не ощущающие, совершенно чужие, белые, с кровью под ногтями. Клинок палаша был тоже в крови — весь, и гарда в крови…
— Оглянись, — попросил Вадим, помогая мне развернуться корпусом. — Вон там ты бежал. Оцени.
Негры лежали позади, как деревья на хорошем лесоповале — влево-вправо, в лужах сохнущей крови, среди ломаного и раздробленного оружия, чётко обозначая мой путь к берегу Куры.
— Не помню, — сказал я, отворачиваясь. — Помню музыку… солнце танцевало с мечом… как горящая мельница в «Они сражались за Родину»…
— Заговаривается, — сказал кто-то, и я, тряхнув головой, снова уставился на Вадима:
— Ты зачем меня умывал?
— Ты был весь в пене, Олег, — негромко сказал Серый.
— В какой пене? — спросил я. Серый усмехнулся:
— В обычной. Изо рта. Вон, ребята видели, еле успели в стороны отскочить. А ты долбанулся в дерево, — он кивнул на изрядно выщербленный по бокам дуб, — начал его рубить, потом свалился…
— Дай попить, — попросил я. Припал к фляжке, не отрывался от неё, пока не высосал всё. — Негры где?
— Остатки утонули в Куре, — криво улыбнулся Вадим. — Если кто и спасся — так сотни две-три, не больше. Трупами весь лес завален.
— Ну и хорошо, — я огляделся. — Дайте ещё попить! — ко мне протянулись сразу несколько фляжек, я, не глядя, взял одну, долго пил. Все молча ждали. — Я посижу тут, — наконец сказал я. — Найдите наших.
— Да, князь, — Вадим поднялся на ноги. Серый тоже встал и повторил:
— Да, князь.
— И ещё, — добавил я. — Иван убит, учтите это.

* * *

Над берегом Куры, в серой тощей земле несколько десятков схваченных негров под присмотром хмурых мальчишек складывали огромный костёр. По мере того, как он рос, удлинялся и выложенный двойной ряд убитых ребят. Их несли и несли из леса… несли и несли… А на скале над костром несколько парней, закрепившись верёвками и то и дело переспрашивая, выбивали крупными буквами столбцы имён и дат.
Убитых клали одинаково — ногами в разные стороны, голова между двух других голов, руки сложены на груди, на клинке. Прежде, чем уложить очередное тело, с него смывали кровь, стягивали самые страшные раны полосками коры. Делалось всё это, в основном, молча.
Я, если честно, в поисках не участвовал. Как оказалось, у меня и правда разошлись швы в боку. На левой руке — чуть ниже локтя — была глубокая рубленая рана (чудом уцелели кости), а в левом бедре рана — тоже глубокая — оказалась колотой. Какая-то девчонка-казачка, спеша, зашила дырки — я почти не ощутил боли, и она ушла куда-то к другим раненым, а я остался сидеть, бездумно глядя, как укладывают и укладывают трупы, как спускаются за окрестные деревья стаи грифов, слетевшиеся, наверное, со всего Кавказа…
Подошёл и тяжело сел рядом Лаури. Он опирался на самодельный костыль из свеженького деревца.
— Живой? — спросил Лаури, неловко вытягивая вперёд правую ногу, обмотанную размокшей от крови тряпкой. — Хорошо… Меня вон топором хватили, кость над коленом — пополам… А ещё знаешь, — он помолчал, — Джерри моего убили. Уже в самом конце, Олег… Вот так, — он наклонился чуть вперёд и, как-то странно покачиваясь, то ли запел, то ли застонал. По-английски, я понимал:

— Эй! Сдвинем чары!
Трещат пожары,
звенят клинки и мчатся скакуны.
Милорды, где вы?
Заждались девы,
хоть мы бывали девам неверны…
Тенью жизнь промчалась!
Тенью жизнь промчалась!
Тенью жизнь промчалась!
Бешено умчалась на белом скакуне…
Тенью жизнь промчалась — не плачьте обо мне…
И уже не наши и мечи, и чаши,
под тобою пляшет белый аргамак,
знающий дорогу к чёрту или к богу.
Конь мой белый, трогай…

— он оборвал песню и стиснул виски кулаками.
Подошёл Олег Крыгин. Правая рука у него была на перевязи. Остановился рядом и тихо сказал:
— Андрей убит…
…Андрюшку Соколова принесли одновременно с Михелем ванСпрэгом. Следом за телом Михеля шёл Анри и плакал, не стесняясь, но я даже не очень на него смотрел. Я пытался узнать Андрея, а это было трудно. Топор ударил его в лицо…
— Это точно он? — спросил я Боже, который держал труп на руках.
— Его убили при мне, — сказал Олег. Я кивнул и положил ладонь на плечо Анри. Михеля я знал даже ещё хуже, чем Ивана. Он спас Анри и здорово помог с ремонтом корабля. Теперь его тоже нет. Всё.
— Это… нечестно, — сказал Анри и вытер глаза рукавом. — Это нечестно, Олег.
— Посмотри туда, — я указал на растущую насыпь костра. — Это всё несправедливо, Анри. Но что делать? Надо жить… Несите их, ребята, — обернулся я к Боже и Басу. Задержал двинувшегося следом Олега. — Остальные?..
— Живы, — так же негромко ответил он…
…Принесли Кольку. Голова атамана была распластана ятаганом наискось, но выражение лица осталось спокойным и светлым, как небо. Больше он не мучился одиночеством и воспоминаниями. Кто-то — я так и нее понял, кто — положил к моим ногам мои метательные ножи, уже очищенные от крови. Или, может, и не мои — но такие же… Мне хотелось есть, ещё больше — спать, и совсем не хотелось хоть что-то делать. Вадим подвёл рыжеволосого парня, державшего на локте аркебузу, и я какое-то время не мог понять, чего от меня хотят, пока не сообразил, что парня зовут Фергюс, он ирландец и просится к нам. Причин я так и не уяснил, если честно, но кивнул. Потом кто-то сказал: «Сто семьдесят три,» — и я очнулся.
Был вечер, темнело быстро. К костру больше никто никого не носил, и я понял, что назвали цифру убитых.
Сто семьдесят три.
— Командиры отрядов, зажгите факела, — послышался голос, и я увидел протянутый мне факел в руке незнакомого мальчишки. У его ног такие факела — незажжённые, конечно — лежали горкой, их разбирали, поджигали, и я, подойдя, зажёг тоже. Следом за мной прихромал Лаури, и я спросил его тихо:
— Где Тиль?
Я почему-то был уверен, что он ответит: «Убит.» Но Лаури мотнул головой, и я увидел Тиля, как раз наклонившегося за факелом. Чёрной куртки на нём не было, в поясе и поперёк груди тело властителя Терсхеллинга охватывали пятнистые от крови повязки.
Мы выстроились вокруг погребального костра. На небе алым наливалась полная луна. Плотным кольцом стояли вокруг нашего редкого кольца сотни ребят, поблёскивали глаза, блестело оружие.
Ещё я увидел пленных негров. Тёмной грядой лежали они по периметру костра. Уже прирезанные.
Факелы взметнулись синхронно — я даже не понял, что заставило и меня вскинуть руку вместе со всеми. Потом кольцо пляшущих огней опустилось — и огонь с радостным гулом охватил погребальный костёр сразу со всех сторон, вскинувшись на огромную высоту.
Звонкий мальчишеский голос вплелся в гул пламени, и я, вскинув голову, увидел на той скале, где теперь вечно будут белеть строки имён и дат, одетую в багровую тень фигуру. Мальчишка пел, раскинув руки, и его голос летел над лесом, скалами и рекой:

— …кто идёт?
Вольный народ,
Отважный отряд молодых партизан!
Что поёт
Вольный народ?
Песню о вольном ветре!!!

…Я помнил эту песню — из кино! Помнил! И сейчас не смог удержаться, сам толком не поняв, что начал подпевать. Да и не один я пел…

— Друг мой, песню
Верности и чести
Вольный ветер в горах поёт…

Веет, веет в небе чёрный пепел.
Высылает бездна чёрный полк.
Улетай отсюда, белый лебедь!
Убегай отсюда, серый волк!

Дрогнет воля и исчезнет радость,
Этот город будет битвой стёрт.
Я один на рубеже останусь —
Божий воин против грязных орд.

Звон мечей качнётся над округой,
Но неправым — в схватке счастья нет.
И врагов укроет серой вьюгой
Переставший плакать белый свет.

Вот утих над степью неба трепет,
Крик бойцов отрывисто умолк.
Надо мною снова кружит лебедь
И к ногам прижался брат мой — волк.

Михаил Кузнецов

* * *

— Олег, вставай.
— Уйди, рыжий, — попросил я, не открывая глаз. Было тепло, тихо, хорошо, никакие особенные проблемы не нависали, и я считал, что вполне могу расслабиться. Фергюс — а это был он — уселся рядом и, хлопнув меня между лопаток, рассмеялся:
— Да всё равно же вставать придётся. Наши возвращаются. Раде и Видов их с перевала видели, часа через два будут тут.
— Да, придётся вставать, — заметил я, открывая глаза и потягиваясь. — Наконец-то вернулись…
…Десять дней назад я, убедившись, что негры в окрестностях присутствуют только в виде быстро разлагающихся трупов, дал отпуск «семейным», как нагло выразился Вадим. Кроме него, на побережье к девчонкам отправились Ясо, Басс, Олег и Серый. С остальными я засел недалеко от Боржоми, где и правда били минеральные источники, и погрузился в длительный отдых, как индус в нирвану.
Наша армия большей частью разошлась кто куда. Казаки ушли на северо-запад. Где-то на востоке осели Дидрих и Франсуа. Ромка, как местный, ушёл к себе на север — тоже не очень далеко. Тиль уплыл на юго-запад, а Лаури и Карди (Нэд) залечивали раны недалеко на западе.
Я сам себя отпуска лишил, хотя и представлял, в какое состояние придёт Танюшка. Но я решил, что, когда вернётся Вадим, постараюсь наверстать упущенное и вымолить у Татьяны прощенья лично. Совесть до конца успокоить не удавалось, но в целом я эти дни провёл не так уж плохо…
…Вадим шагал первым, и по его широкой, видной издалека улыбке я понял — идут новости. Вид у него, как и у прочих отпускников, ещё за полкилометра начавших перекликаться с остальными, был вполне отдохнувший.
— О, привет! — заорал Вадим, бросаясь обниматься. — Сколько лет, сколько зим!
— Тебя слишком много, — заметил я. Он, хлопнув себя по лбу, полез в куртку и с откровенным наслаждением достал сложенный вдвое листок блокнота. — Это от Татьяны.
— Как она там? — поинтересовался я осторожно. Вадим положил мне руку на плечо, сочувствующе заглянул в глаза, покачал головой и зашагал дальше.
Присев прямо тут на камень и кивками отвечая на приветствия проходящих мимо ребят, я развернул на колене записку. Несколько строчек, написанных аккуратным почерком Таньки, гласили безапелляционно: «Олег! С момента получения этой записки у тебя три дня! На четвёртый захватываю «Большой Секрет» и ухожу в неизвестность. Если успеешь — позволю тебе вымолить у меня прощение. Забытая тобой Таня Б.»
— Так, — я поднял голову и обнаружил стоящего передо мной Джека, подошедшего по своему обыкновению совершенно неслышно. — Иду прямо сейчас, — сообщил я ему, поднимаясь на ноги рывком. Джек посмотрел странно, потом уставился куда-то в сторону, пиная босой ногой траву. — Ты чего? — удивился я, и англичанин вновь взглянул на меня.
— Не ходи, — тихо сказал он. — Сейчас не ходи. Завтра. Или хотя бы сегодня вечером.
— Да что с тобой? — сердито изумился я. Джек невесело улыбнулся:
— Предчувствие, Олег. Очень нехорошее… Или знаешь что? Давай я пойду с тобой.
— Не сходи с ума! — я хлопнул его по плечу. — В той стороне Лаури с Карди, да и вообще — тут же всего три дня пути, а ниггерами уже две недели, как не пахнет… вернее, пахнет, — поправился я, — но это безвредный запашок. На кой ты мне чёрт при встрече с Танюшкой? Или, — я улыбнулся, — ты положил глаз на кого-то из наших девчонок?
— Нет, — отрезал Джек. — Послушай, Олег. Если ты мне друг — отложи выход. До вечера. Я очень тебя прошу.
Несколько секунд я размышлял. Потом пожал плечами:
— Ладно. Хорошо. До вечера я как-нибудь вытерплю.
Уже в эту секунду я знал, что обманываю Джека. Пусть успокоится, если его что-то тревожит. А больше не хочу откладывать встречу даже на час.

* * *

Утром третьего дня, когда вставало солнце, я натягивал сапоги, сидя на плоском валуне у тропинки, нырявшей в густую рощу. Я успел отшагать с той минуты, как проснулся, уже километров десять, да и сейчас остановился только потому, что на тропе появилось полным-полно колючек — идти дальше босиком было просто глупо.
Я рассеянно думал, что уже после полудня увижу море, корабли — и Танюшку, а как же! Думал о том, что предчувствие Джека (а оно меня беспокоило, что греха таить, скреблось где-то в сердце, как мышь в норе!) оказалось пустышкой — и слава богу. Думал о том, что сейчас тепло и солнечно, и это — отличнейшая погода для того, что мне предстоит. И ещё кое о чём думал, отчего штаны в паху натянулись сверх всякого разумного предела.
Затянув ремни, я попрыгал на месте и, на ходу поправляя перевязи, вошёл в рощу, где могучие красавцы-буки перешёптывались друг с другом несмотря на безветрие. Тропинка здесь была утоптанной, я не мог понять — зверями, людьми, или, может быть, неграми? От переизбытка кипевшей во мне радости я запел в такт шагам:

— Раз, два — левой,
Раз, два — правой,
Вдоль по дороге столбовой!
А то, что дырка в кармане — так это пустяк,
Главное дело — что живой,
раз, дв…

Я оборвал песню так же резко, как и начал её. И тихо процедил:
— Джек был прав…
Да, Джек был прав. Так прав, что ему стало бы дурно от своей правоты, потому что впереди на тропку, раздвигая кусты подлеска длинными руками, похожими на лапы пауков, выходили негры. Я мельком оглянулся — сзади никого не было… но бежать едва ли удастся, убьют толлами в спину…
Я посчитал негров взглядом — их было четырнадцать, и они старались максимально широко рассосаться по тропинке. При желании они меня могут обойти, но бесшумно им это не удастся — а там посмотрим.
Я надел перчатку и, пошевелив пальцами, положил руки — крест-накрест — на рукояти клинков. Негры прекратили двигаться — у них ятаганы были в руках. Топоров и ассегаев ни у кого нет — уже хорошо…
— Дайте мне дорогу, — ощущая злое веселье, возвысил голос я, не собираясь выяснять, понимают они меня, или нет. — Я сегодня не в настроении драться… но если вы не уступите, то я клянусь — с этой тропки не уйдёт живым ни один из вас!
Я верил в то, что говорил. Это главное — верить в победу, даже если в неё верить нельзя. Это почувствуют и враги тоже.
Ага — почувствовали, почувствовали, даже не понимая языка — зашевелились, запереглядывались… Нет, не уйдут, смешно надеяться. Их много, сейчас наберутся смелости, и будет свалка…
…а в таких случаях — свалку надо начинать самому!
— Р-р-рось! — рыкнул я и метнулся вперёд, обнажая клинки…
…Первого из негров я убил одним страшным «московским» ударом — сверху вниз, раскроив ему череп, шею и грудь до середины. Пнул влево — вопль! Пригнулся, перехватывая дагой сразу два ятагана, подсёк кого-то ногой, рубанул снизу в пах между широко расставленных ног, всадил дагу в мелькнувшее сзади-сбоку тело… Отскочил спиной к кустам, широким ударом — полосой — заставил отступить врагов и, заложив за спину руку с дагой, закрутил «бабочку», быстро оглядывая тропинку.
Один лежал неподвижно. Другой корчился, заливая кровью из распоротого паха тропинку. Третий слабо подёргивался — ага, я угадал ему дагой в селезёнку… Ещё один с трудом вставал — это его я пнул.
Я опустил клинок и принял стойку. Это до первого ранения. Как только меня ранят — их победа станет лишь вопросом времени…
— Р-рось! — я сделал рывок. Негры отшатнулись, я засмеялся, отскочив обратно и покачивая кончиком палаша. За спиной хрустели кусты — ближе… ближе… ближе… ещё…
Поворот! Я выбросил в длинном выпаде палаш и, почувствовав — попал! — отмахнулся дагой, повернулся, подрубил кому-то колено, всадил кончик палаша под челюсть ещё одному, рукоятью даги в кулаке свалил следующего, сбил попавшегося плечом, полоснул палашом — прорвался к другой стороне тропинки и снова махнул «бабочкой».
Из кустов полувывалилось длинное неподвижное тело — убит. Ещё один полз в сторону, подволакивая ногу и бросив оружие — ага, а этого я не нокаутировал, поднимается, гад… ещё один держится за рассечённое левое плечо. О. а вот и тот, кого я под челюсть — тоже убит, кажется.
Пятеро готовы, один выведен из строя, ещё один легко ранен. А я — даже не царапины.
Пока неплохо.
Негры не спешили нападать. Они разделились на две группы по трое, а ещё двое (один — раненый) держались позади. Я понял, что они собираются делать и засмеялся снова в их лица — смех рвался из меня, как пули из разрезного ствола аркебузы, смех холодный и беспощадный.
— Идите сюда! — позвал я. — Идите, ну?! Трусы, ничтожества, ублюдки! Я один, так чего же вы боитесь, сволочи?! — я подкинул палаш и, поймав его за кончик лезвия, перебросил в руку рукоятью. — Кто будет первым — ты?! — я сделал выпад палашом. — Ты? Ты? — они отшатывались, а я смеялся.
Первая тройка бросилась на меня дугой, а остальные ждали — точно, если я прорвусь через атакующую тройку, меня встретят и остановят те, а сзади нападут эти трое…
Ладно.
Я перехватил ятаган дагой и отклонил с такой силой, что негр, не желавший выпустить своё оружие, вместе с ним описал дугу и столкнулся с соседом. Третий взвыл, откатываясь — я пригнулся и отрубил ему большой палец на правой руке. Выскочил из-под клинков опомнившейся парочки, пнул одного в колено, встретил чью-то челюсть кулаком с дагой…
…есть! Ятаган остро, но почти не больно полоснул снаружи левое бедро — боль вспыхнула только когда я перенёс тяжесть тела на эту ногу. И оказалась резкой, огненной, отчего я на миг потерял подвижность — за что и поплатился. Ещё один клинок свистнул по плечу, другой — поперёк груди. Доспех выдержал оба удара, но уже на отскоке вражеский клинок вонзился в то же бедро — пониже первой раны. Стиснув зубы, я раскидал ятаганы, достал кого-то дагой — и, кажется, неплохо — он свалился в кусты. Но тут же что-то увесисто ударило в руку живым электричеством, и моя дага с ясным музыкальным звуком переломилась у рукояти. «Да будет проклят наш кузнец, не встать ему, не лечь!» — мелькнула в голове строчка из робингудовской баллады. Я отмахнулся палашом, вырвался. Горячие струйки стекали по ноге, уже добравшись до сапога. Я засмеялся, швырнул рукоять в негров. Выдернул из перевязи два ножа, сжал их в левом кулаке «бутербродом» — так, чтобы в стороны торчали широкие короткие ромбы лезвий.
— Ну, — пролаял я, — кто из вас подойдёт и прикончит меня?!
Они снова бросились тройкой. Стиснув зубы, я начал рубить — просто, грубо и примитивно. Один нож остался в чьём-то горле, я выхватил последний из перевязи, но тут же уронил оба — удар пришёлся по левой руке ниже локтя, и я услышал и почувствовал, как хрустнула разрубленная кость. Выше старого перелома.
Вот и всё. Точным выпадом я проткнул в грудь слева подвернувшегося негра. Успел вырвать оружие, отбить удар, но другой клинок пробил толстые полосы кожи справа на груди, распорол доспех и скрипнул по рёбрам. Взмахом я снёс руку ранившему меня и вогнал палаш в открытый рот ещё одного.
Их оставалось четверо, один — тот, раненый в руку. Ещё двое — с перерубленной ногой и однорукий — ползали по тропинке и выли. Кровь щекотно текла по рёбрам. А из руки брызгала струйкой при каждом движении. Рука противно немела.
Они не нападали. Боялись. Видно, что боялись. Но сейчас их страх был их же силой. Каждая секунда уносила мою кровь, а с ней — жизнь.
Слово надо держать. И я поклялся им, что никто из них не уйдёт отсюда живым.
Мне почему-то показалось на секунду, что сейчас они побегут. И я, продолжая улыбаться онемевшими губами, скомандовал:
— Стоять.
Это очень важно и неплохо действует — когда противники считают тебя немного «сдвинутым по фазе». Негры, конечно, и без того считали… но вот стоит окровавленный мальчишка с оружием, только что уложивший десятерых из четырнадцати в их отряде. И предлагает что-то — непонятно, что, но с улыбкой.
Страшно, конечно. Я бы вот сейчас на них и ломанулся… но куда там, нога меня не послушается.
Плохо совсем.
Как раз когда я об этом подумал — они на меня и бросились. Все четверо, разом…
…На ещё один «московский» меня всё же хватило — ятаган, который негр успел вскинуть над головой, брызнул чёрно-серебряным крошевом, и конец моего палаша распластал негру лицо. Он взвыл, но захлебнулся кровью. Меня в это время успели несколько раз ударить — доспех худо-бедно отразил удары… но не все. Я почувствовал, как один ятаган — попал в стык, пакость! — вошёл между ремней под рёбра слева.
Я молча ударил негра в лицо кулаком в оплётке эфеса — с такой силой, что у него хрустнули сразу челюсть и шея, он повалился навзничь. Да, этот мир меня силой не обделил… Ятаган остался торчать, обжигая сумасшедшей болью. Поворачиваясь на здоровой ноге, я круговым ударом достал замахнувшегося врага — тот открыл рот и рухнул на колени в груду вывалившихся под ноги кишок.
Последним остался тот — раненый. Вон он побежал — не оглядываясь, изо всех сил побежал…
…В спине у него уже торчал мой палаш — кажется, прошедший насквозь — а он всё ещё бежал, упал только через несколько секунд.
Я вырвал ятаган и метнул его в последнего живого — того, с подрубленной ногой, он сейчас уползал в кусты. Ятаган пригвоздил его к земле, и негр несколько раз дёрнулся, потом затих.
Правая нога у меня подломилась, и я упал на бок, успев выставить руку, чтобы сберечь рассечённые рёбра. Левая рука ударилась сверху о раненый левый бок, как чужая, но обе раны отплатили такой болью, что опустилась чёрная пелена перед глазами.
Когда она поднялась — я увидел негра. Того, которому отчекрыжил палец. Он шёл ко мне, зло щерясь, держа ятаган в левой руке и что-то скрежещуще приговаривая.
Я холодно наблюдал за ним, не испытывая никакого страха. Краем глаза видел, как из руки кровь течёт неостановимым ручейком, пропитывая землю. Хана, что ли?
Да, страха не было. Мелькнула мысль, что Танька остаётся одна, но тут же подумалось — о ней позаботятся все наши, не бросят. А всё остальное — не так уж важно.
Кроме одного. Вот этот — он тоже не должен уйти.
У меня есть складник (здорово сточенный — но это нож) и здоровая правая нога. Это немало. Подходи, подходи, дурачок, ближе…
Правой рукой я — за спиной — открыл извлечённый из чехла нож. С трудом открыл — одна рука…
Негр подошёл и встал надо мной — кретин, улыбающийся и счастливый — гадостно счастливый — при мысли, что сейчас он меня убьёт. Я махнул рукой — неловко — и выронил нож под смех отскочившего негра; тело вывернуло болью наизнанку. Но я улыбнулся и сказал:
— Падай, дурачок. Ты убит.
Всё ещё улыбаясь, негр шагнул ко мне — и с диким воплем рухнул.
Когда перерезаешь подвздошную артерию — боль в первые секунды не ощущается совсем. А умирает порезанный от кровопотери через 10–15 секунд.
Он ещё дёргался, пытался встать и выл, забыв обо мне начисто. Мне уже было всё равно.
Кое-как — зубами и здоровой рукой — я перетянул перерубленную руку выше раны, и кровь остановилась… почти. До остальных ран мне было не добраться, и я понял, что всё-таки умру.
Спокойно так понял и пополз, потащил себя по тропинке, обползая трупы и двигаясь по крови, не успевшей впитаться в землю или превратившей её в кровавую грязь.
Четвёртое моё лето здесь…
Я дополз до того, убитого палашом в спину. Неловко выдернул клинок и положил его себе на грудь, сжав эфес в правой руке. И стал смотреть в небо — высокое и тёплое, ласковое, солнечное — в прорезях ветвей над тропинкой.
Если меня найдут наши — меня похоронят. Наверное, сложат песню, и её будут петь не только в нашей компании, но и во многих других — о четырнадцатилетнем мальчишке Олеге, который в одиночку перебил четырнадцать — по числу своих лет — негров и умер с оружием в руке… Что-нибудь вроде:

Чтоб было видно Карлу-королю,
Что граф погиб — но победил в бою…

Четырнадцать лет — или семнадцать? Или сколько? Не важно; странно, но я прожил их полнее и интереснее, чем предыдущие четырнадцать. У меня были любовь и дружба, каких, наверное, уже не знают на Земле… той Земле.
Я вспомнил маму. Неожиданно и ярко, как давно уже не получалось… Да, умираю. Берег реки, и мы с Танюшкой идём по вечерней траве по домам. Что делает тот Олег, та Танюшка? Живут, но я им не завидую…
А неба-то я уже и не вижу… Ах, да это я просто глаза закрыл — но их трудно открывать, как трудно их открывать… Половины себя я уже не чувствовал. И снова тянуло закрыть глаза. Но нельзя — по тропинке шла Танюшка. Ищет меня? Я понял, что вновь закрыл глаза — и вижу это уже в уме. А снова поднять веки не было сил.
Медленно проплывали картины прошлого — как на киноэкране. Может быть, я правда сижу в зале — тепло, тихо, темно, синий луч бегает над головами, Танюшка рядом, вокруг — друзья… Какой странный фильм, ни в одном анонсе не было такого… И звука не слышно, а луч тоже странный — световые кольца плавают, то сокращаясь, то расширяясь… и их всё меньше…
Как в книжке «Король Матиуш I». Санёк давал мне её прочитать, а потом я сам её много раз брал в «библии» — так мы называли библиотеки.
А Библию я ни разу не читал.
Совсем темно и тихо. Только под пальцами — рукоять палаша…
…Таня, всё, что у меня есть — это ты!!!

Верить мне своим глазам?
Верить мне чужим словам?
Может, просто снится он — этот странный сон?
Стоит лишь открыть глаза,
Чтоб проснуться — и сказать:
«Прочь иди, уходи вон!»
Но не слышит, не уйдёт…
Сном застыл хрустальный лёд,
Ни начала, ни конца ледяной стране…
Не разжалобит слеза
Те зеркальные глаза
Вместо капель упадёт снег.

Неужели в той стране
Ты забудешь обо мне?!
Там холодный ветер дышит,
И меня никто не слышит…
Отражает зеркала
Злая северная мгла —
Не расскажет, не откроет,
Сколько я тебя ждала…

В шар хрустальный мы глядим —
Я одна — и ты один.
Пусть тебе приснится сон о моей любви!..
Не растают лёд и снег,
Мы расстанемся навек,
Лишь одной надежды свет — жди…

???

РАССКАЗ 15
Город света

…Но всё же нашла на камень коса!
Тебе повстречался — я.
Тебе не поладить со мной добром,
Как водится меж людьми.
В гробу я видел твоё серебро,
А силой — поди сломи!
И.Басаргин

* * *

Если вам было четырнадцать лет, когда вы попали из спокойного и тихого советского городка в мир, где всё решают клинки…
Если вы три года странствовали по этому миру — не взрослея, но набираясь опыта — убили почти два десятка белых подростков и около четырёхсот негров…
Если вы потеряли многих друзей и приобрели новых; если мёрзли, голодали, мучились от жажды и ран; узнали, что такое любовь и ненависть; научились командовать и колоть живое тело, не мучась потом кошмарами; ночевать в снегу и не жмуриться, когда в вас летит свистящая толла…
Если всё это так, будьте уверены — вы сильно изменитесь. Не внешне, нет; если ваша рука достаточно верна, вы сможете избежать большинства шрамов, а то и всех. Изменения коснутся вашего «я». И через какое-то время вы поймёте, что от вас прежнего только внешность и осталась…
…Где-то около недели я провалялся на соломе в вонючем сарае, и негры несколько раз начинали обсуждать, съесть меня, пока не сдох — или нет. Меня это мало колебало, потому что я был без сознания и, наверное, умер бы, если бы не ребята, которых содержали тут же. Это оказались двое испанцев помладше меня, и они меня поили и кормили тем, что им самим давали. Я был в отрубе, но пил и глотал. Потому и не умер…
Я не узнал, как их звали. Их убили в тот день, когда я всё-таки вынырнул из забытья прочно и лежал на отвратительно разящей соломе, ощущая тошнотную, рвотную слабость во всём теле. Вошедшие негры скрутили обоих и, обезглавив точными ударами топоров, начали потрошить и разделывать. А двое подошли ко мне. Я слишком слаб был, чтобы пошевелиться, поэтому просто плюнул в них и выругал, не узнавая собственного голоса, на нескольких языках. Негры стояли надо мной, переговариваясь и разглядывая меня. Я ощущал неудобства от того, что голый под их взглядами не больше, чем в присутствии собак или козлов. Другое дело, что собаки или даже козлы не вызывали у меня такой ненависти.
Они вздёрнули меня на ноги и, вывернув руки назад синхронным движением, легко поставили на колени. Нога уперлась мне в спину между лопаток — так, что я невольно выгнулся, вытянув шею и почти касаясь лицом земли. От неё пахло сырыми нечистотами, и я ощутил не страх, не боль, а глухую тоску при мысли, что этот запах и эта мокрая земля будут последним, что я смогу ощущать и видеть в своей жизни. Стоило выживать!!!
И я ждал этого удара. Сопротивляться не было сил, я представлял себе, как выгнется, расплёскивая кровь, моё обезглавленное тело, откатится в сторону голова (сколько раз я видел такое!) — и…
И я больше никогда-никогда не увижу Танюшку. Это и было почему-то обидней всего.
Только три года. Не пять, я не дотянул до «среднего срока».
Меня отпустили, и я упал на эту землю уже всем телом. И медленно подумал (странно, именно так), что, кажется, остался жив.

«Ложная надежда — это плохо! —
Учит нас прославленный мудрец. —
Если сил осталось на два вздоха,
И куда сильней чужой боец.

Если видишь сам, что дело худо
И уже удачу не догнать —
Надо ли надеяться на чудо?
Лучше поражение принять…»

Но тогда как быть, коль самый-самый
Врач, к которому явился ты на суд,
Разведёт беспомощно руками:
«Тут и боги жизни не спасут!»

Это значит — воспринять, как благо
Темноту — и ждать своей судьбы,
Позабыв про гордость и отвагу,
Не пытаясь взвиться на дыбы?!.

Ну уж нет! По древнему закону,
Что ещё никем не отменён —
Кто себя признает побеждённым,
Только тот и вправду побеждён.

Игорь Басаргин

* * *

Я всегда боялся боли. Но, как и любой нормальный мальчишка, ещё больше я боялся, что о моём страхе узнают, потому что это означало унижение, а унижение — намного страшнее. Ещё там , на той  Земле, я научился терпеть боль. Здесь , на этой  Земле, я научился смеяться, когда моё тело полосовали сталью. Научился отдавать приказы в то время, когда на мне по-живому зашивали раны — колотые, рубленые, резаные. Научился терпеть выматывающую, ни с чем несравнимую, ежемгновенную  боль от заживания этих ран — по нескольку дней кряду.
Не смог я научиться только одному — терпеть унижение. Не только не смог  — я и не мог  этому научиться, потому что окружающий меня мир не располагал к безответности, а чётко и определённо говорил: на оскорбление словом отвечают ударом клинка. Тот, кто не хочет его получить — не будет оскорблять. Граждане пассажиры, будьте взаимно вежливы.
Можно посадить на кол человека. А можно посадить на кол душу. Нет, не ту, с крылышками и арфой, я в неё не верил никогда. Вернее, просто никогда о ней не думал. Душу — это честь, достоинство, верность, любовь. Всю, так сказать, составляющую — нематериальную, но самую важную составляющую — настоящего человека.
Честное слово. Дико звучит. Не поверишь даже. Но посаженная на кол душа — страшней, чем посаженное на кол тело.
Страшней. 
А ещё страшней — смириться, свыкнуться с тем, что тебя растоптали, унизили, обесчестили. Смирившись — умираешь. Живёт только твоя оболочка. Кому-то — всё равно. Но если ты несколько лет свыкался с тем, что в тебе живёт душа — тебе «всё равно» уже не будет.
Наверное, к страху можно привыкнуть, научиться жить одним мгновением, радуясь тому, что именно в него, в это мгновение, с тобой ещё не случилось ничего плохого. Я это понимал, но сам так не мог.
Может быть — пока не мог?
Больше всего я боялся не смерти. Нет, не смерти, не боли, а… изнасилования. В этом было что-то чудовищно унизительное и мерзкое — меня, мальчишку, и мальчишку сильного, отважного, стойкого, бойца и рыцаря, заставили бояться именно этого.
Я бы предпочёл умереть. Хотя и жить хотелось очень-очень, до воя, до онемения внутри. Но меня терзала неотступно одна мысль: почему они меня не убили? Почему меня не оставили жить, почему не сожрали, перед этим «попользовавшись»? Почему лечили худо-бедно? Куда меня везут?
Говорят, когда впереди неизвестность, тогда человек то впадает в отчаянье, то начинает надеяться. Со мной было не так. Неизвестность впереди была страшней, чем смерть сейчас, хотя путь в эту неизвестность продлевал мою жизнь…
…Я точно не знаю, сколько провёл ещё в этом сарае в одиночестве. Меня кормили и поили. Когда я более-менее восстановился, то попробовал копать, но земля пола была утрамбована вдоль стен до твёрдости бетона, да и, судя по звукам, негры были вокруг постоянно… Меня несколько раз охватывала лихорадочная, сумасшедшая надежда, что плен вот-вот кончится, как кончился он прошлые два раза. Я вслушивался, почти уверенный в том, что вот-вот послышится шум, лязг стали, голоса людей — и этот дурной сон оборвётся. Наверное, я бы чокнулся от этих мыслей, если бы в конце концов не запретил себе к ним возвращаться. Алгоритм, как в разделе «Игры с Чипом» журнала «Пионер». П.1: надо бежать. П.2: бежать нельзя. Значит — п.3: надо сначала просто выжить. Потом см. п.1.
Хуже всего срасталась левая рука, но и она восстанавливалась достаточно быстро. Просто удивительно быстро, если учесть, что я был в плену.
Я не считал дней. Это не имело смысла просто потому, что я не знал, сколько провалялся без сознания и где вообще нахожусь — может, меня сюда неделю везли? Но моё заключение в сарае кончилось — просто открылась всё та же дверь, и трое негров без разговоров выволокли меня наружу, где, как оказалось, было весьма оживлённо.
В большую крытую повозку были впряжены четыре медлительных и флегматичных безрогих вола. Кузов кривовато сидел на неровных колёсах, доски — и его, и верха — были обшиты пятнистыми шкурами.
Меня пихнули в спину. Двое негров открыли, отодвинув засов, заскрипевшую дверь в кормовом торце. Снова толкнули сзади, потом — мерзко «подсадили» лапами под зад. Я оглянулся через плечо — лапавший меня ниггер, ухмыляясь, облизнулся, и я, с трудом переведя дыхание, ввалился в душное, тёмное нутро фургона.
Позади стукнул засов.
То, что в повозке я не один, я ощутил мгновенно. Она дёрнулась, поплыла вперёд в каком-то мерзком, взбалтывающем нутро ритме; я не удержался на ногах и, падая, попал рукой в человека. Тот немедленно отодвинулся, а я сел, буркнув:
— Извини, я не хотел…
— Ничего, — голос был тихий. Кажется — девчоночий… но, может, это просто младший мальчишка? Хоть не негр… Я таращился в темноту, стараясь поскорей к ней привыкнуть.
— Ты советский? Русский?
Это точно была девчонка, и я различил в голосе акцент.
— Советский, — отозвался я.
— Я догадалась. Я слышала, как ты говорил.
— Ещё я голый.
— Я тоже… — она сдержанно дышала в темноте. — Теперь, по крайней мере, не так страшно. Тебя как зовут?
— Олег, — сказал я, садясь наощупь удобней. — А тебя? Ты откуда?
— Дейна… Я из Ирландии.
— Ты давно здесь?
— Здесь — это здесь?
— Ну… нет, в этом мире…
— Четвёртый год.
— Я тоже… — я вроде как начал различать её в темноте — как ещё более тёмный силуэт. — А в плену?
— Почти месяц, — вздохнула она. Помолчала и спросила: — Ты очень устал?
Вопрос был странным, но я почему-то понял, чего ей хочется, и ответил:
— Да нет, не очень… Ты поговорить хочешь, да?
— Ага, — она всё-таки хорошо знала русский. — Понимаешь, я раньше думала, что ничего не боюсь. За эти годы столько всего было… всякого, и я правда не боялась. Ничего. А тут так страшно…
— Я понимаю, — тихо сказал я. — Мне тоже страшно.
На самом деле страх немного отпустил. Дело в том, что мужчины (настоящие, конечно; ну и мальчишки — тоже) так устроены: если рядом с ними кто-то слабее них, то становится не до страха за себя…
…Дейна Джиллиан могла бы и не пересказывать свою историю, настолько обычной она была. В этом мире Ирландия была соединена с Британией перешейком, и они вместе представляли собой северный полуостров Европы — Темза впадала в Рейн. Дейну схватили в Малой Азии, раненую — их привёл туда эрл (очевидно, такой же упёртый, как я!) Джаспер, англичанин по национальности. Не добили, даже не насиловали, а зачем-то вылечили…
— У тебя есть девушка? — закончив рассказ, спросила Дейна. Я стиснул зубы, прикрыл глаза и отрывисто ответил:
— Да.
— А моего парня убили, — она что-то сказала на непонятном мне, но красивом языке. — Он не смог меня защитить и погиб…
— Он тоже был ирландец? — спросил я.
— Нет, — вздохнула Дейна. — Мы познакомились здесь, он был валлон из Франции… Весёлый и сильный. Его звали Леон… А твою девушку как зовут, Алек? — так она произнесла моё имя, довольно красиво, кстати.
— Таня, Татьяна, — сказал я, и у меня перехватило дыхание.
— Таттиан, — повторила она. — Тебе хорошо. Она будет ждать…
Я уже неплохо её видел. Ну — насколько это вообще возможно. Дейна была красивой, что и говорить. Черты лица я не очень различал (вообще почти не различал), но видел широкие скулы, копну растрёпанных волос, крупную красивую грудь, длинные ноги (она сидела, подогнув ноги вбок и опираясь ладонью об пол). Подробностей не было видно, и я надеялся, что и она меня видит примерно так же. Не то, чтобы я стеснялся, просто…
— Ждать, — усмехнулся я, садясь удобней. — Не знаю, может, лучше пусть и не ждёт… Послушай, Дейна, — я невольно понизил голос, — я убегу. Ну, попробую убежать, как только возможность будет.
Несколько секунд было тихо, только слышно, как она дышит. Потом вздохнула:
— Если поймают — убьют.
— Наверное, — согласился я. — Ну и что? Ты сама подумай: ну куда нас могут везти? Хуже не будет.
— Да я согласна, — кивнула она. — Возьмёшь меня с собой? Всё равно же кончится тем, что в какое-нибудь рабство продадут… и изнасилуют, что тебя, что меня. А подстилкой жить не хочется.
Меня передёрнуло — ирландка угодила точно в мой страх. И, скрывая его, вновь появившийся, я заторопился:
— Мы, наверное, где-то в Персии. Один мой знакомый как раз из этих мест выбрался… Главное — постараться духом не падать сейчас. И хоть как-то силы поддерживать, а то надо будет бежать, а мы и не разогнёмся… Ну, Дейна? Руку?
— Руку, Алек, — и я почувствовал, как её сильные пальцы сжали мою ладонь.

В краю, где пурга свистит,
Где ветер и снег,
Вдруг может на полпути
Устать человек.
Начнёт отступать, начнёт
Ругать пургу…
Но друг разведёт
Костёр на снегу.

Кто ночь раздвигал плечом
У скал Ангары —
Тот знает, они почём,
Такие костры!
Утихнет пурга, и жизнь
Придёт в тайгу…
И друга спасёт
Костёр на снегу.

Сейчас за окном цветы,
И в мире тепло…
Но если заметишь ты,
Что мне тяжело,
Что я отступить могу,
Упасть могу —
Ты мне разведи
Костёр на снегу!

Пускай не трещат дрова
В ладонях огня…
Скажи мне, что я права,
Что ты — за меня!
И будет назло беде
Плясать в кругу
Костёр на снегу,
костёр на снегу…

Алексей Зацепин

* * *

Мы тащились на волах двое суток, останавливаясь на ночь. Круглые сутки в закрытой повозке было жарко. Ночью — абсолютно темно, днём светлело, и через кожу полосками — пошире, поуже — просвечивали щели между досками. Нас аккуратно кормили три раза в день — какой-то кашей из сильно разваренного зерна и мясом. Точнее — птицей, мясо из рук негров я бы не рискнул есть. Раз в день ставили деревянное ведро с водой, тепловатой, но свежей. Самым неудобным был туалет — тридцатисантиметровая дыра в носу повозки, хотя каждый раз тот, кто был «не у дел», уходил в корму и там устраивался спиной ко второму. К тому, что мы оба были нагишом, и я и Дейна по молчаливому уговору относились так, словно не замечаем этого.
Мы много разговаривали, вспоминая в основном свою жизнь в том  мире — я свой Кирсанов, а Дейна такой же маленький городок Клонмел на реке Шур. Здешнюю свою жизнь вспоминали реже — она у нас была похожей… да тут любой сказал бы то же самое о своей здешней жизни. А в нашем коротеньком мирном прошлом оказалось много такого, о чём приятно и даже весело было вспоминать.
О будущем своём мы не говорили, если исключить вопрос побега. Отсюда бежать было невозможно — доски, несмотря на грубую работу, оказались подогнаны прочно. Но мы были готовы использовать малейший шанс.
Вечером третьего дня повозка остановилась вновь. И мы невольно застыли, стиснув зубы, когда застучал засов…
…Солнце садилось за плоские гряды лесистых холмов на западе. В километре от нас текла широкая ленивая река, ветерок, тёплый и лёгкий, качал заросли тростника, над которыми кружились густые птичьи стаи, устраивавшиеся на ночлег. Было жарко и сыровато, трава, короткая и жёсткая, у наших ног становилась ближе к реке всё выше и сочнее.
Фургонов, оказывается, было несколько, но такой, крытый, как наша тюрьма — только один. Негров я насчитал не меньше двухсот, и среди них увидел бритых наголо, вислогрудых женщин, а рядом с ними — пузатых, шустрых детей, похожих на чёрных обезьянок. И те, и другие держались от нас подальше, хотя то и дело поглядывали в нашу сторону. Да и воины на нас не обращали особого внимания — несколько, правда, уселись вокруг нас, как часовые, но именно уселись, и я внезапно понял (с удивлением): нас выпустили просто погулять .
У ирландки тоже было удивлённое лицо. Очевидно, и до неё это дошло.
— С чего это они такие добрые? — процедила она.
— Скорей всего — мы уже близко к цели, — так же тихо ответил я. Мы переглянулись тревожно. Дейна пожала плечами:
— Ладно, хоть разомнёмся, — она неожиданно упруго подскочила вверх, вскинув руки над головой, а ноги стремительно разведя на шпагат. Я присвистнул от восхищения, а ирландка, ловко приземлившись, предложила как ни в чём не бывало: — Станцуем?
— А они? — я кивнул в сторону негров, ощущая, как во мне начинает петь какая-то шалая струнка, словно зуд по всему телу идёт. Мне определённо хотелось выкинуть что-нибудь вызывающее.
— Да пусть смотрят! — Дейна гордо-презрительно вскинула свой классический прямой нос с лёгкими веснушками. — Могут даже дрочить, если хотят.
— Давай, — выдохнул я. — Танцор я не очень, но кое-что умею…
— Подстрахуй, — она сделала знак, чтобы я чуть отошёл и упруго перенесла вес на левую ногу, чуть согнув колено. Я невольно подумал, что и сам не отказался бы на неё… гм… подрочить, но отогнал эту мысль — из тех, что появляются из каких-то глубин сознания и заставляют нас стыдиться, даже не будучи высказанными вслух.
— Давай, — шевельнул я левой рукой…
…Дейна действительно умела танцевать. То, что мы делали, походило на смесь гимнастики, акробатического рок-н-ролла и спортивного танца-аэробики. А то, что мы выступали нагишом, только «заводило».
Представьте себе эту картину: где-то в глубине Персии, про которую никто тут не знает толком, что это Персия, в окружении вооружённых негров самозабвенно и весело отплясывали взятые ими в плен обнажённые мальчишка и девчонка, забывшие обо всём на свете, кроме танца. Та ещё картинка, правда? Не знаю, что меня подталкивало, но скорей всего это был своего рода вызов неграм. По-моему, и Дейна ощущала то же.
Когда я выпустил её руку, дыхание ирландки ничуть не сбилось. И на меня она смотрела вполне одобрительно.
— Это ты называешь «не очень»? — поинтересовалась она. — Тебя учила твоя Таттиан?
— И ещё мама, — усмехнулся я. — Она занимается аэробикой. Но там  я танцевать так и не научился.
Приятный разговор был прерван самым поганым образом. Меня огрели по заднице ладонью и, обернувшись, я увидел высоченного негра — костлявого, как Смерть и такого же страшенного. Скалясь — типичная их улыбочка — он одной рукой массировал свой член, а другой сделал мне недвусмысленный жест.
Лицо у меня вспыхнуло куда жарче мягкого места. Негра окликнул кто-то из его приятелей (сожителей, блин!) — вроде бы предупреждающе, но он лишь визгливо огрызнулся и, упершись лапой мне в шею, попытался наклонить.
Угумс. Щазз.
Я наклонился… одновременно приседая на колено и, разворачиваясь корпусом, рубанул негра снизу вверх ребром ладони в промежность.
Тот коротко ухнул и согнулся так, что его выпученные глаза оказались вровень с моими.
— Больно? — осведомился я и стиснул в кулаке мужское достоинство горе-насильника, который судорожно открыл рот в ожидании дальнейших неприятностей. Он не ошибся. — Это ещё фигня, — сообщил я, и, не сводя глаз с глаз негра, с улыбкой повернул кулак по часовой и рванул на себя, с хрустом выдирая гениталии. Негр коротко, задумчиво икнул. Выпрямляясь, я вогнал оторванный член ему в рот и аккуратно протолкнул подальше пальцем.
— Отлично, — прокомментировала Дейна, влепив негру в зад пинка — он зарылся в траву у моих ног, и вяло закопошился. — Ненавижу пидаров.
Нагнувшись, я вытер о его спину ладонь и, снова выпрямившись, спросил у обалдело молчащих зрителей:
— Ну? Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?

* * *

— Даже не били, — почти с неудовольствием заметил я, когда засов со стуком закрылся. Вместо ответа Дейна показала мне толлу. — Блин! — вырвалось у меня. — Откуда?!
— Когда там переполох начался, кто-то выронил, я её и подняла, — Дейна была явно довольна собой, — и просто в дверь швырнула.
— А-а-а-атлично!!! — тихо завопил я, и, приобняв ирландку, поцеловал её. Совершенно неожиданно её сильные руки обвились вокруг моей шеи, и я замер. Потом тихо сказал: — Дейна… не надо…
Её руки упали — и упавшим был тихий голос:
— Мы, наверное, погибнем… и даже если выберемся — ты вернёшься к своей Таттиан, Алек, а мне не к кому будет вернуться… Извини. Я понимаю.
Я почувствовал, что против воли кусаю губы. А потом услышал свой собственный тихий голос:
— Ты правда хочешь этого?
— Да…
— Тогда давай.
«Прости, Таня, — попросил я, кладя руки на плечи Дейны и вслед за нею опускаясь на тряский пол. — Прости, если сможешь. А я не обману тебя, если… когда вернусь..»…
…Засов вновь стукнул уже под утро, и мы (мы в первый раз за эти дни спали, обнявшись — нипочему, просто так, чтобы ощущать себя живыми…), откатившись в стороны, вскочили. Но негры не вошли внутрь, даже не заглянули. Вместо этого — зашвырнули кого-то, и этот кто-то упал мне на ноги.
— С прибытием, добро пожаловать, — сказал я (на всякий случай) по-английски, отодвигаясь и садясь.
Можно было различить, что этот новенький — мальчишка. Наверное, помладше нас с Дейной, такой же длинноволосый, как и почти все здесь (волосы — пепельно-русые). На мир мальчишка смотрел одним испуганным синим глазом, второй был подбит, и здорово. Не сводя с нас взгляда, он быстро сел, подтянув колени к подбородку.
— Привет, ты кто? — вполне дружелюбно спросила Дейна. — Я — Дейна, это — Олег, — она очень постаралась выговорить моё имя.
— Я… Димка… — ответил он по-русски, переводя взгляд с одного из нас на другого. — Данилов, Димка…
— Так ты тоже русский?! — возликовал я.

* * *

Как выяснилось, ликовал я зря. Не знаю, что делали с Димкой, но сейчас он вздрагивал даже если его просто окликали. На вид с ним не было ничего особо страшного, но, очевидно, его просто-напросто надломили страхи перед будущим. Когда мы это поняли, то сильно озаботились.
Дело в том, что именно в этот — четвёртый — вечер мы решили начать подготовку к побегу. И вот, пока Дейна скребла бороздки на двух досках, намечая контуры лаза, я подсел к новенькому.
— Слушай, — начал я без обиняков, — мы бежать решили. Сам видишь, у нас толла есть. Ты как — с нами?
Его взгляд метнулся влево-вправо, потом остановился на мне — жалобный:
— Нет… — вяло шевельнулись губы.
— Ты что?! — я схватил его за плечо. — Ну, не сходи с ума! Бежать надо! Да ты не бойся, мы тебя не бросим!..
— Они догонят, — вновь еле слышно шепнул Димка, и я увидел, что он беззвучно плачет. — Догонят и… хуже будет…
— Да куда хуже-то?! — выдохнул я. — Всё равно конец…
— Везут же куда-то, — покачал головой мальчишка. — Может, там можно будет приспосо… приспособиться… хоть как-то жить…
— А если я не согласен «как-то»?! — зло спросил я. — А ну и чёрт с тобой!
Я переместился к Дейне и, сменив её, начал ожесточённо скрести доски. Ирландка, подтолкнув меня, шепнула:
— Что он?
— Не хочет бежать, — ответил я зло, — боится.
— Я попробую с ним поговорить, — решила Дейна, перебираясь к Димке. Я резал доски, по временам прислушиваясь и замирая. Всё было в порядке, если не считать того, что работа продвигалась, конечно, медленно.
Вскоре вернулась Дейна. Покрутила головой:
— Да, боится. Очень… Слушай, как бы он нас не выдал…
Я ничего не ответил. Только вновь зашоркал по доскам…
…Весь следующий день мы, осмелев, продолжали с короткими перерывами резать доски. Димка сидел в углу, опустив голову на руки, скрещенные на коленях. Мы практически не обращали на него внимания, охваченные лихорадочным нетерпением. Но вечером, когда мы остановились, а лагерь угомонился, доски начали шататься — а потом с тихим хрустом просели наружу, удерживаемые только кожаной обтяжкой.
— Всё, — выдохнула Дейна (резала как раз она). И мы снова оглянулись на Димку. — Слушай, мне его жалко. Он же не виноват… Мы ведь тоже боимся.
— Мы боимся и спасаемся, — ответил я. — А он боится и ссыт, лапки сложил… Дай-ка, — я взял у неё толу.
— Погоди, ты чего хочешь?! — она цапнула меня за плечо. Я молча освободился и перебрался к Димке, который встрепано вскинулся. Открыл рот. Вжался в доски так, что они скрипнули под его спиной.
Сказать честно?
Я собирался его убить . И не то чтобы очень пожалел. Просто… ну, не знаю. Я сел рядом с ним и, дёрнув за плечо, сказал:
— Слушай, мы сейчас уйдём. Не хочешь с нами, боишься — ладно, чёрт с тобой. Но крик не поднимай. Будь человеком, а?
Я встал и, не глядя больше на Димку, отошёл к Дейне. Присел и начал резать кожу — осторожно, оттягивая её и поглядывая наружу.

* * *

То ли по наитию, то ли ещё как, но дырку мы прорезали — в самый раз пролезть и, вывалившись в неё, плотно прислонили кожу на место. Посидели у колеса, прислушиваясь и присматриваясь. Дул ветер — сильный и тёплый, шумели неподалёку деревья. Небо было чистым. Я нашёл взглядом Полярную.
— Идём на неё, — шепнул я Дейне. — Пошли…
…До рощи за лагерем мы добрались без приключений. Там лично мне стало не по себе — отовсюду слышались стоны, вздохи, завывания. Неподалёку что-то плескалось, кто-то ревел. Будь моя воля — мы бы забрались куда-нибудь на дерево, заночевать. Но в том-то и дело, что сейчас вопреки разуму нужно было как раз идти ночью.
Дейна, конечно, тоже боялась, хотя я и отдал ей толлу — какая-никакая, а защита. Но шла следом молча и бесшумно, никак не реагируя на все угрожающие звуки. Да, если вдуматься, большинство из них вряд ли были угрожающими на самом деле…
…Я провалился в грязь по колено, ткнувшись в тростники. За ними тихо плескалась вода.
— Река, — сказала за моим плечом Дейна. Я раздвинул камыш.
Перед нами в самом деле была речная поверхность, в которой ярко отражалась луна. До соседнего берега — шелестящей чёрной стены таких же, как здесь, камышей — было метров сто. Но по этой глади неспешно крейсировали отлично видимые теперь источники того самого плеска и рёва.
Крокодилы. Или что-то вроде. Их было много, и были они офигеть огромные.
— Вот твари, — процедил я. — Отмель… пошли, Дейна, ниже по течению, там глубина… и их там не должно быть…
Мы полезли через камыш, то и дело проваливаясь в грязевые ямы, но при этом стараясь не слишком шуметь. Какая-то здоровенная тварь с визгом, рёвом и хрюканьем рванула мимо нас откуда-то из грязи — мы едва не рванули с таким же визгом в другую сторону.
— Кабан? — выдохнула Дейна, держась за моё плечо. — Какой огромный…
— Энтелодон, — вспомнил я название водных кабанов. — Он неопасный… — вот в этом я как раз не был так уж уверен. — Пошли, пошли…
— Эти сволочи плывут за нами, — Дейна указала толлой на воду. «Сволочей» во множественном числе я не увидел, но один крокодил действительно плыл параллельным курсом. То ли по своим делам, то ли умея в виду нас.
Река стала ещё шире (хотя и ненамного), а крокодил внезапно наддал и ушёл вперёд с сильным отрывом. Мы переглянулись, и я вошёл в воду первым, разгребая её руками перед собой. Когда стало по живот — оттолкнулся и поплыл. Дейна быстро нагнала меня и двинулась рядом, ритмично взмахивая руками — в одной был зажат нож.
Нельзя сказать, что я не боялся. Но страх был каким-то глухим и не особо беспокоящим, словно боль в заживающей ране.
Никто не тронул нас на этой переправе. Никто и не заметил того, как мы, тяжело дыша — не от усталости, а от волнения — выбрались на берег и исчезли в камышах…

* * *

Если честно, это всё не очень походило на Иран, который я себе представлял как равнинную пустыню. Вместо этого мы шли через субтропический лес, поднимаясь постепенно вверх и вверх, а с проплешин впереди поднимался горный хребет.
— Эльбарс, — сказала Дейна, — а за ним — Каспий, — она, кажется, знала географию не хуже Танюшки. — Если возьмём западней, то выйдем на Кавказ, но это далеко и опасней. А здесь есть риск никого не встретить, на побережье появляются только казачата из Астрахани…
— Лучше пойдём к Каспию, — предложил я. — Кавказ кишит неграми… А там как-нибудь.
— Авось, как вы любите говорить, — подколола она меня, поворачиваясь — она шла первой. Ещё утром мы соорудили себе набедренные повязки, а Дейна вдобавок — накидку на плечи.
— А что, — улыбнулся я в ответ, — авось — это великая вещь… Слушай, мы себе ноги не посбиваем?
— Я бы не сказала, что ты такой неженка, — хмыкнула Дейна. — Ниггера того ты уработал здорово… Есть охота, — она сменила тему резко и неожиданно.
— Пошли, — кивнул я ей, — стоя на месте, мы так и так ничего не отыщем…
…Финики — и в офигенном количестве — мы нашли там, где начался уже настоящий подъём в горы. Я никогда не ел свежих фиников, и то ли с голоду, то ли как объективная реальность — но они показались мне очень вкусными, а главное — были сытными. Набрать их, правда, было некуда, кузовок сделать — не из чего, но такие же пальмы видны были и впереди-дальше.
Не знаю, сколько мы прошли за день. Погони не было слышно, а после суток на ногах мы буквально падали на ходу и, едва начало темнеть, завалились в какую-то расщелину, куда накидали по максимуму травы — как раз хватило, чтобы утонуть в ней, как в пуховой перине. И всё-таки я не спал ещё какие-то минуту или даже две.
И думал-думал, что пока всё хорошо. Но это не ещё не значит, что так будет и дальше.

* * *

Я проснулся от того, что Дейна хотела зажать мне рот — именно хотела. В нашу расщелину лился утренний свет. «Что?» — спросил я глазами. «Негры,» — так же ясно ответил мне её взгляд.
За ночь трава, конечно, не успела высохнуть и, на наше счастье, не шуршала. Я добрался до края…
…Негры двигались косой частой линией снизу. До щели, в которой мы сидели, им оставалось метров сто, не больше. И было ясно, что мимо неё они не пройдут.
«Зароемся в траву», — показал я. Дейна быстро закивала. Я забросал её травой, нашарил толлу и закопался сам, постаравшись, чтобы сверху трава осталась примятой: вдруг решат, что заночевали и ушли?! Надежда была призрачной — но всё-таки надеждой…
Сквозь спутанные былки травы было видно небо над краем расщелины. Метались, прыгали острые, колючие мысли. Не страх — нет.
Две головы наверху. Без масок, но сами — как страшные маски.
Напряжение свело меня в комок. Дейна, кажется, уже вовсе не дышала.
Негр — один из тех двоих — соскочил вниз и принялся ворошить сено ассегаем.
«Вот и всё,» — холодно подумал я, вскакивая на ноги.
Негр ничего сделать не успел — я вогнал толлу ему в солнечное: снизу вверх, по рукоять. Перехватил ассегай — и тот, который стоял на верхнем краю, повалился вниз несобранным мешком с ассегаем в груди.
— Вверх! Бежим! — быстро скомандовал я, выскакивая наружу. Дейна вылетела без моей помощи — и я увидел, как она перебросила через себя в расщелину попытавшегося её схватить негра. Замахнувшегося на меня ассегаем (а убивать-то они нас не хотят… плохо…) я уложил двойным прямым в корпус.
Мы рванули вверх по камням. Но в тот миг с отчётливой ясностью я понял: мы бежим лишь потому, почему бежит от охотников зверь. Не потому, что надеется спастись.
Потому что страшно не бежать.
Страшно сдаться без боя…
…Негры окружали нас на бегу — петлёй. На равнине, пожалуй, нам удалось бы от них оторваться за счёт скорости или выносливости. Но ни я, ни Дейна не привыкли бегать в горах, где то подворачивались под ноги камни, то попадались расщелины.
Дейна бежала впереди. И сперва, когда она остановилась и подалась чуть назад, я подумал: увидела заходящий спереди второй отряд негров. Но уже через секунду понял свою ошибку.
Впереди были не негры. А… пустота.
Сначала я в каком-то умоисступлении совершенно спокойно подумал: «Край земли.» и лишь потом понял, что это всего лишь обрыв. Метров десять шириной и глубокий. На дне среди камней щетинились чахлые кустики.
Я оглянулся. Негры перешли на шаг. Они тяжело отдувались.
— Недолгая нам выпала свобода, — горько сказала Дейна. — Ну что ж… Рабыней я всё-таки не буду… Прощай, Алек. Ты отличный парень.
Её лицо стало вдохновенным и решительным. Словно в том танце, который танцевали мы с нею вместе назло неграм, она оперлась на левую ногу — и прыгнула, раскинув руки, вперёд. Прямо в восходящее солнце.
На миг мне показалось, что она взлетела…
…Я боюсь высоты. Очень боюсь. Чтобы преодолеть этот страх — этот, а не страх смерти! — мне понадобилось две секунды.
Неграм хватило и этого.

Становятся длинными тени,
Спадает дневная жара.
Дружище, довольно сомнений!
Пора нам в дорогу, пора.

Родным поклонившись воротам,
Шагнуть, как бывало, вдвоём
За ближний рубеж поворота,
А после — за сам окоём.

Познать, как бывало, ненастье
От тёплого крова вдали
И, может, сподобиться счастья,
Где радуга пьёт из земли.

Узнать, что воистину свято
И с кем разойдутся пути…
Ещё далеко до заката —
Немало успеем пройти.

Игорь Басаргин

* * *

Это снова был сарай. Практически такой же, как тот, на Кавказе… Типовые они тут у них, что ли? По всему свету настроили?
Горько мне было. И страшно. А ещё — жаль Дейну. Хотя — что её-то жалеть, тут меня надо было жалеть скорей уж…
Почему не бьют-то?! Этот факт меня уже начал пугать. Раз хорошо обращаются — значит, уверены, что впереди меня ждёт нечто такое, по сравнению с чем любые побои — семечки…
Если честно — я поддался тоскливому унынию полностью и сидел в углу, скорчившись и обхватив колени руками, когда вошли несколько негров. Я смерил их мрачным взглядом и улёгся на колени щекой, надеясь только на одно: сейчас подойдут, быстренько отмахнут ятаганом голову — и всё. Ну… или разложат, оттрахают, потом отрубят руки-ноги, а следом — опять же голову. Ну и ладно. Подольше, конечно, да и жутко — но потом зато всё равно конец этому ужасу.
Пускай, только быстрее…
Вместо этого меня быстро, но странно осторожно вздёрнули на ноги и выволокли наружу…
…Около полусотни негров живым кругом огораживали площадку шагов десяти шириной, на которую меня вытолкнули. Сощурившись от ударившего в глаза солнца, я не сразу понял, что с другой стороны, если так можно выразиться, круга вытолкнули мне навстречу другого белого мальчишку. Он точно так же моргал и щурился, переминаясь с ноги на ногу — и точно так же, как я на него, уставился на меня, едва немного пришёл в себя. Не знаю, как он, а я увидел пацана примерно одних с собой лет, роста, веса и сложения, такого же загорелого (и не очень чистого, мягко скажем), но светловолосого и голубоглазого. Это было всё, что я успел увидеть — меня пихнули сзади чем-то острым, и я заметил, что и этого парнишку ширнули в спину ассегаем, подталкивая нас друг к другу. Одновременно кто-то из толпы сказал по-немецки:
— Деритесь друг с другом. Быстро, ну?!
Вот оно что! я вспыхнул, сжимая кулаки. Парнишка, очевидно не сообразивший, что я понимаю немецкий, кажется, принял это за готовность к драке и вскинул к подбородку свои. Негры загудели в радостном ожидании.
— Они хотят из нас сделать гладиаторов, — сказал я по-немецки.
— Ты австриец? Швейцарец? — на лице у мальчишки появилось удивление. — У тебя акцент, только не пойму — какой…
— Я русский, меня Олег зовут… и я не буду драться с тобой им на потеху, — твёрдо сказал я. Мальчишка опустил кулаки:
— Я Элмар, — представился он. — Немец.
— Драться! — заорал вновь голос из толпы. Мы с Элмаром посмотрели друг другу в глаза. Он усмехнулся углом рта и первым сделал шаг навстречу.
В центре круга мы обнялись. И развернулись спина к спине, лицами к неграм, которые обалдело замолкли. Элмар весело хмыкнул и сказал на ломаном русском:
— Вот теперь я буду драться с удовольствием!
— Взаимно, — ответил я. — Надеюсь, нас убьют.
— Взаимно, — так же заметил Элмар.
На какое-то время негры опешили. Потом круг ощетинился внутрь широкими и длинными лезвиями ассегаев и начал смыкаться.

* * *

На этот раз мне досталось — впрочем, вновь на удивление мало. Я этим воспользовался на полную. При желании удивительно много можно сделать просто руками и ногами… Не знаю, что произошло с Элмаром — нас всё-таки растащили в стороны — но, мне кажется, и он получил массу удовольствия. К сожалению, не удалось завладеть хоть каким-нибудь оружием. И вот теперь я вновь валялся в этом проклятом сарае…
…Шаги негров разбудили меня раньше, чем они вошли сами — трое. За их спинами в проёме двери вставало солнце, я на миг увидел рощу на берегу вялого, сонного потока и какую-то глиняную стену. В следующую секунду негры сомкнулись вокруг меня, двое рывками выкрутили руки, а третий затянул на глазах повязку, непроницаемо закрыв свет.
Я не сопротивлялся, собираясь внутренне для того, что меня ожидало (в том, что не будет ничего хорошего — я был уверен, тем более, что меня опять-таки не били и вели осторожно). Земля под ногами была сухой и тёплой, я ощутил дыхание и жар толпы, услышал сдержанный шум голосом — голосов негров.
Потом меня куда-то столкнули — в яму, неожиданно и резко. Я выставил вперёд руки, готовясь к падению… но оно оказалось коротким, и земля больно ударила по ладоням, как всегда бывает, если ты приготовился упасть с высоты, а оказалось, что она невелика.
Я вскочил, одновременно сорвав повязку.
Меньше всего я ожидал увидеть то, что увидел.
Я находился в круглой яме, похожей на конфетную коробку из глины, обожжённой до твёрдости камня — даже цвет у неё был красновато-кирпичный. На верхнем краю ямы — по всему периметру, на высоте примерно двух метров — стояли негры. Они уже почти не болтали, переговаривались заинтересованно, а смотрели с откровенным любопытством. Губастые рты скалились, блестели подпиленные зубы и лезвия наклоненных ассегаев.
Кроме меня в яме — шагов тридцати в диаметре — никого не было.
Я облизнул высохшие губы, не переставая оглядываться. Чувство опасности не просто сигнализировало — оно вопило в голос…
Опасность появилась сзади, но я успел повернуться ещё до того, как она стала реальной. Над краем ямы, среди раздавшихся в стороны негров, выдвинулся решётчатый край клетки. Я услышал сиплый… звук, скажем так, похожий на стон, но стон не больного человека, а… а опасного сумасшедшего. Точнее подумать я и не успел.
На окаменелую глину бесшумно и от этого ещё более страшно соскочил зверь. Очевидно, его выпихнули силой, и он упал, но, как и все кошки, упал на лапы. Не глядя на меня, поднял голову, осмотрел верхний край ямы, ощетиненный ассегаями. И неспешно развернулся ко мне.
Я был один. Я был ближе. Я был без оружия.
Я не знал, что это за зверюга. Олег Фирсов определил бы, а я видел только, что это странно короткий — метра полтора — но очень высокий — почти столько же в холке! — невероятно широкогрудый хищник с мощными, чуть кривоватыми передними лапами, короткими задними (от чего он весь казался каким-то перекошенным) и куцым хвостом, резко подёргивающимся вправо-влево. На длинной, сильной шее сидела неудобно-прямоугольная голова с маленькими круглыми ушами и длинными — в две ладони — клыками, медленно выдвигавшимися сейчас из кожаных «чехлов» на подбородке. Жёлтые немигающие глаза светились нерассуждающей холодной злобой.
Я увидел, как на загривке зверя жёстко поднимается щетина шерсти. Тихое, страшное рычание заклокотало в горле рыжешёрстной твари.
«Саблезубый тигр, — спокойно подумал я. — Так. Меня что, тащили в эту даль, чтобы тупо затравить тигром в паршивой яме?»
Мне стало тоскливо. Тоска сжала горло; тигр двинулся вперёд. Я невольно попятился. Сколько он весит? Килограмм триста? Наверное, меньше, но ненамного… Собьёт прыжком с ног, закогтит и тут же раздавит голову пастью. Не очень долго… Бегать от него по яме? Смешно, негры уписаются…
Нет, не побегу, решил я. Но вновь попятился — тело бунтовало. Припадая на широко расставленные передние лапы, тигр двигался ко мне, клокоча горлом. Его клыки обнажились польностью…
За моей спиной что-то зазвенело — упругим, знакомым звоном. Словно в момент смертельной опасности окликнул друг. Я не оглянулся.
Я уже знал, что это. И продолжал отступать, но уже осознанно, пока не ощутил ступнёй холодную сталь.
Не глядя, одним движением, я подсунул ногу под лезвие и бросил оружие в правую руку.
Это был хиршфенгер — точно такой же, каким фехтовал против меня Андерс Бользен на мысе Малея в мае 88-го. Два года назад.
«Ну вот и всё, — весело подумал я. — Теперь я умру в любом случае, но умру в бою. Кончился плен… Неужели эти идиоты и правда думают, что я отдам оружие, если убью тигра?!»
Я посмотрел на верх ямы и громко сказал:
— Хотите, чтобы я вас поразвлёк? Сейчас развлеку, не беспокойтесь…
Я покрутил палаш, отключившись от «зрителей». Тигр медлил. Он увидел сталь в моей руке и не спешил нападать, потому что знал, что это такое.
И было в его глазах что-то от глаз Марюса… или Нори-Мясника… Что-то жестокое, но человеческое, чего не было в глазах наблюдавших за нами негров.
Я усмехнулся и отдал салют тигру.

«Варвары!» В хрип переходит крик.
Фыркает кровь из груди часового.
Всадник к растрепанной гриве приник,
Вслед ему грохот тяжелого слова…
Варвары! Вздрогнул седой Ватикан.
Тяжесть мечей и задумчивых взглядов…
Боли не знают, не чувствуют ран,
Не понимают, что значит преграда.
Город ли, крепость, гора ли, скала…
Что бы ни стало — едино разрушат!
И византийских церквей купола
Молят спасти христианские души.
Но и сам Бог что-то бледен с лица…
Страх как комок обнажившихся нервов…
И под доспехами дрогнут сердца
Старых и опытных легионеров.
Хмурое небо знаменья творит,
Тучи в движении пепельно-пенном.
Варвары! Посуху плыли ладьи
К окаменевшим от ужаса стенам.
Быль или небыль о предках гласит…
Ждет лишь потомков пытливого взгляда,
Словно Олега порубанный щит
На неприступных вратах Цареграда…

Андрей Белянин

…Тигр всё-таки бросился первым — не прыгнул, а именно бросился, взмахнув лапой, на которой выросли разом четыре страшных, чуть изогнутых трёхгранных когтя. Я рванулся в сторону, прыжком спас ноги от второй лапы и тут же, приземлившись, вновь прыгнул — ещё дальше в сторону, потому что страшные клыки сверкнули у моего паха. Почти тут же я выпадом раскроил тигру нос, и кровь закапала с его клыков — его же кровь. Шарахнувшись вбок, он фыркнул и замотал головой. Я метнулся вперёд, но удар оказался неудачным — тигр очень быстро развернулся, и хиршфенгер вместо того, чтобы перерубить ему крестец, рассёк залившуюся алым рыжую шкуру. Тигр отплатил мне тут же. Он всего лишь зацепил меня когтем — по левому бедру снаружи — и кровь хлынула на глину, расплываясь чёрными пятнами. Следующий удар лапы выпустил бы мне кишки, но я отскочил и удачно рубанул по этой самой лапе — остриё ударилось в кость, и саблезуб, поджав лапу, захрипел от злости и боли.
Тогда я рванулся вперёд, держа хиршфенгер обеими руками для укола. Лезвие вошло точно под левую лапу.
Тигр дёрнулся, отшвыривая меня прочь. Я прокатился по глине, ссаживая локти, колени и ладони, вскочил…
Тигр умирал. Разинув пасть, он выплёвывал кровь, одновременно когтями пытаясь достать палаш, сидящий под лапой. Потом — закашлялся, выгнул спину… и рухнул на бок. Скребнул задними лапами.
Всё. Кровь ещё продолжала течь из настии, но уже просто вялым ручейком.
Я подскочил к нему и, наступив ногой на ещё тёплый, ещё живой бок, вырвал оружие. На миг кровь хлынула из пасти сильней, но и только.
— Цирк кончился, — пробормотал я, ладонью затирая рану от когтя, — начинается театр драмы… Ну, что притихли? — поинтересовался я уже у негров и громко. — Кто заберёт у мня палаш?
Кажется, никому не хотелось этого делать, никто и не стремился. Но и растерянными они не выглядели.
Странно .
Снова какое-то движения я уловил за спиной. Слона они сюда решили спустить, что ли?
Но это была всего лишь удобная приставная лестница, по которой спускался…
…Я даже заморгал. В окружении того, что было рядом, фигура, с пыхтением сползавшая по лестнице, выглядела комичной и нелепой. Я продолжал моргать. Этот персонаж, ничуть не напоминавший негра, очень походил на короля Дуляриса из любимого мной фильма «Полёт в страну чудовищ» — какое-то полосатое балахонистое одеяние, длинный вислый нос, вывернутые губы, маленькие глазки… Только Дулярис был высоким и тощим, а этот — низеньким и толстым. Даже на расстоянии я ощущал противный запах пота.
— Ффухх… — сказал толстяк, промокая лоб рукавом. Не негр… кто такой? Сейчас я сам походил на зверя, не понимающего, чего ожидать от нового существа. — Ну хватит, я тебя беру, — махнул рукой толстяк, безбоязненно чапая ко мне. — Бросай палаш.
Меня поразило даже не то, что он говорит по-русски. Куда более странным был беззаботный тон, которым он требовал от меня бросить оружие.
Я усмехнулся и послал палаш по дуге — ему в правое плечо, чтобы отвалить весь верх жирного тела — с головой и левыми плечом и рукой — как краюху хлеба.
Мне показалось, будто я всем телом врезался в обтянутую резиной стальную дверь. И, проваливаясь в темноту, я ещё успел заметить гаснущим сознанием совершенно странную , невозможную здесь вещь.
Пояс. Пояс, который был почти скрыт складками одеяния толстяка.
Пояс из квадратных, металлически-зеркальных секций на гибкой основе.

* * *

Мозги тоже можно перегрузить.
Этот толстенький типчик, кто бы он ни был, мог не трудиться заковывать меня в хитро соединённые вместе ручные и ножные кандалы — блестящие, похожие на какие-то злые игрушки. Во-первых, когда я пришёл в себя, у меня страшно ломило позвоночник. А во-вторых, я лежал в открытом кузове приземистого автомобиля-пикапа, нёсшегося по очень хорошей асфальтовой дороге в окружении деревьев красивого парка. Именно парка, не леса. Иногда навстречу проскакивали такие же автомобили. За деревьями мелькали фигуры в широких одеждах, слышались звуки веселья, музыка. Я отключился. Не потерял сознания, а просто перестал воспринимать окружающее, тупо глядя перед собой. Мне стало глубоко наплевать на происходящее. В какие-то несколько минут рухнула картина мира, которую я тщательно и непротиворечиво выстраивал больше трёх лет. Если бы автомобиль сейчас въехал на территорию, скажем, Трафальгарской Площади, как с фотки в учебнике — я бы и не ворохнулся. Обрывки мыслей-догадок о происходящем лениво странствовали в голове, особо не напрягая парализованный мозг.
Автомобиль остановился. Я услышал несколько голосов — в том числе и голос «Дуляриса» — которые перекрикивали друг друга, что-то талдычили на совершенно непонятном визгливом языке. Интонация была весёлой, словно встретились старые друзья. Я всё ещё плохо соображал; над краем кузова появилась по пояс женская фигура. Смуглая брюнетка лет тридцати рассматривала меня сверху вниз странными глазами (я не знал слова «похотливые», поэтому не понял их выражения). Она, пожалуй, была бы красивой… но что-то мешало. Чего-то не хватало. Не во внешности — может быть, именно в этих глазах?
Около кабины продолжали разговаривать и смеяться. Женщина движением больших пальцев спустила с плеч просторное платье, обнажив большие груди, в соски которых были продеты золотые кольца, украшенные зелёными и алыми искорками драгоценных камней. Большим пальцем правой массируя то один, то другой сосок, она перегнулась через борт кузова и, левой рукой взяв мой член, наклонилась к нему, несколько раз провела языком… В этот момент её окликнули. Женщина резко распрямилась, ответила. Подошёл «Дулярис», и женщина, указывая на меня, начала горячо его уговаривать, то и дело повторяя: «Абди!» Абди… арабы?! Похожи… «Дулярис»-Абди отмахивался, потом просто гаркнул на неё и ушёл; завёлся мотор. Женщина, фыркнув и не трудясь подтянуть платье, танцующей походкой пошла прочь, к обочине. Машина тронулась, и мимо меня проплыла чудовищная картина, которую я увидел во всех подробностях. Среди деревьев, на красивых скамьях и столах, шёл пир-оргия. Там было много этих… смуглых, мужчин и женщин, полуголых и вовсе голых, евших, пивших и смеявшихся. Но их я почти не различил. Зато различил и запомнил белую девочку лет четырнадцати — одетая в один золотой ошейник, она стояла на коленях перед мочащимся её в лицо вислопузым толстяком лет пятидесяти; светлые волосы потемнели от… от… И тут же, на столе, среди разбросанных объедков, был разложен мальчишка — кажется, помладше. Четыре женщины держали его за руки и ноги, а пятая ритмично опускалась и поднималась на его вздутом члене, натуго перетянутом лентой…
… — Вот мы и приехали, — сказал по-русски Абди, появляясь сбоку кузова. И прежде чем потерять сознание от того же мягкого удара, я увидел за его спиной переплетенье улиц, домов и стен.
Город…
…Я пришёл в себя от того, что меня били по щекам и, ничего не понимая, уставился в нависшее надо мною лицо Абди. Он улыбался, потом рывком за волосы приподнял меня и, дыша в ухо чем-то отвратным, сказал — по-прежнему по-русски:
— Я хочу тебе кое-что показать, кое-что очень интересное, — и вывернул мою голову в сторону.
Мы были в улице, стиснутой с обеих сторон глухими серо-жёлто-белыми стенами — у меня мгновенной ассоциацией мелькнули кадры из фильмов о разных там басмачах и кишлаках. На улице было безлюдно, только сидел прямо посреди неё, возясь в пыли, невероятно грязный и обросший голый парень лет пятнадцати. Он негромко гудел на одной ноте.
— Видишь? — Абди потянул меня за волосы. — Это Дурик. Он тут уже двенадцать лет. Когда его привезли сюда, он был непослушным. Очень непослушным. Пытался бежать. Вёл себя, как-будто всё ещё человек, а не раб. Не хотел подчиняться, как положено… Тогда его хозяин кое-что с ним сделал. Простенькое, но эффективное. Теперь он вообще ничего не хочет — вот так ходит, играет с песочком и гудит. Уже двенадцать лет. Не правда ли — поучительно и интересно? — он сжал мои волосы ещё сильнее.
— Мамочка… — невольно вырвалось у меня, и я ощутил (первый раз в жизни!) резкий позыв к непроизвольному мочеиспусканию, если так можно выразиться. Короче, я чуть не обоссался. А думал-то, что всё самое страшное уже видел и испытал…
— Запомни это, — Абди потрепал меня свободной рукой по щеке. — Запомни — и жизнь твоя станет куда приятней. А сейчас отправимся дальше, мы ведь уже почти приехали. Придётся тебе ещё полежать тихонько, отдохнуть. А там мы прибудем на твоё новое место проживания.
Я не уследил, что он сделал с поясом — странным поясом ! — потому что всё тот же мягко-беспощадный удар хватил меня наповал.

* * *

Вот я и оказался в Городе Света.
Впрочем, я немного не так представлял себе это прибытие. А сам город замкнулся для меня в один-единственный колодец дворика — пять на пять, большие ворота с засовом из кованой бронзы, навес в углу, как для собаки…
Только это не для собаки, а для… меня .
Для четырнадцатилетнего сторожевого мальчишки.
Когда я пришёл в себя, всё уже было кончено, двор пуст, а на шее я ощутил холодный металл. Ощущение было таким страшным, что мне показалось, будто ошейник душит меня, как живые ледяные пальцы, и я вцепился в него обеими руками, хватая воздух открытым ртом.
Я обернулся. Цепь от ошейника уходила в стену за навесом, под которым стояли две миски. От белёных стен пекло жаром, солнце стояло прямо над головой.
Вторую — внутреннюю — дверь украшал сложный резной рисунок.
Я ещё раз огляделся и застонал — раньше, чем сумел себя сдержать, застонал от тоски и ужаса. Мне было страшно сейчас — так, как не было страшно, когда мне собирались отрубить голову. Потому что смерть — это миг. А мне-то предстояло жить . Жить в этом душном четырёхугольнике. Жить долго. Может быть — вечно.
Ноги у меня подкосились, и я сел в пыль голой задницей — кстати, оказалось, что я и правда ещё голый, и сейчас меня это добавочно беспокоило. Мне вспомнился тот норвежец, который умер у нас в плену — просто потому, что не мог быть не свободным — и на миг мне подумалось, что и я могу вот так умереть.
Нет. Умирать мне было нельзя. Нельзя, надо было выбраться отсюда. Любой ценой и когда угодно, но выбраться, а для этого надо было жить и не распускаться…
…Цепь позволяла обойти весь дворик — при максимальном натяжении я как раз упирался физиономией в угол по диагонали от «своего». На меня снова накатила тоска. Странно. Я с удивлением понял, что ощущал себя лучше, когда валялся в сарае на Кавказе. Тогда я был пленным, воином, потерявшим свободу в бою. Сейчас я был рабом. Четырнадцатилетним мальчиком, которого лишили свободы — и которому весь его предыдущий опыт не подсказывал ни единого выхода.
«Ибо неволе предпочитают все они смерть», — вспомнил я сказанные о наших предках-славянах слова византийского историка Захари Ритора. И опять подумал — а что, если?.. Ребята позаботятся о Танюшке… Сейчас разбегусь, и…
Я был уверен, что у меня хватит воли раскроить себе череп о стену. У того  меня не хватило бы, а сейчас — хватит.
Нет, решил я. Я буду жить и выберусь, даже если отсюда ещё никто и никогда не выбирался. Я буду первым.
Я вернулся под навес. У самого угла обнаружилась прикрытая деревянной крышкой яма — глубокая. Туалет… Очень мило, по крайней мере, не придётся гадить, где попало. Ещё бы рулон туалетной бумаги, но она и в Союзе дефицит, в конце концов.
Миски были глиняные, неглазурованные, но явно серийные. В одной оказалась вода — не холодная, но чистая. В другой — с верхом обрезков жареного мяса. Пахло от них одуряющее вкусно — со специями, с перцем, как я любил и как уже давным-давно не ел. Объедки с хозяйского стола — со стола этого носатого губастого пузана.
Ну и чёрт с ним.
Я съел мясо (и правда — очень вкусное), выпил половину воды и улёгся на подстилку. Наверное, задремал — даже точно задремал, потому что вдруг оказалось, что передо мной на корточках сидит мальчишка на год-два младше меня.
Он сидел, сложив руки на поднятых к подбородку коленях — загорелый и тоже голый, как и я. Таких ребят я видел там  на картинках в книжках про Древнюю Грецию, да и здесь на Балканах — тоже: тугая копна золотисто-рыжих кудрей, брови вразлёт над большими серыми глазами, высокий прямой нос, чёткие губы… Он смотрел неожиданно весело, только вот что-то странное было в… в нём во всём. Я не мог понять — что, поэтому просто сел, меряя мальчишку взглядом.
— Ты грек? — спросил я, подбирая слова. Мальчишка кивнул своими кудрями:
— Я знаю русский, — сказал он почти без акцента. — Я был вместе с вашими. В самом начале, до того, как попал сюда. Я принёс тебе пить.
Он кивнул на миску — снова полную воды.
— Спасибо, — ответил я, продолжая пытаться понять, что с ним не так. — Меня зовут Олег.
— Кристо, — преставился мальчишка. — Я буду тебе приносить есть и пить. И немного говорить с тобой, когда хозяина нет дома.
— Хозяин… — я помедлил. — Чем он занимается-то?
— Торгует, — пожал плечами Кристо. — Они все тут торгуют. И ещё что-то делают, я не понял, что. Рано уходит, поздно приходит. Того, кто сидел тут до тебя, он бил каждый день — тот не успевал открывать ворота по звонку.
— Ты давно в плену? — поинтересовался я.
— Четвёртый год, — Кристо облизнул верхнюю губу и пошевелил большими пальцами ног.
— И ты не пробовал… — я не договорил, но грек догадался:
— Бежать? Отсюда не убегают… Город окружает стена.
— Через любую стену можно перелезть, — заметил я. Кристо вздохнул:
— Ты не понял… Такая стена… энергетическая, как в фантастических боевиках. Через неё может пройти только араб. На впуске любой, а на выпуске — только араб.
— Чёрт, — вырвалось у меня, и я, чувствуя, как вновь подкатывает отчаянье, поспешно продолжал: — А с кем из наших ты был, где?
— Сперва я был с нашими, мы все из Афин, — он опять вздохнул. — Нас вытеснили на Балканы, там остатки соединились с вашими, они пришли с северо-востока. Я попал в плен на реке Ергень…
— Ергень?! — я вскинулся. — А… случайно, Кристо… не во время боя на лодках?!
— Да, — кивнул он, удивлённо посмотрев на меня. — Откуда ты знаешь?!
— Я этот бой видел, — признался я. — Я тогда только-только тут появился…
— Совпаденьице… — Кристо смешно сморщил нос.
— Слушай, — я помедлил. — А ты вообще тут… кто? Домашняя прислуга? Или, — я улыбнулся, — псарь, что ли?
Кристо странно посмотрел на меня. Потом улыбнулся в ответ, и улыбка мне сильно не понравилась — её словно нарисовали одним взмахом злой кисти на детском лице, излучающем страдание.
— Я девочка хозяина, — сказал Кристо и встал в рост. Каким-то образом я знал его ответ ещё до того, как он начал говорить, и у меня бешено забилось сердце, а кровь толкнулась в виски. Кристо подбоченился, продолжая усмехаться, и теперь я увидел, что он подпоясан тонкой золотой цепочкой, а его половые органы и соски выкрашены золотой краской. — Если хочешь, — он чуть откинул голову, — я и с тобой буду это делать — нечасто, но… У тебя, наверное, была девчонка?
Первое, что я хотел сделать — заорать и уложить Кристо вмах одним ударом. Вместо этого я шумно перевёл дух и… просто сказал:
— Мне тебя жалко, Кристо.
Он вновь сел на корточки — сложился, как игрушечная «змейка» и уткнул лицо в руки. Нет, он не плакал. Потом — поднял лицо.
— Тебя убьют, я по глазам вижу, — грустно сказал он. — Я бы хотел быть, как ты, но мне очень хочется жить. Очень-очень. Пусть даже… так. Я сначала хотел покончить с собой. Правда… А потом… — он тяжело вздохнул. — Потом… привык как-то…
«И я привыкну, — подумал я с ужасом. — Привыкну сидеть на цепи. Ко всему привыкну…»
— Уходи, — попросил я и отвернулся к стене.
Кажется, он всё-таки не ушёл сразу, а ещё сидел рядом. Но мне не хотелось оборачиваться, слушать, видеть… жить вообще не хотелось, если честно.
— Таня, Таня, Танюша, — вслух сказал я и вцепился зубами в кисть руки.

* * *

Это может показаться диким, но у сидения на цепи есть свои плюсы. Можете смеяться (я бы точно расхохотался, скажи мне кто-нибудь об этом до плена!), но это так.
По-моему, Абди аль Карнай купил меня из тщеславия. Кристо был нужен ему, чтобы трахать. Молодая негритянка — готовить жрать. Других слуг в доме я не видел (хотя это не значит, что их нет).
А привратник — чтобы открывать ворота. Причём именно такой, как я — сильный и храбрый мальчишка. Чтобы можно было глядеть на меня и думать о своём могуществе, заставившем меня служить ему. В остальном я аль Карнайу не был нужен, и у меня оставалась куча свободного времени на самого себя.
Может быть, и в этом было тонкое издевательство. Мысли, занимавшие свободное время, могли свести с ума.
Толстый араб жил крайне неритмично. Я не мог понять, чем он вообще занимается, но большую часть времени Абди проводил вне дома, заявляясь то под утро, то поздно ночью. Не всегда, кстати, трезвый.
Когда он первый раз пришёл пьяный, я открыл ему дверь — и вроде бы всё шло, как обычно. Но, дойдя до входа в дом, он вдруг вернулся и подошёл ко мне почти вплотную, постукивая по ноге длинной гибкой палкой. От него воняло потом и спиртным.
— Ты непочтителен ко мне, — он покачивался, но смотрел достаточно трезво… и в то же время с пьяной злостью. — Ты не зовёшь меня хозяином. Я ведь я твой хозяин?! — его палка уперлась мне под челюсть и приподняла голову (до этого я рассматривал пыль у своих ног). — Ну? Повтори, кто я?
Я молчал. Он посадил меня на цепь. В ошейнике. Я сидел у него во дворе голый, пил и ел из мисок, которые мне ставили, как собаке и справлял нужду в яме под забором.
Но сказать: «Хозяин,» — я не мог.
Просто не мог. Я смотрел на него и молчал… а глаза выдают человека. И, наверное, он увидел в моих глазах меня — настоящего.
Хлещущий удар обжёг мой правое бедро снаружи. Почти тут же я — автоматически — прыгнул на аль Карнайа… и вновь, как тогда, на арене, потерял сознание…
…Когда я пришёл в себя — болел не только позвоночник, а пыль вокруг была забрызгана моей кровью. Щедро. Абди аль Карнай «месил» меня уже потерявшего сознание…
…С тех пор это повторялось каждый раз, когда он приходил пьяным. Он требовал от меня назвать его «хозяин» и полосовал палкой по спине и ниже, причём гибкий конец захлёстывал на бока и часто рвал кожу. Я молчал. Смотрел в небо и молчал, смаргивая набегающие на глаза слёзы. Если становилось очень  больно — я начинал повторять вслух снова и снова… не знаю даже, чьи это строчки:

— Не страшно под пулями мёртвыми лечь,
Но горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово…

Он бил. Я говорил, твердил эти строки, словно молитву. Опять и опять, раз за разом.
После этих побоев меня мучили мысли о вечности. Я лежал на подстилке, старался поменьше двигаться, поглубже дышать и не думать о том, что могу остаться тут навсегда. Навечно . От таких мыслей можно было сойти с ума… и это тоже означало вечность, но ещё более ужасную. Тот  парнишка вставал у меня перед глазами снова и снова.
Меня никогда в жизни  до Города Света не били просто так. Не в драке, а именно вот так, как… как раба . От этого тоже можно было сойти с ума, я не раз жалел, что не погиб… но вспоминал Танюшку и начинал утро с разминки.
Вообще говоря, я неплохо, хоть и однообразно, питался, если посмотреть непредвзято. Так что физические усилия даже были нужны мне. И после первого, совсем уж горького отчаянья, я начал изводить себя боксом и гимнастикой. Аль Карнай даже выходил несколько раз посмеяться над своим рабом, который колотил стенку кулаками так, что на ней постепенно образовалась вмятина.
В это время он видел меня только со спины, не в лицо. Иначе, наверное, начал бы бить и за бокс тоже. А так — это его просто смешило…
… — Зачем ты это делаешь? — спросил меня Кристо.
Он довольно часто разговаривал со мной, и я, сперва отмалчивавшийся, в конце концов перестал валять дурака. Кристо ведь ни в чём не был виновен. Он не был ни трусом, ни слабаком, как мне показалось сначала. Просто ему не для чего было бороться, в прошлом ничего не осталось, и он махнул на себя рукой.
— Я убегу, Кристо, — ответил я, усаживаясь у стены. — Даже если это будет первый случай. Я убегу.
Греческий мальчишка смотрел на меня печальными глазами.

Я — уличный пёс. Двор, в котором я рос,
Бывал со мною часто жесток.
Учил быть первым всегда, от ушей до хвоста —
И ненавидеть хозяйский свисток.
Мой первый педагог
Отдавал мне всё, что мог —
Он был героем уличных драк!
Он твердил, что только тот
Побеждает, в ком живёт
Блюз
бродячих собак!
Я не считал своих врагов, я не боялся их клыков,
Я не умел ходить с поджатым хвостом!
А из всего, что в жизни есть, ценились верность и честь —
А всё остальное потом!
И в каждом новом бою
В борьбе за шкуру свою
Со мною были друзья — это факт!
Мы свято верили в то,
Что не забудет никто
Блюз
бродячих собак!
Нас ненавидели те, кто труслив в темноте,
Они считали: мы мешаем им жить…
И вот, с учётом того, что сотня на одного,
Нас в результате смогли победить…
И я дружу теперь с котом,
Дверь я путаю с окном,
Мне доказали, что стар я для драк!
И всё реже во сне
Теперь приходит ко мне
Блюз
бродячих собак!
«Удача — за нас!
Мы уберём их «на раз» —
И это, без сомнения, так!
И движется в такт,
и ускоряет наш шаг
Блюз
бродячих собак!»

Максим Леонидов

* * *

Абди аль Карнай ушёл рано утром, и я, открыв ему дверь и закрыв её за ним, вновь завалился спать «до завтрака». Плюсом моего угла было то, что за день стены нагревались и даже под утро всё ещё щедро отдавали тепло (даже если учесть, что тут и вообще жара!)
Кажется, мне что-то снилось, но не помню — что и, проснувшись, я увидел, что на этот раз мне принёс есть не Кристо, а всё та же служанка-негритянка. Эта губастая бритая наголо тварька меня боялась (даже миски пододвигала специальной палкой), но в то же время я был ей любопытен. Вот и сейчас — она по-обезьяньи уселась на крылечке, выложенном мозаичной плиткой, свесив с колен положенные на них руки и внимательно-опасливо следила, как я ем. Вообще это не очень приятно, когда на тебя смотрят, как на волка при кормлении зверей. Но и льстит, если честно.
Закончив есть, я чуть подтолкнул миску ногой:
— Иди, забери, — предложил я негритоске. Она, поняв жест, вскочила и молнией исчезла в доме, словно я мог сорваться с цепи и разорвать её в клочья.
Разорвать её в клочья я, наверное, мог. А вот сорваться… Я обсасывал эту идейку и внимательно исследовал стену. Её, вообще говоря, можно было бы и раскрошить. Но сквозь неё проходили — кажется, это называется «армировали» — стальные балки, в одну из которых уходил расклёпанный там, снаружи, на улице, штифт, которым заканчивалась цепь. А у самой цепи звенья были литые.
Вот, кстати, ещё вопрос. Армированная стенка! Ради интереса я прикидывал, нельзя ли на неё влезть. Но допрыгнуть до верха я не мог, а встать было не на что. Хлипкий навес меня не выдержал бы.
И вообще — многовато тут странного…Этот пояс на арабе, выглядевшем не то средневеково — рабовладельчески! Пояс, словно со страниц фантастического романа… А сам тот факт, что я здесь? Зачем ? Я сильный и крепкий — меня сам бог велел запихать на какие-нибудь плантации… А если у них нет плантаций, то кто их кормит?.. Ну, положим, они прикинули и решили, что на плантациях я работать не стану (правильно решили, кстати) А Кристо? Симпатичный, вот и попал сюда? Ерунда, мальчишки в нашем возрасте почти все с точки зрения таких мразей — симпатичные…
А этот странный звук, который слышен по нескольку раз в день? Ощущение такое, что… что прогревают авиационный двигатель, как это ни смешно…
Почти со злостью я подумал, что раньше был сообразительней. И умел делать логические выводы на минимальном материале. Расслабил мозги, привык всё решать палашом! Король Поединков, блин…
Это было не очень-то справедливо. Но я хотел на себя разозлиться, это иногда помогает…
…Во двор вышел Кристо и потянулся — совсем как обычный мальчишка, утром после хорошего сна вышедший на дачное крыльцо и увидевший, что и день будет хорошим тоже.
— Привет, — окликнул я его.
— Привет, — он снова улыбнулся, но уже мне и, подойдя, сел на корточки. — Поел?
— Поел, — кивнул я. Кристо помолчал и осторожно сказал, пряча глаза:
— Слушай… если всё-таки ты… ну… если тебе тяжело без… ты можешь… я, честное слово, не обижусь…
— Нет, Кристо, — покачал я головой. — Я  обижусь на себя .
В одном он был прав. Я привык к Танюшке — в том числе и в плане того, что называют глупым словом «секс». Если у тебя есть девушка, то дрочка тебя уже не удовлетворит (если честно, я пробовал… но почему-то вдруг стало до слёз стыдно, и я больше не пытался…)
А уж если быть совсем честным, то я на какой-то момент задумался: а что, если правда?.. Я же не собираюсь никого насиловать, Кристо сам…
Но потом я вспомнил всё, что видел из этого раздела. И понял, что в случае, если поддамся, то потеряю своё самоуважение — в гораздо большей степени, чем может его разрушить унизительное сидение на этой цепи. А главное — главное, я ощущал это! — Кристо, что бы он не говорил, уже не сможет относиться ко мне, как сейчас. Я не мог этого выразить словами, но как-то смутно ощущал, что моё присутствие здесь что-то потихоньку меняет в Кристо. В сломавшемся и изломанном мальчишке, смирившемся со своей участью… Словно росточек какой-то в нём пробивался.
Он был свободней меня физически. Я сидел в ошейнике на цепи. И всё-таки в чём-то я оставался свободней его…
— Олег, — тихонько сказал Кристо, и лицо у него было странным. — Олег, я ведь не сразу сдался… Я и с дороги бегал… Меня поймали, били… И здесь… Я сначала есть и пить отказывался… А потом — потом испугался… Я хоть и грек, — он жалко улыбнулся, — но эллина из меня не получилось.
А мне вдруг подумалось: вот не будь у меня якорей, которыми я вцепился в жизнь — Танька, друзья, мечта? Случись так, что всё это погибло бы у меня на глазах? Держался бы я так, как держусь сейчас? Или плюнул бы на всё, махнул бы рукой?.. Да. Ведь и я мог бы, ничем я не лучше его. Просто мне чуть больше повезло, вот и всё…
— Да ладно, Кристо, — попросил я его смущённо. — Ты лучше скажи: в доме где-нибудь есть пара палок… вот такой длины? — я отмерил расстояние от кончиков пальцев вытянутой руки до противоположного плеча.
— Ты хочешь напасть на… — Кристо помотал головой. — Это бесполезно.
— Да знаю я, что бесполезно, — буркнул я. — Не собираюсь я на него нападать… пока. Так есть палки?
— Сейчас принесу, — кивнул он, поднимаясь на ноги и забирая пустую миску…
…Это даже удивительно, но Кристо оказался очень неплохим бойцом. Конечно, мне здорово мешала цепь, но всё равно. Он раскраснелся, глаза воинственно блестели, когда Кристо ударами своей палки ловко отбивал мои выпады — и даже сам наносил ответные удары. Я подумал, что неграм он наверняка не за просто так дался…
— Слушай, — я размаху оперся на палку, — а в доме ещё кто-нибудь есть, кроме тебя и этой черногубки?
— Пятеро негров, — пожал плечами, блестящими от пота, Кристо. — Ты их не видишь, потому что они со двора входят и живут там же, сзади. Это вроде охраны. А больше никого…
— Это хорошо, — я помедлил и сказал: — Вот, послушай, Кристо…

В тяжёлой мантии торжественных обрядов
Меня не встреть.
На площади, под тысячами взглядов
Хочу я умереть.
Чтобы лился на волосы и в губы
Полуденный огонь.
Чтоб были флаги, чтоб гремели труды
И гарцевал мой конь…

Примерно так, Кристо. Примерно так — и никак иначе.

Когда я отпою и отыграю,
Чем кончу я, на чём — не угадать.
Но лишь одно наверняка я знаю —
Мне будет не хотеться умирать!

Посажен на литую цепь почёта,
И звенья славы мне не по зубам…
Эй! Кто стучит в дубовые ворота
Костяшками по кованым скобам?!

Ответа нет. Но там стоит, я знаю,
Кому не так страшны цепные псы, —
И вот над изгородью замечаю
Знакомый серп отточенной косы.

…Я перетру серебряный ошейник
И золотую цепь перегрызу,
Перемахну забор, ворвусь в репейник,
Порву бока — и выбегу в грозу!

В.Высоцкий

* * *

Обнажённый меч Арагорна лежал на балюстраде, огораживающей балкон. Я подошёл и, встав рядом, взглядом попросил разрешения. Король кивнул, и я коснулся ладонью холодной Возрождённой Молнии.
— Я здесь уже третий месяц, Ваше Величество.
— Там , — поправил Арагорн. — Здесь  — это не там .
— Там, — послушно повторил я. — Мне кажется, что я больше не выдержу. Часто кажется. Может быть, мне покончить с собой?
— Это не слишком хорошее желание, — тихо сказал Король и посмотрел мне в лицо печальными глазами. — Тебя ждут, князь. Ты мог и потерять веру, надежду… А как быть им? Получается, что ты уйдёшь — и тебя будут ждать напрасно? Тебе не будет больно. А им? А… ей ?
— Я не знаю, как мне выбраться оттуда , — признался я. — Мне страшно. Я не знаю, что мне делать.
— То же, что и всегда, — сказал Король, и его меч блеснул на солнце. — Бороться .
— Бороться , — повторил я…
…Я проснулся от стука внутренней двери раньше, чем услышал голос Абди аль Карнайа — он громко и нетвёрдо распевал что-то весёлое, шаркал ногами и гнусно икал. Похоже, хозяин здорово повеселился и решил проветриться пешочком.
Я встал и подошёл к дверям — открыть засовы. Но аль Карнай вместо того, чтобы выйти, ткнул меня палкой между ягодиц, а потом, огрев по плечу, заржал, рыгнул и попёр по-русски, сбиваясь и продолжая постукивать меня палкой то по левому, то по правому плечу:
— Что подпрыгнул, белый жеребёночек?.. Не ожидал п… п… хрыг… позднего визита? Ну прости, про-пр… сти, что так позддддддд… Я был занят, проводддил вр… ульк… мя. А счас вышел сюсюсюда, чтобббблюэк… ык… — от него дико разило «пейсаховкой». — Пыр… пыр… азвлечься… — он нагнулся и метнул харч мне под ноги, продолжая хихикать. А у меня сжались кулаки, и я почти ощутил, как опускаю их, сцепив «молотом», на жирный загривок… Но я хорошо знал, что в ответ на замах будет оглушающе-мягкий удар, который впечатает меня в стену. А потом — долгая боль в позвоночнике. Аль Карнай распрямился и упёр палку мне в горло. — Я… я… счас ахну ттттттт… бя парализатором, — он гордо улыбнулся, выговорив такое сложное слово без запинок, а я обомлел, — и оттттт… — он мотнул головой досадливо, после чего выпалил: — Оттрахаю! Оттрахаю тебя, а если мене пы… пынравится, то я бубубду этта и дыак… дык… дальше делать! Или даже… пыминяю т… тебя с Кккррристо ме… блюк… стами. И ты пи-рис-та-нешь смотреть на меня, как будто это я, — он ударил меня по почке (на этот раз очень больно, я с трудом заставил себя стоять прямо, но на глаза навернулись слёзы), — как будто это я сижу на цепи, а ты — х… х… хозяин! Нач… нём!
Он сделал шаг назад, опустил руку к поясу…
И теперь я заметил, что пояса на нём — нет .
Я в это не поверил. Кажется, и аль Карнай не поверил тоже — во всяком случае, он пошарил там, на животе, обеими руками, а потом опустил туда глаза…
…и как же он изменился, когда поднял их !
Он понял, что стоит один на пустом ночном дворике в двух шагах от своего раба.
От мальчишки, да. И он весит больше этого мальчишки, и он старше. Но этот вес — жир, а возраст — тяжесть в ногах и руках. Аль Карнай внезапно понял, какой у него толстый и беззащитный живот. Какие у него короткие и слабые ноги. Как он задыхается от страха и как трясутся у него руки.
А ещё этот мальчишка был сильнее. Аль Карнай вспомнил, как смешно ему было, когда глупый белый пацан по нескольку часов в день бил в стену кулаками… да, вот туда, там образовались выемки…
А если он сейчас ударит… его ? Абди аль Карнайа? Своего хозяина?
Не может быть !!!
— Ну что, — я улыбнулся и выделил следующее слово, — хозяин ? Ты что-то забыл?
— Я-а… н-не-е… — аль Карнай оглянулся, стремительно трезвея.
— Это точно, — кивнул я. — Ни парализатора, ни чернозадых наёмников, ни даже палки. Ты. И я. Вот и поговорим, — и я с наслаждением добавил, — жидок. Расскажи мне ещё раз, что ты там собирался со мной сделать?
— Ничего! Ничего! — в горле у аль Карнайа сорвано пискнуло, он замахал волосатыми ручками, словно хотел взлететь, на губах расцвела добрая улыбка. — Именем бога отцов клянусь тебе, мальчик, я пошутил! И в доказательство этого я тебя отпущу — прямо сейчас отпущу и выведу из города, вот только схожу за ключами, хорошо?.. Я сейчас, я быс… ай!
Ухватив его кадык большим и указательным пальцами правой руки, я подвёл аль Карнайа к стене и, впечатав в неё спиной, перекрыл все пути к бегству намертво. Потом поинтересовался:
— За какими ключами? Ошейник заклёпан.
— А это ничего, ничего! — заторопился он, не сводя с меня радостно-умоляющего взгляда (вот видишь, я же очень хороший, я добрый и благородный, скулили его глаза…) — Я сейчас пилку…
— Хватит, — брезгливо сказал я, падая вперёд, как учил Сергей. Хук левой в висок, прямой правой в солнечное. Я отскочил, опустив кулаки, и Абди аль Карнай тяжело свалился на дворовую брусчатку. Кровь, чёрная в лунном свете, вытекала у него из ушей, рта и носа.
Я присел, коснулся жирного запястья, потом — шеи. Пульса не было. Я тронул голову — она послушно повернулась под странным углом.
Я сломал аль Карнайу шею.
Убил.
Я выпрямился. Ощутил чей-то взгляд в спину, резко повернулся и увидел Кристо. Казавшийся серебристым в этом свете, мальчик стоял в дверном проёме, держась за притолоку высоко поднятой рукой.
— Я принесу пилку, — тихо сказал грек. — Ты меня возьмёшь с собой?
— Мы не выберемся, — улыбнулся я. — Погибнем, Кристо.
— Пусть, — тряхнул он своими кудрями. — Лишь бы на свободе… Я сейчас, быстро. Только не бросай меня. Я с тобой, Олег…
…Пилка оказалась из легированной стали, как хороший клинок — новая загадка, кстати. Но цепь она пилила всё равно плоховато, и я потерял минут десять, прежде чем Кристо догадался взять пилку сам и довольно быстро срезал головку заклёпки. Я услышал щелчок и, нетерпеливо рванув ошейник, ссадил себе кожу справа на шее — сильно, до крови, которая брызнула на плечо. Но я даже не обратил на это внимания — просто швырнул ошейник под навес и тихо сказал:
— Свободен…
Покрутил шеей. Ощущение было странноватым, мне словно бы не хватало этой металлической полосы, и я, внезапно разозлившись, сгрёб ошейник и цепь — и, пихнув всё это в выгребную яму, выругался матом. Потом добавил:
— Больше мне его не носить.
— Пошли через дом, — поторопил меня Кристо. Глаза его блестели. — Охрана спит, а там ближе к задворкам.
— Да, пошли, — опомнился я. Мысль работала лихорадочно быстро, ища выход: что делать дальше? Как выбраться за смертельный периметр? Стоп, это — потом. Будем решать проблемы по мере их поступления…
…Две лестницы вели из большой прихожей вправо и влево вверх. Они были кружевной каменной работы, широкие ступени отливали зеленью. Под моими ногами зеркально посвёркивал в свете луны, льющемся из нескольких высоких и узких щелевидных окон, пол, выложенный молочно-белым кафелем с каббалистическими рисунками. Другие плитки — золотые — образовывали на полу большой — во весь вестибюль — гексагон, и меня вдруг тряхнуло нервным ознобом, когда я понял, что вошёл точно в центр его.
Я поспешно отскочил. Но было поздно…
…Конечно, на самом деле это никак не было связано друг с другом. Но мне почудилось, что связь есть .
Перед нами, между двух лестниц, музыкально журчал — почти пел — фонтан-бассейн. Из-за этого бассейна и вышел негр. Скорее всего, он появился со двора. Здоровенный, не тощий, как подавляющее большинство из них. В левой руке он держал длинную — в руку же — палку.
У него оказалась неплохая реакция. Он заорал, призывая на помощь, раньше, чем я вообще осознал его появление. И сам, не дожидаясь подкрепления, бросился ко мне, намереваясь сшибить на пол восьмидесятикилограммовой массой, а потом просто добить палкой. Кристо он и в расчёт не принимал.
Наверное, за свою службу у Абди аль Карнайа негр не раз бил безоружных и беспомощных. Потому что ему, кажется, и в голову не приходило, что могут ударить его .
Я замер на месте, словно поражённый и перепуганный встречей. Когда же негру оставалось сделать какой-то шаг и он уже занёс дубинку — точным и сильным ударом правой пятки в колено я разбил ему левую коленную чашечку. Так, что нога практически выгнулась назад и подломилась, заставив негра неловко завалиться на другое колено.
Рёв, раздавшийся вслед за этим, был рёвом не столько боли, сколько изумления и возмущения — сорвавшийся с цепи голый пацан-«снежок» сделал Могучему И Великому Ему больно! Очень больно! Как же так?!
А вот так… Короткое точное движение коленом — и рот негра превратился в оскаленную обломками зубов кровавую яму с лохмотьями разбитых губ. Подскочивший Кристо на лету подхватил выпавшую из пальцев негра палку и нанёс один-единственный «кроличий удар», перебивший негру верхние позвонки.
Лицо у Кристо при этом было нехорошее. Такое нехорошее, что даже мне было не слишком приятно на него смотреть.
Впрочем, я особо и не засматривался. Вопли негра не остались неуслышанными. Точно, за фонтаном была дверь наружу. И из неё уже вылезли четверо остальных охранников.
С палками.
— Отдать? — быстро спросил Кристо, качнув своим «оружием». Я покосился на него:
— Оставь себе. Я их и так обижу, только по мне не попади.
— Не попаду, — пообещал грек, раскачивая палку. Он преобразился буквально за несколько секунд и сейчас выглядел бойцом, а не мальчиком для постели.
Негры остановились, тупо переглядываясь. Они явно заопасались. Кажется, почувствовали, что с ошейником я оставил во дворике и всё то немногое рабское, что во мне имелось… Но всё-таки их было четверо и у них были палки, они были здоровыми мордоворотами…
Фонтан торчал как раз между нами.
Я метнулся вперёд, в воду. Ещё в прыжке наклонившись, плеснул горсть в лицо крайнему слева. Тот откинулся назад, налетев на своего товарища — я костяшками полусложенного кулака ударил противника в горло. Удар бросил его ещё дальше назад, он окончательно сшиб второго. Я крутнулся на месте, вскакивая на поребрик. Двое оставшихся негров до меня не добрались потому, что Кристо их задержал. А они умели только бить. Не сражаться и, будь у грека настоящее оружие, он бы уже разобрался с обоими…
Они напирали. Ударом ноги я подбросил себе в руку палку выведенного мною из строя и, быстро довернув её в пальцах, нанёс поднявшемуся на колено негру беспощадный, точный и размашистый удар в переносицу.
Тот повалился без единого звука.
Я всё-таки не Кристо. Я не сидел в этом проклятом доме четыре года. Мне и палка сойдёт…
Проскочив под палкой Кристо, я перекатился через плечо по поребрику мимо обалдевших негров. Первый удар буквально вышиб из-под негра одну — правую — ногу, второй пришёлся в правый висок.
Последний из стражников отскочил. Секунду смотрел на нас. И, быстро развернувшись, бросился бежать.
Он пробежал шага три — палка, брошенная Кристо, запуталась у него в ногах. А я уже был рядом и без особых хитростей обрушил свою палку на затылок прежде, чем враг вскочил.
— Всё, — я отбросил палку.
— Не всё, — возразил Кристо. — Тут где-то та чёрная.
Я быстро проверил негров. Все пятеро были мертвы. Я даже удовлетворённо кивнул. Это ещё не была полная расплата за ошейник. Но уже — задел.
— Пошли поищем, — предложил я…
…Искать негритянку пришлось недолго — она спала, ничего не подозревая, в притворчике за большой кухней. В общем-то она толком и не проснулась — я свернул ей шею резким движением рук. И повернулся к Кристо:
— Пошли поищем ещё.
— Так больше тут никого нет, — покачал он головой.
— Снаряжение для похода поищем, — пояснил я. — Выберемся, не выберемся — дело десятое, но сделать для того, чтобы выбраться, нужно всё.
Если честно, я совсем не представлял себе, как можно выбраться из города, из которого выбраться нельзя. Но зато я совершенно точно знал, что моё рабство закончилось.
Навсегда.

* * *

Дом был огромен и роскошен — даже не верилось, что жирная тварь жила тут в одиночестве. В одну из комнат Кристо заходить отказался, и я понял, что это — спальня. А в другую мы войти не смогли. Она была заперта на врезной замок, и Кристо пояснил, что это — кабинет.
— Так, уже интересно, — признал я. Петли двери, украшенной обычным тут орнаментом, были заделаны в косяк наглухо. Мы не нашли ни оружия, ни снаряжения, ни подходящей одежды. — А что там?
— Не знаю, — Кристо вздёрнул плечи, — не был. Он запирается…
— Видел, откуда этот… ключ доставал? — уточнил я. И подумал, что если из пояса (а забыл он пояс точно где-то в гостях) — то нам можно и время зря не терять.
— С шеи, — тут же сказал Кристо. И просиял: — Точно! С шеи! Я побежал!
— Жду, — кивнул я.
Ждать-то особо не пришлось — не прошло и полуминуты, как Кристо затормозил возле меня, победно размахивая зажатым в правом кулаке довольно массивным ключом — такой вполне можно использовать, как кастет.
Я осторожно — сам не зная, почему — вставил ключ в щель… И успел отдёрнуть руку — откуда-то сбоку упруго выметнулась и задрожала острая пружинка.
В ушах зашумело. Я мгновенно вспотел, а ноги ослабли — пружинка, похожая на змейку-карайт из киплинговского «Рикки-Тикки-Тави», меня испугала в тысячу раз больше, чем мечи или топоры врагов. Эта дрянь наверняка была отравлена!!!
Кристо, похоже, испугался ещё больше моего — он схватился за мой локоть холодными пальцами, с трудом переводя дыхание.
— Дрянь, — я осторожно взялся за основание пружинки и, переломив её, бросил в угол, а потом довернул ключ. И вновь отдёрнул руку — на всякий случай.
Но ничего не произошло. Только где-то в глубине двери упруго щёлкнул засов.

* * *

Я не знаю, откуда он всё это брал и зачем хранил. Если я что-то понимаю, то пленных — будущих рабов — в Город Света доставляли вообще голыми, не то что с оружием. Может быть, Абди аль Карнай просто испытывал тягу к холодному оружию? Или?.. Или?.. И ещё тысяча «или?..», которые так любил этот мир задавать и на которые так неохотно давал ответы.
Никакого кабинета за дверью не было. Это оказался склад. Точнее — демонстрационный стенд. Не меньше полусотни клинков самых разных видов висели на стенах, и это было не негритянское оружие. А вдоль стен на низких скамейках лежали очень аккуратно размещённые вещи. Тоже самые разные, а главное — ношеные.
Меня, если честно, охватило угнетающее чувство при виде этих вещей. Ведь они были с мёртвых . С погибших мальчишек и девчонок. И именно в этот момент я понял, зачем нужно было аль Карнайу это помещение.
Затем же, зачем нужен был я. Чтобы, заходя сюда, упиваться своим могуществом.
Жаль, что можно убить только один раз.
Но нам это, так или иначе, было на руку. Я сбросил с одной из скамеек на пол два кожаных вещмешка (не промокнут, если что!), две фляжки (тоже из пропитанной смолой толстой кожи с затычками и ремнями) и кивнул Кристо:
— Обмундировывайся…
…Оказывается, что я очень отвык от одежды — и не в положительном смысле. Мне показалось, что, одеваясь, я окончательно возвращаю себе ту часть достоинства, которую у меня сумели-таки отнять… Ведь из таких переделок без ущерба для души не выходит никто.
Я легко отыскал кожаную куртку со свободными рукавами, капюшоном и шнуровкой спереди, кожаные клёши со вшитым ремнём с костяной пряжкой, сапоги — под колено, с завязками по верхнему краю. Почти не удивился, когда увидел и бригантину из толстых полос кожи, сшитых внахлёст — и леворучную крагу для фехтования. Считай точно такие, как были у меня… Но вот что меня изумило несказанно, так это то, что я, перебирая оружие, нашёл свой палаш.
Ну — конечно, это мне сперва так показалось, что свой — из парной лопасти торчала дага, и я, сняв перевязь со стены, почти с мистическим чувством различил на яблоке рукояти округлённую свастику! Из чехлов на ремне торчали три метальных ножа. На миг мне почудилось, что я держу в руках каким-то чудом возродившееся и попавшее сюда моё  оружие.
Но в следующую секунду я различил, что плетение совсем иное — на рукояти… и раковины, защищавшие её, были не в продольных рёбрах, а в мелких ямках… И всё-таки, обнажив лезвие, я ощутил восторженный толчок: да! Это было оружие. Настоящее. Мне показалось, что оно ждало меня с тех самых пор, как его выпустил из руки прежний хозяин. И я был почти уверен: он умер достойно.
Я рывком затянул пояс и обернулся. Кристо тоже уже был одет и сейчас перетягивал кудри найденной повязкой. На поясе у него висели длинный охотничий нож и простой неширокий меч, к голенищам таких же, как у меня, сапог были притянуты ремешками фехтовальные парные кинжалы.
— Вот, — сказал он, притопнув ногой.
— Орёл, — без насмешки ответил я. — Давай-ка зимнюю одежду посмотрим. Снаряжаться — так по полной программе…
…«Зимку» мы тоже нашли быстро, она лежала на тех же скамейках — на несколько вкусов и размеров. Мы молча упаковывали её в вещмешки, по временам на всякий случай прислушиваясь.
Тихо было в доме. Тихо в городе.
Наконец всё было упаковано. Я посмотрел на Кристо. Он — на меня.
Не знаю, как он, а я понял — мы просто боимся выйти из дома-тюрьмы навстречу неизвестности.
Я лязгнул палашом в ножнах. И этот знакомый звук окончательно стёр последние остатки опаски.
— Пошли, — не сказал — скомандовал я.

Не вдоль по речке, не по лесам —
Вдали от родных огней —
Ты выбрал эту дорогу сам,
Тебе и идти по ней.
Лежит дорога — твой рай и ад,
Исток твой и твой исход.
И должен ты повернуть назад
Или идти вперёд.

Твоя дорога и коротка,
И жизни длинней она,
Но вот не слишком ли высока
Ошибки любой цена?
И ты уже отказаться рад
От тяжких своих забот.
Но, если ты повернёшь назад,
Кто же пойдёт вперёд?

Хватаешь небо горячим ртом —
Ступени вперёд круты, —
Другие это поймут потом,
И всё же сначала — ты.
Так каждый шаг перемерь стократ
И снова проверь расчёт.
Ведь если ты не придёшь назад,
Кто же пойдёт вперёд?..

Борис Вахнюк

* * *

На улице вовсю светила луна. Пыль под ногами казалась алюминиевой, было жарко, то ли с отвычки в коже, то ли на самом деле. И — пусто. В обе стороны тянулись заборы с калитками, один в один похожие на тот, за которым я просидел три месяца.
— Куда пойдём? — спросил Кристо. Я начисто не знал, что ответить, но виду подавать было нельзя. Впрочем, по-моему, грек и не надеялся выбраться, а просто хотел погибнуть свободным.
А я внезапно вспомнил тот периодический «самолётный» звук. И что-то такое забрезжило впереди, словно слабенький огонёк карманного фонарика в чаще леса.
— Кристо, — медленно сказал я, — ты всё-таки был свободней меня… Помнишь такой гул? Ну, как будто…
— Как будто самолёт на полосу выруливает? — быстро спросил Кристо. — Каждые три часа с шести утра до шести вечера? Да, помню, конечно.
— Ты можешь определить, откуда он слышался? — Кристо кивнул. — Пошли туда…
…Город Света был запутанным лабиринтом чистых и безлюдных улиц. Бесшумными они не были — мы часто слышали шум гулянок и музыку из-за заборов, но в целом это было даже странно: вот так гулять в Оплоте Мирового Зла…
Кристо вёл меня довольно уверенно, но часто останавливался, нервно оглядываясь и прищёлкивая пальцами. Я не торопил его, хотя уходило время, и пытался сам в себе разобраться: откуда эта надежда? На что она вообще?
Делать в сложных ситуациях полезней всего то, что первым делом приходит в голову. Это и было единственным оправданием.
— Кто-то впереди, — сказал Кристо, прижимаясь к стене. В руках у него оказались кинжалы. Я выругал себя (задумался, кретин!) и влип в стену рядом с ним.
В самом деле. Такая же залитая луной фигура, как и всё вокруг, двигалась нам навстречу. Странно двигалась — не шла, а брела, жутковато и вяло. Но именно по этой жутковатой вялости я узнал Дурика. Виденного единственный раз — запомненного навечно.
Сведённый с ума мальчишка двигался нам навстречу, временами присаживаясь и, что-то бормоча, начинал пересыпать в ладонях пыль. Кристо подался ко мне, и я, положив ладонь ему на плечо, отодвинул грека в сторону, а сам вышел на середину улицы.
Дурик скользнул по мне равнодушным, внутренним  взглядом и остался стоять, словно я был непреодолимым препятствием — чуть покачиваясь и тихонько гудя. Я почувствовал, как на коже по всему телу волоски встают дыбом. От ужаса. Жалости, если честно, я не испытывал, только ужас перед мыслью о том, что это существо было когда-то бойцом — и, видимо, отважным бойцом! — человеком с надеждами, увлечениями, любовью…
— Подожди, — тихо сказал я, правой рукой доставая дагу. Левую руку я положил на лоб Дурику, откинув спутанные волосы и чуть отклонив голову назад. — Сейчас всё кончится.
Не знаю. Лично я был бы благодарен любому, кто вырвал бы меня из такого  существования. Не жизни, нет… Не смерть страшна, а унижение…
Дага вошла в солнечное сплетение Дурика до упора.
На миг он согнулся. Тихо кашлянул и поднял на меня неожиданно очистившиеся глаза. Больше не кусочки туманного стекла, а человеческие глаза, в которых были боль и… благодарность.
— Меня зовут Клаус, — выдохнул он по-немецки. — Спасибо…

* * *

Кристо ориентировался в этом городе намного лучше меня. Удивительно, но он в самом деле вывел нас туда, откуда доносился звук. И я сразу понял, что звук этот мог доноситься отсюда и только отсюда. Ниоткуда больше.
Здание, стоявшее в центре небольшой площади, было тут не более уместно, чем космический корабль в первобытном племени. Большое колесо — глухое, без окон — вызвавшее у меня в уме слово «синхрофазотрон», было увенчано четырьмя решётчатыми башнями. В вышине между ними сиреневым светом переливался электрический крест.
Странно, что это здание мы увидели только сейчас. Уж башни-то должны были торчать на виду в любой части города…
— Электричество, — выдохнул Кристо, — Господи святый всеблагой всемогущий! Это электростанция! Вот оно откуда!
— Не думаю, — покачал я головой. — Точнее — это не только станция… Пойдём, Кристо.
— Что ты задумал? — впервые поинтересовался он.
— Пока не знаю, — отрезал я. — Пошли…
…Дверь — точнее, большие ворота с дверью в них — нашлись, когда мы слегка обогнули здание. Выйди мы из другой улицы — упёрлись бы точнёхонько в них.
Дверь оказалась открыта и, если вдуматься, ничего странного в этом не было. Во всём городе никто не мог сюда проникнуть с враждебными целями.
Кроме нас — исключения в истории Города Света.
Сразу за дверью начинался коридор, плавным изгибом уходивший влево и вправо. Его освещало странное сияние, и мне понадобилось усилие, чтобы понять: светятся электрические лампочки. Самые обычные, в прозрачных плафонах, вмонтированные в потолок через каждые десять шагов.
— Я же говорил, что это электростанция, — выдохнул Кристо, но я его уже не слушал. Я внимательно разглядывал пол коридора и мог поклясться, что он поднимается. Плавно, но явственно.
— Пошли, — я щёлкнул пальцами, и звук запрыгал по коридору. — На… право.
И достал палаш.
Чувство лёгкой нереальности происходящего не оставляло меня.

* * *

В сущности, всё это здание было одним кольцевым коридором, уводившим на крышу, в свою очередь представлявшую собой открытую галерею с перилами по краям.
Главное было во внутреннем дворике, где несколькими концентрическими кругами стояли удобные скамьи со спинками. Ряды поднимались от краёв к центру и сейчас почти все были пусты. Десятка три арабов, сидевших и неторопливо ходивших внизу, терялись в этом большом пространстве.
Они смотрели на экраны — большие, каждый метра по четыре в диагонали — четвёртым кольцом опоясывавшие пространство стен. Большинство экранов были либо пусты, либо показывали лес, луга, горы — короче, пейзажи. Но на некоторых перемещались люди… а в нескольких местах я увидел схватки. Именно за последними экранами и наблюдали арабы.
Ошеломлённые и растерянные, мы с Кристо стояли наверху. На нас просто никто не обращал внимания, а мы забыли, что надо скрываться…
…Где-то над планетой вращаются спутники. Много. Очень много. Они ведут постоянную передачу снятого — информация идёт сюда потоком. В этот амфитеатр собираются горожане. Иногда спутник засекает схватку или вообще что-то интересное. Может быть, тогда они делают ставки. Кто победит. Сколько пройдут. Скольких убьют.
Последнее, что я успел внятно осознать — прыгаю вниз…
…Последнего из посетителей этого кинозала я убил перед экраном, на котором несколько мальчишек и девчонок, шатаясь, брели по сверкающему алмазным светом леднику — оставляя кровавые следы изрезанных льдом полубосых ног. Огляделся. Трупы лежали вокруг мокрыми полосатыми тряпками. По сиденьям и ступеням стекала кровь.
— Это всё не их, — сказал я. — Они этим пользуются, но они не могли это построить. Зачем всё это было нужно? Кому? Не понимаю… — я наклонился, тщательно вытер палаш о труп. Повторил: — Не понимаю.
— Олег! — Кристо, рыскавший под стеной, как волчонок, махал мне рукой. — Олег, скорей сюда! Тут дверь!
— А? — я рассматривал экраны, чувствуя, как меня трясёт. Может быть, и мы попадали на них… Меня смущало не то, что эти существа могли увидеть очень  личное. Крыс не стесняются. Но крысы питались — да, питались ! — нашими чувствами, нашими страданиями, нашим гневом, нашей болью. Они приходили сюда развлекаться!
В эту минуту я поклялся себе, что вернусь и уничтожу Город Света. Уничтожу, как давят ногой паучье гнездо. Но сначала разберусь, что к чему и что всё-таки творится в этом мире!
— Олег! — надрывался Кристо. — Да скорей же сюда! Смотри!
Он уже открыл дверь и, стоя на пороге, бешено махал мне рукой. Стряхнув с себя оцепенение, подавив ярость, я подбежал к нему.
— Смотри! — Кристо тоже трясло — от возбуждения. — Понял?! Смотри! Понял?! Вот как они!..
У меня приоткрылся рот. Вспомнился Крит, вспомнились берущиеся словно бы из ниоткуда негры…
Я достаточно прочитал фантастических книжек, чтобы понять смысл широких ворот, рядами уходивших в темноту сквозь одну из стенок коридора, открывшегося нам. Это были камеры для перемещения в пространстве. Для телепортации. И Кристо это сообразил ещё раньше меня.
Почти все камеры были черны и пусты, их можно было принять просто за какие-то боксы. Но в нескольких — и это выглядело дико, ошеломляюще — видны были кусочки пейзажей там . Не телекартинки, как на экранах, а именно кусочки . Шагай. И всё.
— Как всё просто… — заворожённо прошептал Кристо.
Да. Сложно было выдержать рабство. Освободиться — вообще невозможно, это было сумасшедшим везением. Нелегко было выбраться из дома, найти оружие и снаряжение. И связать воедино странный гул (наверное, от каких-нибудь мощнейших моторов) с возможностью спасения — тоже сложно.
А в результате всё получилось просто. Смешно, но Кристо был прав.
За порогом ближней к нам кабины была тропинка в скалах. В другой — берег то ли моря, то ли океана.
— Не пойму, — Кристо возбуждённо дышал. — куда идти-то?
Он тоже разобрался с происходящим… Я уже собрался посмотреть ещё несколько кабинок — подальше… как вдруг за нашими спинами монотонно взвыла сирена. От этого звука мне показалось, что глаза начинают выпирать из глазниц, а кожа зазудела, словно под ней бегают десятки муравьёв.
Я оглянулся.
Из какой-то невидимой двери в амфитеатр с равнодушно перемигивающимися экранами выбегали негры. Свет трепещущей электрической зарницы мертвенно сиял в их оружии.
— За мной! — крикнул я Кристо, бросаясь на горную тропку.

Светит незнакомая звезда…
Снова мы оторваны от дома…
Снова между нами города,
Звёздные огни аэродрома…

Здесь у нас туманы и дожди,
Здесь у нас холодные рассветы,
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты…

Надежда — мой компас земной,
А удача — награда за смелость.
А песни…
Довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.

Ты поверь, что здесь, издалека,
Многое теряется из виду.
Тают грозовые облака…
Кажутся нелепыми обиды…

Снова между нами города.
Жизнь нас разлучает, как и прежде.
В небе незнакомая звезда
Светит, словно памятник надежде…

Надо только выучиться ждать,
Надо быть спокойным — и упрямым,
Чтоб порой от жизни получать
Радости скупые телеграммы.

Николай Добронравов

РАССКАЗ 16 
Встречи в пути 

Где наш дом?!
Отражаются звёзды в реке подо льдом…
Я утраты считать разучился давно…
Не сыскать ни следа, и на сердце темно…
Кто судил нашу жизнь беззаконным,
жестоким судом?!
И. Басаргин

* * *

— Ну вот на кой чёрт мы сюда запёрлись?!
Саня флегматично пожал плечами. С моря задувал ровный тёплый ветер, полный запахами соли и йода. Жёлто-серыми каменными обломками щетинилось побережье, между ними тут и там замедленно и флегматично перемещались бурые крабы. На плоских сопках ритмично раскачивались деревья, белые бурунчики вскипали у подножий гранёных «пальцев», возвышавшихся в море и похожих на странные шахматные фигуры.
Сморч, сидя со скрещёнными ногами на плоском камне, пропускал между пальцев ремешок своего кистеня. Дальше по берегу виднелся вытащенный на камни корабль со снятой мачтой. Возле него передвигались люди, слышались деревянный стук и весёлые голоса.
— Надо было остаться в Австралии, — добавил Сморч.
— Надо было не расходиться, Игорь, — назвал Саня по имени своего помощника и друга.
— А? — не понял Сморч и выпустил кистень.
— Я хочу вернуться и найти наших, если они ещё целы, — раздельно и чётко сказал Саня, не поворачиваясь.
— Чёрт! — Сморч вскочил, его широкое смуглое лицо озарилось глуповато-непонимающей, но радостной улыбкой. — Чёрт! — он хрястнул Саню по плечу так, что тот перекосился на сторону. — Чёрт, да конечно, я руками и ногами «за!»! Давно пора! Поднимемся на север, до ледостава пропрём побережьем — если будем стараться, то успеем в Белое море… А там уж как-нибудь найдём наших! Чёрт, Саня, да что ж ты раньше-то?!. Пошли к нашим, они офигеют от радости!
— Подожди, — Саня легко поднялся на ноги, настороженно покрутил головой, и из его рукава плавно и бесшумно выскользнул кистень. — Кто-то идёт, кажется…
Хоп! Гирька прыгнула в ладонь Сморча, ремень обвил кулак, готовый к броску. Он сам напряжённо и внимательно заозирался.
— Не… — начал он, но в следующую секунду вместе с Саней молниеносно развернулся, взмахнув рукой для броска, навстречу двум неслышно подошедшим за камнями незнакомым мальчишкам.
Раз! Кистень метнулся вперёд атакующей змеёй… и оказался плотно намотан на кулак улыбающегося темноволосого парня с прищуренными под длинной чёлкой ореховыми глазами.
Незнакомого?! Да нет — очень знакомого!!! Очень! Просто… невозможной, невероятной была эта встреча на дальневосточном берегу — такое только в жизни и может случиться, в сказке не расскажешь, вруном назовут! Сморч даже не попытался сдёрнуть ремень кистеня с кулака — стоял с открытым ртом.
Да и улыбающийся парень выглядел ошеломлённым. Видно было, что и он не очень-то верит в эту встречу.
— Сколько же мы не виделись, князь? — медленно спросил Саня.
— Больше двух лет, — ответил я. Почему-то не было других слов, нужных и важных, хотя это ведь Саня, всё тот же худощавый, остролицый, насмешливый Саня, и Сморч — улыбающийся во всю физиономию. И я просто повторил: — Больше двух лет… Вот это Кристо, ребята. Да, ещё… — я потёр лоб. — Я рад вас видеть.

* * *

— Кто твои люди, Саня?
Мы засиделись далеко заполночь, пересказывая друг другу всё, что с нами было. Звёзды в тёплом небе перемигивались, ветер сменился, дул с суши в море, принося запахи тайги.
— Разные, — ответил Саня. Он немигающими глазами смотрел в пламя. — Кого только нет… Корабль строили в Швеции, давно уже… Значит, — он посмотрел на меня, — ты уже почти год не видел наших?
— Почти год, — кивнул я. — Не лучший год в моей жизни.
— Ты не изменился, — сказал Саня, и мы оба засмеялись. Здесь эти слова звучали, как хорошая шутка, старая, но неприедающаяся. — А оружие, я вижу, новое.
— Старался подобрать похожее, — я похлопал по ножнам. — Старое потерял, обидно, конечно… А Олег, значит, погиб…
Саня молча кивнул. К чему было рассказывать ещё раз, как почти год назад Фирсов попал под топор на мадагаскарском берегу… Смешной невысокий парнишка с весёлыми глазами…
Тоже мой друг.
— Значит, есть он, Город Света… — снова нарушил молчание Саня. — Не легенда…
— Реальность, — подтвердил я и несколько секунд молчал, чтобы справиться с нахлынувшей холодной злобой, от которой мир вокруг сделался плоским и чёрно-белым, как фотография. — И я себе поклялся, что его не будет. Я хорошо умею держать клятвы.
— А вот в этом я тебе не помощник.
Мне показалось, что я ослышался. Да нет, это говорил Саня. Санёк. Тоже мой друг. А ещё… да нет, ошибся Саня. Оба мы изменились, и не князь я ему больше. Пиратский командир, сам себе вождь, говорил со мной.
— Не помощник, — уточнил я.
— Нет, — тоже уточнил Саня.
— Два года — это много, — сказал я.
— Немало, — согласился Саня. — Хватит, князь. Я не играю в рыцарей, спасающих мир. Свой мир я вожу с собой, и Город Света ему не противник. Мы не пересекаемся.
Мне хотелось спросить — как же Олег и другие? Но вместо этого я спросил: — Как Щусь? Всё ещё спишь с ним?
— Всё ещё сплю, — безо всякого выражения подтвердил Саня, не спуская с меня глаз.
— Хорошая вещь — постоянство и верность старой дружбе, — заметил я.
— Даже ради верности старой дружбе не стоит делать глупостей, — улыбнулся Саня.
— А ты изменился, — сказал я уже вслух. Саня пожал плечами:
— Поумнел, может быть?..
— Может, — согласился я. — А можно и другие слова найти… Знаешь, Сань, не греет что-то твой костёр. Да и пути у нас, видно, разные. Рад был повстречаться.
— Не поплывёшь со мной? — он вновь уставился в огонь, и глаза ушли в чёрные впадины, утонули в них.
— Нет, — покачал головой я. — Да и ночевать не стану, пожалуй. Кристо, вон, останется, если захочет. А я — нет. Ты, — не удержался я, — только его не трогай. Его уже… любили.
— Не останется, — хмыкнул Саня. — По глазам видно — тоже… рыцарь. А можно и другие слова найти.
— В океане дорог много, а у меня одна, — я встал и поднял перевязи. — Ну — может, ещё и увидимся.
Саня не встал и не поднял глаз. Только уронил:
— Может быть, князь.

* * *

Кристо нагнал меня, когда я поднимался на сопку. Собственно, я услышал его шаги издалека, остановился и подождал, а дальше мы пошли молча. И только во время спуска с сопки — километра через три — я сказал:
— Зря ты пошёл со мной. Плыл бы с Саней, а там — куда хочешь, — Кристо дёрнул плечом и состроил гримасу. — Он хороший человек, — добавил я строгости в голос. — А я иду воевать. И не с неграми… не только с неграми… а с Городом Света. Понял?
— Спасибо, объяснил, — кивнул Кристо. — А то я ведь раньше этого не знал… Почему, по-твоему, я с тобой вообще иду?!
Я дал ему подзатыльник. Кристо хмыкнул. Потом спросил, глядя в сторону:
— Этот… он твой друг?
— Странно, да? — я имел в виду нашу с Саней встречу, но Кристо, кажется, подумал о другом и кивнул. — Был моим другом. Когда-то, в самом начале почти, он спас меня от очень страшной смерти, Кристо… И до этого мы долго дружили… там … — я сбивался и тоже глядел в сторону. — Как в этих книжках… друзья с детства — чушь, — тоскливо заключил я.
— Нет, — тихо, но упрямо сказал Кристо, и я посмотрел на него. Грек не опустил дерзких глаз. — Не чушь. Я тоже так думал, когда… когда жил там . Я совсем перестал верить, понимаешь — совсем! А потом пришёл ты — как в книжке! И спас!
— Как в книжке? — задумчиво спросил я. — Да, как в книжке… Помнишь, как зимой ты пересказывал мне Толкиена?..
…Да, это было в январе, когда мы пережидали буран в пещере на памирских перевалах. Горел костёр, и я, спросив Кристо, читал ли он «Хранителей», получил ответ — да, все три части. Я загорелся, сказал, что читал только первую, и Кристо очень хорошо пересказал мне книгу до конца. Чёрт возьми, чего только не было за эти восемь с лишним месяцев… Начать с того, что те горы, в которые мы прыгнули, спасаясь от поднятых по тревоге негров, оказались Гиндукушем, и на запад идти было просто нереально — перевалы кишели врагами, а никаких наших тут просто не наблюдалось. И мы неволей пошли на восток — в противоположную сторону от тех мест, куда безо всяких фигуральных выражений рвалась моя душа. Пошли, чтобы спастись, хотя я почти ни одной ночи не спал нормально. Мне снилась Танюшка. Сейчас, когда я был свободным, мысли о ней мучили меня ещё больше. Она могла погибнуть в этом чёртовом мире ежесекундно, а я вместо того, чтобы бежать к ней, уходил всё дальше и дальше от неё, не был рядом, не мог защитить, не мог закрыть её собой, не мог отвести смерть своим клинком… Хорошо ещё, что Кристо оказался отличным попутчиком. Не помню, сколько раз я срывался и начинал на него орать. Один раз я его сильно избил всего лишь за то, что он поспорил со мной о времени ночёвки. Потом долго просил прощенья — не столько у него, сколько у себя, я сам себе стал омерзителен… Кристо — тот как раз всё понимал правильно. И ещё многое было неприятно, тяжело, а то и страшно вспоминать. Земли, по которым мы пробирались, были не слишком гостеприимны к людям даже без негров…
… — куда мы теперь пойдём? — спросил Кристо. — Искать твоих?
— Да, — я вздохнул. — На восток. И как можно быстрее, Кристо. Я очень, очень устал, дружище…
— Понимаю, — серьёзно сказал он.

Раздвигаю я ветви взглядом —
И слова, как листва, шуршат…
Я туда, где мне будут рады,
Хоть встречать меня не спешат,
И не ставят на стол закуски,
И не льют ни вина, ни речей,
А встречают здесь безыскусно,
Словно ранней весной грачей…

Белые облака,
Серые от гусей…
Итака, Итака…
Я — твой Одиссей…
твой
Одиссей…

Слишком долго бродил я где-то,
Где был нужен — хотя не мил…
Там я бросил чужое лето,
Там весну не свою забыл,
Там я спорил о том, что ясно
И не верил словам детей,
Был я грешным, святым и разным
И терялся в сетях путей…

Мне вернуться давно пора бы…
Не найти всё равно руно…
Где мой остров? Там будут рады..
Где мой остров — или окно?..
Буду долго стоять у двери
Под последним чужим дождём…
Я не верю — нет, я не верю,
Что меня там никто не ждёт!

Белые облака,
Серые от гусей…
Итака, Итака…
Я — твой Одиссей…
твой
Одиссей…

А.Дольский

* * *

Лотар Брюннер в своём дневнике писал правду. В этом мире Средняя Азия — сплошные степи серебристого ковыля.
Август был жарким, солнечным и с частыми тёплыми дождями, шедшими чаще всего по утрам. А по ночам небо казалось засыпанным крупной солью почти сплошь. И часто-часто летели через эти россыпи длинные нити августовских звездопадов.
Загадывай — не хочу…
Мне ничего не хотелось загадывать. У меня оставалось одно желание. Уже давным-давно — только одно… Временами мне даже не верилось, что оно сбудется, что оно вообще может сбыться… У дороги, похоже, не намечалось конца, она разворачивалась, как серпантин, выпавший из небрежных рук — катится по полу, катится, катится…
Август. Дожди из звёзд. Ещё говорят, что каждая такая звезда — чья-то смерть…
…Не люблю степи. Вообще не люблю больших открытых пространств. Я это давно понял, но оформилось окончательно это только здесь и сейчас. Наверху — небо, под ногами — земля с высокой редкой травой, вокруг — горизонт. Днём над головой — солнце, ночью — звёзды и неспешно изменчивая луна.
Мы с Кристо почти не разговаривали. Топали себе и топали почти всё время босиком, перебросив обувку через плечо. Как ни странно, ручьёв и речушек в степи хватало (может быть, это и в нашей реальности так, не знаю, не был), а дичь, хотя и осторожная, всё-таки от опытных охотников уйти не могла. Но степь дурманила, и мне стоило усилий напоминать себе, что скоро осень, а зимовать в степи я просто не умею. Кристо — тем более. Успеть бы добраться до Арала-Каспия к середине сентября — совсем бы хорошо…
… — Там кто-то есть.
Кристо остановился и, пригнувшись, взялся за рукояти кинжалов, не сводя глаз с плоского пригорка за широким тихим ручьём, почти речкой. Я уже с минуту наблюдал за этим самым пригорком, не вполне уверенный в том, что вижу — движение разогретого за день воздуха или осторожное перемещение людей. Сейчас я практически убедился: два человека следят за нами. И это не негры точно. Но и встреча с белыми может оказаться совсем не безопасной…
— Два человека минимум, — тихо сказал я, обнажая палаш. — Держись сбоку от меня, — а про себя подумал, что стрелы, окажись там луки или арбалеты, я отобью.
— Эй, там! — крикнули по-немецки, и на фоне заходящего солнца, уже не скрываясь, выросли две фигуры. — Не беспокойтесь, мы не собираемся нападать! Кто вы такие?!
— Идём из плена на запад, к своим! — откликнулся я, не торопясь убирать оружие. Тем более, что двое парней, спускавшихся по склону холма, тоже держали его в руках. Ещё несколько шагов — на их лица легла тень, и я изумлённо разжал пальцы, роняя палаш; судорожным движением перехватил его на лету…
Этот мир не меняет внешность людей, и это хорошо, потому что иначе я не узнал бы человека, с которым мы виделись один раз почти пять лет назад и говорили всего несколько часов. Передо мною стоял Йенс Круммер, «комиссар» немецкого конунга Гюнтера. А чуть сзади и сбоку от него совершенно растерянно и глупо улыбался Андрюшка Альхимович.

* * *

— Значит, твои все погибли.
Мы сидели у небольшого жаркого костра — костра низачем, ради живого огня — было достаточно тепло. Йенс кивнул:
— Да. Последние — почти два года назад… — он погладил ладонью свой недлинный меч. — Почти два года назад, — повторил Йенс. — Как раз тогда нас Андрей, — он кивнул на Альхимовича, полулежавшего рядом с травинкой в углу рта, — нашёл.
— Очень вовремя, — усмехнулся Андрей, и я с жадностью почти неприличной повернулся к старому другу. — Но, если уж совсем честно, я никого не искал. Просто шёл и шёл на восток… Разозлился я, Олег, — он положил ладонь мне на колено, сжал. — Извини.
— Да ладно, — я смутился, — сам дров наломал выше крыши… Такая поленница получилась — не разворошишь…
— Остались мы вдвоём, — продолжал между тем Йенс, глядя в огонь своими холодными, умными глазами. — Потом прибились к Игорю Комлеву, и сейчас с ним ходим. Мы тут дозором, а Игорёк, — он указал рукой на северо-восток, — там, километров двадцать, — он внезапно посмотрел на меня и спросил: — Ты что-то хотел сказать, Олег?
— Нет, — поспешно отозвался я.
— В самом деле — зачем предлагать уйти со мной в неизвестность, если у них тут есть налаженный мир, новые друзья… девчонки, может быть… Я всё-таки попытался перехватит взгляд Андрея. Но он смотрел в степную темноту, полную немолчным треском ночных насекомых…
… — Город Света есть… — задумчиво сказал Йенс.
— Да, — подтвердил я, и невольно содрогнулся. Йенс заметил это и спросил негромко:
— Страшно вспоминать?
— Угу, — я кивнул и признался: — Каждую ночь снится, Йенс. В холодном поту просыпаюсь.
Мы сидели плечо в плечо на склоне холма, одинаково обняв колени руками и поставив на них подбородки. По босым ногам гулял ночной ветерок. Вдали гудела степь — шёл волной табун диких коней. Костёр в низине догорал; Андрей и Кристо спали. А мы никак не могли договорить — и это было тем более странно, что разговор был ни о чём. Точнее — о вещах очевидных.
— Тебе везёт, — задумчиво сказал Йенс. — Выжить после таких ран, в таких условиях… Скажи, Олег, с кем ты разговариваешь, когда грезишь?
— С Арагорном, — не задумываясь, ответил я. — ЧТО ?!
Йенс тихо засмеялся:
— Спокойно, спокойно… А ты думал, у тебя одного есть советник ? Нет уж…
— А что, у всех? — удивлённо спросил я. Йенс покачал головой:
— Даже не у одного из десяти. У немногих… Я догадался, потому что… потому что догадался. Арагорн — король из книг Толькюна? — он произнёс фамилию Толкиена на немецкий лад.
— Да, — подтвердил я. И, помедлив, спросил: — А с кем говоришь ты, Йенс Круммер?
— С Зигфридом, — не удивился Йенс, поднимаясь на ноги. Он развёл руки в стороны, потом — приложил кулак ко рту — и в ночь рванулся резкий, переливчатый волчий вой самца-одиночки.

Опять, опять! Пожалуйста — молчи!
Когда луна парит холодной птицей,
Вы слышали когда-нибудь в ночи
Простую песню серого убийцы?

Рука сама хватается за нож.
Ужель, почуяв близость человечью,
Он злобно вспомнил, как хлестала дрожь
Его подругу, сбитую картечью?

А может быть, он плачет на луну,
Поняв беду совсем иного рода:
Мы все обречены на тишину
За горькой гранью нашего ухода.

Но, словно пропасть гулкой синевой
Иль ночью в чаще огонёк случайный,
Тревожит душу этот жуткий вой
Какой-то смутной и запретной тайной.

Что знает он о звёздной глубине,
Так безнадёжно в песне муча горло?
Какая боль, немыслимая мне,
Такую муку из него исторгла?

Как будто ветер в ивах раскачал
Глухое тело мёртвого рассвета…
Такой тоски я в людях не встречал —
Но, может быть, они скрывают это?!.

Игорь Басаргин

* * *

«Чайка» — точно такая же, как черноморская — шла примерно в полукилометре от берега, и звонкий, сильный голос мальчишки, державшегося рукой за нос, донёся до нас отчётливо:
— Эй, кто там, на берегу?!
— Дед Пихто, — буркнул я по-русски. Кристо, раздувавший костёр, даже головы не повернул. Я поднялся и крикнул: — Свои! Куда плывёте, казаки?!
— Есть свои свои, а есть свои чужие! — заорали с «чайки», но со смехом, и кораблик резко изменил курс. Ветерок развернул флаг — чёрное полотнище с золотым Андреевским крестом. Взмахивая вёслами, «чайка» приближалась, и я уже различал любопытствующие загорелые лица по бортам.
— Не нападут? — тихо спросил Кристо, внешне совершенно спокойно занимаясь костром.
— Увидим, — процедил я, а про себя подумал, что ничего глупей и не придумаешь: добраться до Каспия и погибнуть в схватке со своими же, русскими… Я подошёл к самой кромке воды и, широко расставив ноги, упёр руки в бока, рассматривая приближающуюся «чайку».
Истошный, испуганный визг с казачьего кораблика заставил меня несолидно присесть. А потом послышался вполне членораздельный, но не менее испуганный вопль:
— Не надо! Не приставайте! Это мертвец!!!
…Уговорить казаков причалить мне удалось через полчаса — после того, как я, угорая от смеха, тщательно ответил на все вопросы перегнувшейся через борт Наташки Крючковой и поинтересовался, куда она дела Франсуа.

* * *

— Нет, на Кавказе твоих уже давно нет. — Франсуа покачал головой. Наташка, улыбаясь, подлила мне чаю и села рядом с французом, чья сломанная нога гордо возлежала на удобном камне. — Как ты пог… пропал, они тебя искали, но не так чтобы активно… погоди, Олег, — попросил он меня, хотя я и не думал подавать голос. — Там же всё ясно было. Я сам на той тропе был. Свои трупы они свалили в ущелье, твой, ясное дело, съели… — мы оба расхохотались. Наташка дала Франсуа подзатыльник. — Ну и через две недели после твоей… гибели они ушли. Вадим их увёл.
— Куда? — спросил я.
— На Балканы или в Карпаты… — Франсуа задумался, уже уверенно повторил: — Да, в Карпаты, Олег, точно. А мы перебрались на Каспий, вот, с местными плаваем…
— Сможете доставить меня к устью Куры? — поинтересовался я. Франсуа вздохнул:
— Да сможем, о чём речь… Но понимаешь, осень, там, на черноморском побережье, ты вряд ли кого найдёшь, а местные ребята вряд ли тебя в Средиземку…
— Значит, пойдём пешком вдоль побережья, — отрезал я. Франсуа, кажется, ещё хотел что-то сказать, но Наташка пихнула его в бок, и он махнул рукой:
— Ладно. Завтра и поплывём, чего тогда ждать…
— Франсуа, — тихо сказал я, — ты за это время… ты о них, о наших, ничего не слышал? Хотя бы краем уха?
— Нет, — француз развёл руками и поспешил меня ободрить: — Да найдёшь ты их, обязательно найдёшь! Вон ты сколько отшагал — ну, зря всё это, что ли?!
— Надеюсь, что не зря, — согласился я. — Было бы чертовски обидно, окажись… по-другому. Голова у меня, если честно, кругом идёт, Франсуа, — признался я. — Несёт меня куда-то, несёт…
— А это ничего, — Франсуа пожал, нагнувшись ко мне, мой локоть. — Принесёт, куда нужно…
Мы сидели на плоской каменной террасе, с которой открывался вид на лагерь казаков. Внизу на несколько голосов пели ухарски:

— Вражью силу одолели —
эх! —
Астраханцы да молодцы!

— Стой, погоди! — Франсуа звучно шлёпнул себя по лбу. — У меня же для тебя подарок есть! Ты, я помню, огнестрел какой-то имел?
— Да было, — я махнул рукой, — наган был. Только он далеко, патроны-то ещё в первый год кончились…
— Наган, говоришь… — Франсуа кивнул. Поднялся и, подхватив костыль, шустро зашкандыбал куда-то прочь, бросив: — Погоди, я сейчас.
— Куда это он? — спросил Кристо. Наташка махнула рукой:
— Сейчас придёт… Ешьте вон давайте.
Франсуа в самом деле вернулся довольно быстро и высыпал на неровную поверхность самодельного стола десять тяжело стукавшихся коробок промасленно-бумажного цвета. Я хмыкнул, придвинул к себе одноу, вслух прочёл:
— 7,62х39 наган, 12 штук… — вскинул глаза на Франсуа: — Патроны к нагану?! Сто двадцать штук, целое богатство!
— Бери, — он сделал щедрый жест. — Может, ещё когда доберёшься до своего револьвера, где он там у тебя, этого тебе надолго хватит…
— Откуда? — уточнил я. Франсуа вздохнул:
— Да печальная история вообще-то… Год назад были мы на соляных полях, я тогда ещё сам по себе, без казаков, гулял. Наткнулись на ребят — четверо, мёртвые уже все, а сколько лежат — там не поймёшь, просоленное всё… Наверное, от жажды умерли. Ну, мы их хоронить, а из сумки у одного пачки эти посыпались. Оружие всё негодное, соль поела, а пачки сам видишь — промасленные навылет, уцелели… Хотя, — он снова вздохнул, — если честно, так я не знаю, все ли патроны сработают. И сработают ли вообще.
— Ну — проверим как раз, — пообещал я, сгребая пачки в вещмешок. — Спасибо, Франсуа!
— О чём разговор! — широко улыбнулся он.

* * *

Воду у берега сковал лёд — тонкий и прозрачный. Дул резкий холодный ветер, грозно стонали на перевале сосны. Километрах в трёх над берегом шёл серый дождевой заряд.
— Холодно, — сказал Кристо. Он подошёл ко мне, оскальзываясь на покрытых плёнкой льда камнях. — Мы пойдём дальше?
— Да, сейчас, — я тряхнул головой, отгоняя наваждение — мне показалось на миг, что берегом идут несколько человек — как, бывало, ходили тут наши девчонки, чтобы надрать мидий.
— А в вашей пещере точно есть кто-то? — Кристо вытер перчаткой мокрое от солёных брызг лицо.
— Не знаю, — грубовато отрезал я, и Кристо обиженно на меня поглядел. Мне не хотелось объяснять, что теплится во мне какая-то болезненно-идиотская надежда: вот сейчас подойду к пещере, а наши все — там, и ждут меня… обязательно ждут. — Пошли, — почти приказал я, и, отвернувшись от мрачнеющих на глазах вод залива, первым двинулся в сторону перевала… того самого, с которого — четыре года назад! — Сергей крикнул: «Ёлки, море!»…
…На перевале стоял крест. Очевидно, в солнечные дни — особенно при восходе — его хорошо было видно снизу, летящим чёрным силуэтом в небе, но сейчас я понял, что это не дерево, только когда мы поднялись на две трети склона.
— Это вы поставили? — Кристо приостановился, оглянулся — он лез впереди — на меня. Я покачал головой:
— Нет, при нас этого не было…
Крест рос в хмуром небе — казалось, он раздвигает серую пелену, нависшую над землёй, чёрным разрезом. Теперь я видел, что вокруг креста — на высоту половину человеческого роста — насыпаны черепа. Множество, не меньше двухсот. А когда мы подошли ближе, то стало видно, что это низколобые, со скошенной челюстью, черепа негров.
— Кто-то хорошо погулял, — заметил Кристо, трогая носком сапога один из черепов — расколотый наискось. Я наступил на другой череп, побалансировал, находя равновесие, подался вверх-вперёд, потому что на кресте что-то было написано.
На перекладине всё ещё поблёскивали вбитые в дерево серебряные полоски букв. Это был чешский, и я, сосредоточившись и беззвучно шевеля губами, начал вчитываться в странно звучащие на слух, но знакомые слова…

18 мая 1990 года
ЗДЕСЬ,
на этом перевале,
одержав победу над врагом в бою,
ПАЛ
князь Борислав Шверда.
(р.1965 г.)

Ниже — на опоре креста — шли колонкой одиннадцать имён и фамилий с датами.
— Ты его знал? — тихо спросил Кристо.
— Да, — машинально ответил я, всматриваясь в имена и фамилии — наших, вроде бы, не было, на кое-кого я, кажется, вспомнил. — Это чех, его крепость была в скалах… — я махнул рукой, — там, не очень далеко. Мы вместе сражались… Май 90-го — это как раз когда мы начинали битву на Кавказе… Жаль. Он был хороший парень. Спокойный и твёрдый, как эти скалы… Пойдём, Кристо.
Мы обошли крест. Тропинки, которой мы, бывало, выходили на перевал, просто не существовало — она лежала внизу грудами щебня. Похоже, Ян взорвал её порохом… Но с тех пор появилась ещё одна — петлёй спускавшаяся в долину с другой стороны. И я вздрогнул, увидев над ней — на чёрно-зелёном диабазе — белёсые штрихи букв, складывавшиеся уже в русские слова…

Зимой 91-го зимовали в нашем месте.
Ушли в мае на северо-восток, если кому интересно.
Люди отряда «НОРД» (вятичи с Тамбовщины).

— Полгода назад! — вырвалось у меня. — Полгода назад!
— Это твои? — быстро задал вопрос Кристо. Шмыгнул носом. Я кивнул:
— Мы как раз встретились с Саней на Тихом, когда они отсюда ушли… Опоздал я.
Кристо тронул меня за плечо:
— Если хочешь — мы пойдём по их следам. Они ведь должны были где-то остановиться на зиму…
— Пошли к пещере, — вместо ответа сказал я. И только когда мы миновали надпись, добавил: — Нет, Кристо. Мы зазимуем в пещере. Идти сейчас на север — это идти навстречу зиме…

* * *

То, что пещера обитаема, стало мне ясно ещё довольно далеко от нашего прохода — пахло дымом. Я заметил, что и Кристо начал озираться, взявшись за оружие. Но характерных для негров следов — отходов, мусора, ломаных кустов — не было, и я немного успокоился, хотя оружия не выпустил. Кристо, повинуясь моему сигналу, сместился в тыл и чуть вправо. А я уже не сводил глаз с прохода.
Нас, наверное, заметили ещё раньше. Едва ли очень обеспокоились — ясно было, что нас всего двое, и едва ли мы имели очень уж грозный вид (дождь нас наконец-то догнал и накрыл сплошным холодным потоком) — но, когда оставалось метров сто до прохода, навстречу вышел мальчишка в кожаном широком плаще, с непокрытой головой. По длинным белёсым волосам сбегала вода. Широко посаженные в стороны от курносого носа светло-синие глаза со скуластого лица смотрели спокойно и внимательно. В руках оружия у него не было, но плащ — отодвинут назад так, что я видел левую руку, лежащую на рукояти тяжёлого прямого кракемарта. «Финн, скорее всего, — подумал я и тут же заметил вышитый на широком поясе узор в виде утиных следов. Точно — финн.»
— Терве, — припомнил я словечко, медленно протягивая навстречу ему обе руки ладонями вверх.
— Терве туоло, — неспешно кивнул финн, осматривая нас. Потом заговорил, но, видя, что я не понимаю, спросил на неплохом чешском: — Ты чех? Словак?
— Я русский, — покачал я головой. — Мы жили здесь… давно… — я с трудом подбирал чешские слова, но финн, усмехнувшись, остановил меня:
— Я знаю русский… В это… эту зиму тут жили русские. Когда мы пришли, их уже не было…
— Это мои друзья, — сказал я, опуская руки. — Мы долго не виделись.
Финн свёл широкие рыжеватые брови:
— О. тебе не повезло немного. Проходи и ты, и твой друг. Если вам надо — вы будете зиму жить здесь. Или совсем останетесь. Если хотите.
— Скажи… — я помедлил. — Чехи — тут, в горах — ещё живут?
— Живут, — кивнул финн. — Но там мало чехов. Совсем мало. Много из других мест. Мы вместе обороняемся… А там, — он махнул на юго-восток медленным, плавным движением, — поселились испанцы. Они пришли вместе с нами… Так проходите же. Плохая погода…

* * *

В пещере мало что изменилось. Может быть, поэтому я не ощутил себя тут чужим — Кристо задержался у входа, тщательно опуская занавесь, а я, кивнув всем, прошёл к огню, раздёргивая шнуровку плаща.
На нас смотрели около тридцати пар глаз — в основном это были финны, причём ярко выраженные, но виднелись и другие. Сопровождавший нас часовой (он, оказывается, не один там дежурил) подошёл к сидевшему на чём-то вроде кресла, обтянутого шкурами, рослому парню — тот не перестал отбивать бруском длинный палаш, упёртый в шкуру между широко расставленных ног, но, когда часовой закончил короткий тихий доклад и вышел, парень поднял на нас лицо.
Это тоже был финн. Но его нацпринадлежность я определил позже. А в тот момент мне бросился в глаза страшный шрам, уродующий лицо этого парня — лет четырнадцати-пятнадцати. Правого глаза у него не было — кожаная повязка закрывала эту сторону. Из-под неё, шрам, проложив жуткий провал в переносице, спускался, грубо расширяясь, на левую скулу, прерывался — и, очевидно, переходил на левое ухо, мочка которого была срезана.
— Меня зовут Хаахти Салоранта, — сказал финн на безупречнейшем русском. — Я вождь этого племени. Так ты жил здесь?
— Меня зовут Олег Верещагин, — я отсалютовал вскинутой рукой с перчаткой, — а со мной Кристо Ириди, он грек. Мы бежали из плена больше года назад и странствовали — сперва чтобы сбить погоню со следа, потом я искал своих. Они были здесь. Весной я вновь пущусь в путь, а сейчас — может быть, вы позволите мне и моему другу остаться у вас?
— Конечно, — кивнул Хаахти.
— Тогда… — я помедлил. — Тогда я хочу просить позволения взять здесь одну вещь, которую оставил когда-то.
По кругу сидящих у огня парней и девчонок прошло любопытное движение. Сдерживая внезапно возникшую нервную дрожь, я подошёл к лежакам «для мальчиков» — они остались на прежнем месте и были те же самые, только кое-где настил поменяли, — испытывая странное чувство уже бывшего (кажется, оно называется «дежа вю»). В голове почему-то со стуком в ритме сердца колотились строчки:
…никогда не возвращайтесь
В прежние места…
Я приподнял край настила. Удерживая его левой рукой, правой достал дагу, несколько раз стукнул яблоком по размазанной у самого пола глине — она отвалилась кусками, открыв каменную забивку, которую я расковырял наконечником ножен. Убрав дагу в перевязь, я запустил руку в открывшуюся неровную дыру — и пальцы мои наткнулись на холодную кожу.
При общем нетерпеливо-удивлённом молчании я достал кобуру, с которой свисал ремень с пустым патронташем. Отпустил топчан. Повозившись с клапаном — кожа высохла и потрескалась — я достал, пачкая пальцы салом, наган.
— Ого… — выдохнул кто-то. Электрической искрой побежал по пещере удивлённый шепоток.
— Я его оставил здесь тогда, перед уходом, — пояснил я, проводя пальцем по стволу. — Кончились патроны… А сейчас я снова ими разжился — буквально чудом.
Хаахти, всё это время наблюдавший за мной цепким холодным глазом, кивнул:
— Бери свою вещь… Садитесь, грейтесь и ешьте. Мы рады вам.

* * *

К вечеру дождь перестал. Но ветер не унялся — сильнейший и плотный, он как будто стал ещё свирепей, нёсся над Карпатами, срывая с карнизов и склонов камнепады. Небо очистилось, на нём горели, почти не мигая, страшные крупные звёзды. Похоже было, что под утро придёт настоящая зима…
Но в пещере, как и положено, было тепло, светло и весело. Не знаю, то ли хозяева каждый день так ужинали, то ли отмечали что-то, то ли дали пир в честь нас — но я не ел так уже давно. Кристо вообще расслабился полностью — он сидел рядом с какой-то девчонкой (не финнкой, кажется) и то и дело принимался болтать с ней, а потом они вместе хохотали. Глаза у Кристо блестели, и я вдруг подумал, что весной оставлю его здесь. Зачем и куда ему тащиться? Каждому своё…
Шум слегка утих — на свободное место вышел и сел, скрестив ноги, один из мальчишек (нам всех представляли, но я никого не запомнил — мысли были напрочно заняты другим). Положил на расставленные колени кантеле — музыкальный инструмент вроде гуслей, у меня ещё была в своё время книга финских и карельских сказок, которая так и называлась: «Кантеле». И сейчас есть. У меня …
Я не знал финского. Но песня, которую он запел, звучала красиво, незнакомые слова складывались в ритмичные строки, набегавшие друг на друга, словно волны прибоя. Все молчали, слушая парнишку — в точности как и мы слушали, когда пел Север или кто-то из девчонок.
Сидевшая рядом со мной слегка веснушчатая, но в общем-то очень симпатичная девица, чуть наклонившись — очевидно, заметила, что я не понимаю и решила сыграть роль переводчицы. По-русски она говорила так себе, «очень не очень», но я понимал…
…Смелый мальчик был князем своего племени, а красивая девчонка верно его любила. Они вместе шли по воюющим землям навстречу опасностям, рука об руку сражались с врагом и бесстрашно смотрели в глаза смерти, заставляя её отступать. Но настала тяжёлая зима, и тоска вошла в сердца людей. Они обвинили своего князя в том, что он привёл к ним беду, хотя был он не только их князь, но и их друг. Тогда мальчишка и девчонка ушли прочь, и племя распалось. Они поселились в далёкой земле, где нет боли и крови, где можно отложить в сторону клинок и, ложась спать, знать, что проснёшься живым. Там они и жили — долго и счастливо. Но однажды на остров, где они нашли приют, добрался один из их друзей — опомнились те и хотели, чтобы их вождь вернулся. И девчонка с мальчишкой, оставив своё спокойное счастье, вернулись в мир войны и встали плечом к плечу с друзьями. Снова были бои — и вот мальчишка-вождь попал на лесной тропе в предгорьях Кавказа в засаду негров. Их было сто. А он — один… Но упал он последним — и никто из чёрных так и не смог похвастаться победой. Друзья похоронили павшего над тропой. А девчонка над свежей могилой подняла клинок и поклялась на светлой стали помнить и мстить.
С тех пор её видели во многих местах. Она всегда одинока. И немного найдётся тех, кого так же боятся негры…
…Певец давно вернулся на своё место, и пир вновь забушевал (иначе не скажешь), а я всё сидел на своём месте, глядя в одну точку — в огонь. И не сразу понял, что Хаахти обращается ко мне:
— А ты не хочешь спеть?
— Я? — вопрос застал меня врасплох. Все одобрительно загудели. — Вы хотите, чтобы я спел? — когда все снова закивали и загалдели, я растерянно пожал плечами и, взяв протянутое кантеле, поставил его на колено. Попробовал — это немного походило на «инструмент» Игорька Басаргина. Я устроил кантеле удобней. Левой рукой — сгибом указательного пальца — потёр губы. — Я буду петь по-русски. Это песня одного нашего автора. Очень хорошего автора… Я только не очень хорошо играю… и пою.
С этими весьма обнадёживающими словами я положил пальцы на струны.

— Мой конь притомился, стоптались мои башмаки…
Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры.
— Вдоль красной реки, моя радость, вдоль красной реки,
До синей горы, моя радость, до синей горы.
— А где те гора и река? Притомился мой конь…
Скажите пожалуйста, как мне проехать туда?
— На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь,
Езжай на огонь, моя радость, найдёшь без труда.
— А где ж этот яркий огонь? Почему не горит?
Сто лет подпираю я небо ночное плечом…
— Фонарщик был должен зажечь, да, наверное, спит,
Фонарщик-то спит, моя радость… А я ни при чём…
…И снова он едет один без дороги во тьму.
Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам?..
— Ты что потерял, моя радость?! — кричу я ему.
И он отвечает: «Ах, если б я знал это сам…»

Булат Окуджава

* * *

Ветер улёгся. Земля стала железной — грязь схватило моментально, того и гляди — ноги поломаешь. Мороз ахнул моментально — и немаленький.
Я сидел над пещерой и дышал, откусывая зубами ледяной воздух. Мне было холодно, но я упрямо дышал и не двигался.
Больше всего хотелось плакать. Но это у меня давно не получалось. То ли я себя приучил, то ли мир вокруг приучил меня. А вот сейчас и надо бы, и хочется, а не выходит…
Я достал наган, очищенный за вечер от сала. С журчанием покрутил барабан и начал снаряжать его патронами. Над горами страшно, немигающее горел глаз Венеры.
Хаахти подошёл неслышно. Набросил мне на плечи пушистый меховой плащ и сел рядом.
— Я догадался — песня о тебе, — сказал финн. Я убрал револьвер, застегнул тёплую и упругую от новой смазки застёжку:
— Обо мне. О нас. Только она неточная. Негров было не сто, а всего четырнадцать. И я не погиб. Те, которые пришли потом, взяли меня в плен и отдали в рабство… А я, кажется, знаю тебя. Ты — тот самый финн, который попал сюда в начале века?
— Да, — Хаахти кивнул. — Кто тебе рассказал обо мне?
— Йенс Круммер, — ответил я. — Помнишь такого?
— А, немец… Встречались. Он ещё жив?
— В августе был жив, сейчас — не знаю… Послушай, ты прожил тут почти век. Скорей всего — не прятался по болотам и лесам. Так, может быть, ты мне скажешь наконец, какой во всём этом смысл?!
Очевидно, эти слова у меня вырвались со злостью. Хаахти хмыкнули, достав финку из-за сапога, начал подбрасывать её на ладони.
— Ты знаешь о Городе Света?! — так же зло задал я ещё один вопрос. Финн нехотя кивнул:
— Да знаю я… Был там и бежал… А ты думал, тебе одному повезло?.. Ну — Город Света, ну и что? думаешь, арабы всем заправляют? По-моему, они как крысы, которые живут в брошенном людьми доме…
— А ты знаешь, что отсюда можно вернуться домой? — задал я новый вопрос. Хаахти кивнул. — А знаешь — как? — спросил я ещё. Хаахти вновь наклонил голову; его молчаливость стала меня бесить. — А знаешь, что твоя Финляндия давным-давно не отсталая губерния России, а очень даже высокоразвитая страна? — финн кивнул опять. — И считаешь, что за сто лет не заслужил права вернуться?
— О чём ты говоришь? — Хаахти погладил ладонью рукоять своего палаша, сделанную (я только теперь заметил) в виде двуглавого орла. — Разве такое возвращение — заслуга? Это смертная казнь длиною в жизнь. Если, конечно, у тебя есть совесть… У тебя  она, кажется, есть. Только не уходи сейчас. В горах везде лёд, это опасно. Утром девчонки тебя соберут в дорогу.
Я не удивился этим словам. Странно — ещё секунду назад я не собирался никуда уходить. На самом деле не собирался. И вдруг это стало само собой разумеющимся. Похоже, Хаахти просто высказал то, на что я уже давно решился подсознательно.
— Я оставлю Кристо, — ответил я. — Похоже, ему понравилась одна из ваших девчонок.
— Пусть остаётся, — кивнул Хаахти, — конечно. А теперь вставай. Тут холодно.
Я поднялся, одной рукой придерживая на груди плащ. Хаахти тоже встал.
— Послушай, — я повернулся к нему и встретился глазами с его взглядом. — Неужели тебе никогда не хотелось сломать эту клетку?
— Хотелось, — спокойно подтвердил финн. — Хочется . Только я не знаю — как.

* * *

Кристо проводил меня до морского берега, дальше, чем все остальные. Утром, когда Хаахти сказал, что я ухожу, он тоже начал был особираться, но как-то замедленно, а я поймал отчаянный взгляд, которым Кристо обменялся с той девчонкой (её звали Вильма ван Клейхен) — и понял, что не ошибся. Такое бывает — «с первого взгляда». И я был рад, что так получилось у Кристо. Это поможет ему окончательно преодолеть память о страшном и унизительном рабстве.
Когда я объявил о своём решении, Кристо не смог даже сдержать радость. Но сейчас как-то угас, молчал всю дорогу и то и дело шмыгал носом.
— Всё. Дальше не надо, — я остановился. — Кристо покорно встал тоже. И вдруг сказал, наклонившись и подобрав гальку:
— Я пойду с тобой. Так нельзя.
Чего-то подобного я ожидал, поэтому ответил спокойно:
— Сам пойдёшь со мной, а сердце оставишь здесь? Не лучший вариант… Нет уж, Кристо. Оставайся здесь сам. Рядом со своим сердцем. Они хорошие ребята, и тебе будет с ними хорошо тоже.
— А ты?! — вырвалось у него. Я пожал плечами:
— А я найду своих.
— А если… — начал Кристо, но я покачал головой:
— «Если» — это не для меня. Может быть, мы когда-нибудь ещё встретимся, Кристо.
Он неожиданно обнял меня. Кристо был немного ниже ростом и уткнулся виском мне в подбородок, шепча:
— Я никогда… никогда не забуду, что ты для меня сделал… прости меня, что я… остаюсь…
Я отстранил его и улыбнулся. По щекам грека сползали блестящие дорожки слёз. Но, увидев мою улыбку, он тоже улыбнулся дрожащими губами.
— Ну вот. Говорить друг другу «до свиданья» надо именно так. С улыбкой.
Я повернулся и пошёл вдоль берега…
…Когда я прошёл около километра и оглянулся — Кристо всё ещё стоял на берегу.

Я когда-нибудь стану героем — как ты.
Пусть не сразу — но всё-таки я научусь.
Ты учил не бояться ночной темноты.
Это глупо — бояться. И я не боюсь.

Если встретится недруг в далёком пути
Или яростный зверь на тропинке лесной —
Прикажу им с дороги моей отойти.
Я не ведаю страха, пока ты со мной.

Я от грозного ветра не спрячу лицо
И в суде не смолчу, где невинных винят —
Это очень легко: быть лихим храбрецом,
Если ты за спиною стоишь у меня.

…Только даром судьба ничего не даёт.
Не проси — не допросишься вечных наград.
Я не знаю — когда, но однажды уйдёт
И оставит меня мой защитник, мой брат.

Кто тогда поспешит на отчаянный зов?
Но у края, в кольце занесённых мечей,
Если грянет беда — я почувствую вновь
Побратима ладонь у себя на плече.

И такой же мальчишка прижмётся к ногам
(Он, как нынешний я, беззащитен и мал…)
И впервые не станет бояться врага,
Потому что… ГЕРОЯ пацан повстречал.

Игорь Басаргин

* * *

Лихорадочное нетерпение подгоняло меня, словно кнутом. «Позади» не было — оставалось лишь «вперёд», и я гнался за этим «вперёд», намереваясь или догнать свою прежнюю жизнь — или, чёрт побери, свалиться замертво, пусть так!
— Никогда не возвращайтесь
В прежние места… — повторял я эти слова, узнавая в самом деле
места, через которые я спешил.
Я решил завернуть к чехам. Нет, не из ностальгии, а просто в надежде что-нибудь узнать новенькое — обо всех вообще, не только о наших… но о них — особенно. Может быть, Юлия знает точно, куда Вадим увёл наших?
Холодало резко, пронзительно, временами начинал идти снег, но я не боялся сбиться — уж эту-то дорогу я знал хорошо. Где-то в этих местах я встретил Богуша. Где-то здесь погибла Ленка Рудь. Где-то высится курган над кострищем, огонь которого поглотил Свена.
Чутьё меня не подвело. Снег улёгся, ветер раскачивал чёрные деревья в роще, за которой начиналась крепость чехов — я видел крутую узкую тропу даже через рощу, насквозь. И не остановился, выйдя на опушку рощи — наоборот, прибавил ходу, по колено проваливаясь в снег, вылез на тропинку, вёдшую прямиком на подъём в скалы.
Меня опять заметили издалека. Я вступил на горную тропу, а где-то впереди загудел рог — тут к обороне относились явно куда серьёзней, чем у Хаахти. Я откинул капюшон и, подняв лицо, на миг задержал шаг, чтобы дать себя рассмотреть. Шагнув дальше, я увидел — от скал в полутора километрах от меня, за которыми начинался подъём к пещерам, отделились два человека и неспешно пошли навстречу. Ветер относил в сторону их плащи, и мне казалось, что идущие взмахивают крыльями.
Они остановились, пройдя до начала резкого подъёма — и это был чётко рассчитанный психологический эффект: поднимающийся видел растущие в небе неподвижно-вооружённые фигуры. Один из мальчишек опирался на боевой топор, другой держал ладонь на рукояти шпаги. Оба были в жёстких просоленных кирасах, подбитые мехом внутрь плащи украшали белые львы, но ни того, ни другого я не знал.
— Кто ты? — тот, что с топором, поднял руку в высокой трёхпалой краге. — Назовись!
Он говорил по-немецки. Я махнул в ответ руками накрест над головой и отозвался на том же языке:
— Я Олег Верещагин. Мы были знакомы с вашим князем Бориславом Швердой, я знал и многих других ваших людей! Скажите, кто сейчас правит у вас?
— Княгиня Юлия, — отозвался немец. Я встрепенулся:
— Девушка Борислава?! Я хочу говорить с ней!
— Она будет говорить с тобой, — кивнул страж. — А твоё имя мы знаем.
— Пусть отдаст своё оружие, — сказал по-чешски второй страж. Я не двинулся с места, но ответил:
— Я пришёл к друзьям и не сдам оружия.
— Не надо, Габо, — покачал головой немец. — Пусть идёт так. Он и правда друг.

* * *

В пещерах царило обычное влажноватое тепло, заставлявшее факелы потрескивать и плеваться смолой. Обо мне, наверное, уже сообщили, потому что, когда я вошёл в сводчатый зал, там было уже светло. Юлия сидела на каменном троне, держа на широко расставленных коленях меч. Больше в зале никого не было, только слева от трона стоял хмурый рыжеволосый атлет, опиравшийся на топор. Он смерил меня прозрачным и ничего не выражавшим взглядом синих глаз, между тем как Юлия улыбнулась, и её точёное холодное лицо ожило.
— Я тебе рада, Олег, — мелодично прозвучал под каменными сводами её голос. — Нам сообщили, что ты погиб, хорошо, что это оказалось ошибкой… Спасибо за весть о брате.
— Княгиня… — на ходу сбрасывая мешок, я подошёл к трону и. опускаясь на колено, поднёс к губам узкую, с длинными пальцами ладонь Юлии. От неё пахло снегом и холодной водой. Я поднял глаза. Юлия улыбалась:
— А ты всё тот же, Олег, — заметила она.

* * *

Хорошо натопленный камин выгнал из комнаты Юлии сырость. Пламя гудело в дымоходе, бросало отблески на развешанное по стенам оружие, золотом искрилось в ворсе мехов. На широком каменном столе стояли блюда с жареной свининой, нарезанным луком, лепёшками, высокий кувшин с вином и две глиняные кружки.
Я сидел у стола, облокотившись на него и вытянув ноги почти до ложа, на котором боком устроилась Юлия. Мы разговаривали уже несколько часов.
— наших осталось мало, — Юлия чуть запиналась, она хорошо выпила, — но все, кто приходит сюда, ничего не имеют против того, чтобы подчиняться мне. Нас сейчас почти семьдесят. Последними пришли несколько шведов…
— Этот парень у твоего трона — швед? — я отхлебнул немного незабродившего сока.
— Да, это Кнут Йост… Не думай, Олег, он просто возглавляет оборону. Я и сама бы справилась, но это дело парней… Мне хватает забот по хозяйству.
— Хорошо, что Танюшка жива, — вновь вернулся я к тому, с чего мы начинали разговор и снова пережил почти оглушающее облегчение, которое испытал в тот момент, когда Юлия ответила на мой вопрос о том, была ли тут зимой с нашими Татьяна. — Они не говорили точно, куда пойдут? Там написано на скале, что просто на северо-восток…
— Они собирались под Псков, — ответила Юлия и. сев прямее, налила себе ещё вина. — Ты, конечно, не захочешь остаться и догонишь их, может быть, ещё до конца года. Будешь со своей зеленоглазой… А мой Борислав… — она вдруг заломила руки в нешуточном жесте отчаянья. — Мой Борислав ушёл, а меня оставил — оставил меня этой бесконечной череде бегущих дней, этой вечности без него, этой пытке…
— Юля… — я протянул руку, тронутый жалостью. — Юля, что ты…
Она оттолкнула мою ладонь, резким движением подхватила кружку и осушила её до дна. Хотела налить снова, но я отодвинул кувшин, и Юлия, промахнувшись, вновь откинулась на шкуры. Несколько секунд её взгляд блуждал по комнатке, потом твёрдо остановился на мне.
— Я завидую тебе, — раздельно сказала она. Её пальцы дёргали шнуровку на груди куртки. — И Татьяне твоей завидую… Я не прошу тебя не уходить, я не прошу остаться… Я прошу только одну ночь…
Глядя мне прямо в лицо, она рывком распустила шнуровку до конца и нетерпеливым движением освободилась от куртки до пояса.
У меня не было девчонки полтора года. А теперь представьте себе, что обалденно красивая девица вот так раздевается перед вами, недвусмысленно объясняя, чего ей хочется. Представили?
— Я ненавижу его за то, что он ушёл, — горячечно бормотала Юлия, стягивая узкие сапоги с цветными отворотами. — Он не имел права оставлять меня… Теперь он мёртв, а я осталась… Иди сюда, Олег!
Она встала передо мной — совершенно голая, бурно дышащая и… очень, очень красивая. Я ощутил запах — почти непреодолимый, зовущий; я видел, как напряглись её груди…
— Не надо, Юля, — попросил я.
Глухо зарычав, она метнулась к стене. В тонкой, но сильной руке сверкнул длинный кинжал-квилон.
— Я убью тебя!
Опрокинувшись назад со стулом, я встретил Юлию толчком ног в живот — не ударом, нет, но толчка этого вполне достаточно оказалось, чтобы опрокинуть её на ложе. Прыжком вскочив, подхватил квилон. Юлия пыталась встать, путаясь в мехах, и это зрелище возбудило меня так, что дыхание перехватило…
Барахтанья быстро иссякли. Едва ли у Юлии была привычка пить, а последняя кружка оказалась явно лишней.
Я убрал квилон на место и быстрым движением закинул уже благополучно уснувшую девчонку лёгким одеялом из пушистого меха. Нарочно медленно заставил себя собрать и разместить в надлежащем порядке своё оружие, поднял кресло. И тихо вышел наружу…
…Сильнейший рывок за куртку на груди бросил меня к стене, потом перевернул — и возле моего горла оказалось лезвие тяжёлого боевого ножа. Уперев колено между моих ног, рыжий Кнут Йост смотрел на меня бешеными глазами дикого зверя.
— Что ты с ней сделал, русский?! — прохрипел он, скручивая куртку на моей груди так, что прочная кожа затрещала. — Ну?! Говори?! — он перешёл на шведский.
— Убери нож, — спокойно сказал я, не двигаясь с места и не пытаясь освободиться. — Тогда поговорим.
— Я зарежу тебя! — выдохнул он, тряхнув меня, как пойманного зверька.
— Убери нож, — повторил я. — Третий раз я просить не буду, и тебе действительно придётся меня убить — или я убью тебя. Ну?
Бешеные глаза смотрели мне в лицо. Потом послышался тихий выдох — и нож с коленом отодвинулись. Чуть позже разжались пальцы на моей куртке.
Я расправил её.
— Меня ждёт девушка, — пояснил я. — А если тебе нравится Юлия, то скажи ей об этом. И поскорее. Ей нужен не начальник охраны, а парень, который сможет заменить Борислава… хотя бы отчасти. А теперь покажи мне, где можно лечь спать. Я очень устал — и хочу выйти рано, чтобы не встречаться с нею.
Молча, словно окаменев, Кнут провёл меня на следующий ярус, в маленькую, но тёплую комнатку, где всё было приготовлено для сна и горел факел. Я начал снимать снаряжение, а швед всё ещё стоял у входа.
— Прости, я потерял голову, — вдруг сказал он. — Я люблю её. Полюбил сразу, как только увидел, как только мы пришли сюда.
— Ничего, — отозвался я вежливо, но равнодушно. Мне вдруг стало пусто-пусто, потянуло то ли в сон, то ли в обморок. — Если можно, пусть меня разбудят, когда начнёт светать.
— Хорошо, — сказал Кнут. Швед был умный парень — сразу вышел и прикрыл за собой дверь.
Я лёг ничком. И обхватил голову руками, проваливаясь в какой-то бездонный колодец…

Ты у меня одна,
Словно в ночи луна,
Словно в году весна,
Словно в степи сосна.
Нету другой такой
Ни за какой рекой,
Ни за туманами,
Дальними странами.

В инее провода,
В сумерках города.
Вот и взошла звезда,
Чтобы светить всегда.
Чтобы гореть в метель,
Чтобы стелить постель,
Чтобы качать всю ночь
У колыбели дочь.

Вот поворот какой
Делается рекой.
Можешь отнять покой,
Можешь махнуть рукой,
Можешь отдать долги,
Можешь любить других,
Можешь совсем уйти —
Только свети, свети!

Юрий Визбор

* * *

Костёр прогорел, кажется, ещё ночью. А под утро выпал снег, и я не сразу понял, что же на меня давит во сне и почему лицо мокрое?
Высвободив руки, я очистил от снега спальник и выбрался наружу. С вечера потеплело. В лес уныло вползал рассвет, но небо плотным слоем покрывали тучи.
Поёживаясь и зевая, я вытер лицо снегом и, не очень спеша, откопал свои вещи. Так же медленно скатал, вытряхнув, мешок, но в результате не так уж задержался и через каких-то десять минут неторопливо шёл на лыжах по лесу, жуя кусок копчёной свинины с прослойками жира.
Мне никогда не нравился зимний лес. Он притихший и мёртвый — и в то же время так и кажется, что за тобой наблюдают, сверлят тебе спину взглядом, стоит отвернуться. Кроме того, велика опасность напороться на действительно опасных животных. Этот страх сидел во мне глубоко — очень глубоко, но волки выли часто. Кроме того, позавчера я видел следы тигрольва…
…Через час я вышел к реке. Похоже, это была Великая, если я правильно рассчитал своё движение. Покрытая снегом речная гладь тянулась передо мной влево и вправо; на той стороне по опушке казавшегося очень редким леса медленно и уныло шли несколько рыжих мамонтов; за ними трусили на расстоянии с дюжину волков. Нигде не было никаких следов человека.
Я подождал, пока уйдут животные. Тем временем вновь начал падать снег — крупными редкими хлопьями. Рассвело, но светлее стало не намного.
Я пошёл по льду на север — по течению Великой, туда, где она впадала в Псковское Озеро.

* * *

Был полдень, когда я наткнулся на три брошенных, полузанесённых снегом и разбитых негритянских каноэ. Наугад пару раз копнув снег веткой, я нашёл несколько полусъеденных животными тел самих негров — судя по всему, их убили осенью. Наверное, вокруг тел лежало ещё немало, но это меня уже не интересовало. Настроение поднялось — просто от одной мысли, что я тут не одинок. Едва ли те, кто уложил чёрных осенью, куда-то откочевали из этих мест на зиму глядя.
Я немного отдохнул, сидя на остатках одного из каноэ — жевал мясо вновь и бездумно рассматривал реку, заштрихованную медленным падением снежинок. Капюшон я сбросил. Может быть, поэтому и услышал отрезанные от меня мысом звуки.
Прислушался. Да. Там лязгала сталь… а вот послышался человеческий крик… Через секунду я уже бежал сквозь лес, не тратя времени на обход мыса по реке…
…Снег вокруг большой полыньи был забрызган красным. Кто-то корчился в снегу. Странно одетый мальчишка поддерживал другого — прямо ко мне было повёрнуто запрокинутое белое лицо. К нему подходили двое негров. Ещё двое выкручивали руки извивающейся девчонке — она как раз снова закричала, отчаянно и безнадёжно.
Разбег вынес меня прямо на заснеженный берег. Я не раздумывал и не сомневался — выдернул ноги из креплений, одновременно левой рукой сбрасывая мешок, а правой — выхватывая палаш.
Снега на речном берегу было немного. Хрюкнул, садясь в него, один из негров, державший девчонку — свистнувшая из перерезанного горла струя добрызнула до береговых кустов. Второй схватился за ятаган, оскаливаясь во всю пасть, но я достал его красивым выпадом в левый глаз. Повернулся, приседая и отбивая брошенную толлу гардой, а через секунду оказался возле двух других негров. Поймал ниже лезвия выброшенный мне в живот ассегай, и через миг его хозяин стоял уже без головы, а ассегай мягко вошёл в живот последнего из негров.
Прыжком, не теряя времени, я бросился к ворочающемуся в снегу человеку. Это тоже оказался мальчишка — в странной, неуклюжей, какой-то словно бы надутой куртке. Он смотрел на меня огромными от боли и ужаса глазами и силился что-то сказать. Рана была в левом плече — рубленая, глубокая. Я распорол куртку дагой, не понимая, почему мне до сих пор никто не поможет.
— Дайте чем перевязать! — заорал я, оборачиваясь. Девчонка стояла в снегу на коленях, мальчишка по-прежнему поддерживал своего приятеля, хотя на том не было заметно зримых повреждений. — Дайте мой мешок! Живо, придурки, ну?!.
— Ма-а-ам… — выдохнул-простонал мальчишка у меня на руках. Вроде бы по-русски… хотя это слово похоже у многих народов.
— В-в-вот… держи… — это девчонка очнулась и совала мне мешок. Глазищи — как блюдца, тоже странная одежда… Да, русские.
— Открой его, — процедил я сквозь зубы, сводя рану в плече у парня ладонями, — живей.
— Н-не раз… развязывается… — доложила она через секунду.
— Безручь! — прорычал я. — Иди сюда, зажми рану, живо! — а сам, прижав силой её ладони на место своих (по пальцам на миг вновь хлынула кровь), одним рывком распустил «коровий узел» на горловине мешка. Оглянулся — снежинки таяли над ладонями девчонки в кровавом пару. Руки сами нашарили нужное. Я бросился обратно. Заметил лежащий в снегу меч — короткий, но широкий… — Держи руки так, — приказал я девчонке…
…Мальчишка потерял сознание, но это было даже к лучшему. Переводя дух, я встал на ноги, зачерпнул снега, начал оттирать им руки, сбрасывая к ногам талые кровавые комья. Сменил снег, посмотрел на спасённых мной. Кивнул на висящего в руках друга мальчишку:
— С ним что?
— Он… он ничего, просто сознание потерял… — с запинкой ответил державший его приятель. Девчонка с ожесточённым отвращением тёрла ладони о снег — по моему примеру.
— Извини, — попросил я. — Я на тебя орал.
Она посмотрела ненормальными глазами. В глазах мальчишки вообще был страх. Я хмыкнул, подбирая дагу и палаш, тщательно вытер лезвия и убрал оружие. Поднял мешок и плащ.
— Ну здравствуйте, земляки, — обратился я наконец ко всем сразу. — Не бойтесь. Я свой. Но мне хотелось бы знать, какого чёрта вы тут делаете и почему вчетвером не смогли отбиться от четверых? Я жду ответа.

* * *

— Значит, СССР больше нет…
Я сидел по одну сторону от костра. По другую замерли, сбившись кучкой (невольно!) одиннадцать мальчишек и девять девчонок из-под Пскова, решившие встретить новый, 92-й, год на лыжной базе. Раненый лежал ближе к огню, у их ног. Было всё равно холодно — стенки большого шалаша насквозь простёгивало морозом.
Мы только что закончили рассказывать друг другу две истории. Они — в чём-то вполне обычную, если исключить то, откуда они пришли — из изменившегося мира, о котором я ничего не знал. Я изумился, узнав, что СССР уже не существует — но, если честно, дальше изумления дело не пошло. У меня просто не оставалось уже никаких чувств к той  стране, той  земле, той  жизни. Ну — разве что отстранённый интерес, как к рассказам об истории древних цивилизаций.
А вот мой рассказ поразил их куда сильнее — этих чудно  одетых ребят, вставлявших в речь непонятные мне словечки. Они попали сюда всего несколько дней назад, прямо на склад с оружием в маленьком гроте под берегом (слишком маленьком, чтобы там обосноваться) — и выглядели прямо-таки пришибленными, а не просто растерянными. Почти все они — даже явно младше — были выше меня и плечистей, так что их беспомощность выглядела смешной. Питались они всё это время одной печёной рыбой без соли, да и то — мало попадалось. Среди оружия оказались две аркебузы и лук, но пользоваться ими никто и не пользовался. Да и вообще — всё оружие лежало в углу этого «жилища».
— Мох могли бы надёргать. И щели законопатить, — заметил я. Ответом мне были беспомощные взгляды. А во мне копилось раздражение на этих здоровых ребят и девок, которые даже не предприняли попытки обустроиться получше. Не умеют? Так учились бы — путём проб и ошибок, чёрт их дери!.. Ведь наверняка каждый что-то, да может… — Ну что вы смотрите, как телята?! — не выдержал я. — Я же сказал уже: не попадёте вы домой, да и не ждут там вас! Будете здесь жить, если будете за жизнь драться ! С природой! С неграми! С безнадёжностью! С ленью своей!.. Да-а, теперь я понял, почему Союз гикнулся! С вами — только туда и дорога, вы же… растения какие-то!
— Зато ты, наверное, был примерным пионером. А папочка вояка, конечно?
Это сказал длинноволосый, изящный, но широкоплечий парнишка. Не просто сказал, а недобро прищурив глаза, со злом, словно я был его врагом — и мне на какую-то секунду вспомнился… Марюс.
— Примерным пионером я никогда не был, — равнодушно и уже спокойно ответил я. — А отца у меня вообще нет. И у вас никого нет, кроме вас же.
— Нечего нам ука…
Его гневная тирада оборвалась испуганным кашлем, он дёрнулся, чтобы отпрянуть, но не посмел — зеркально заточенный наконечник моего палаша вжался ему в сонную. Клинок в моей руке был протянут прямо через пламя. Сам я сидел, как сидел и говорил спокойно, даже вкрадчиво:
— Я могу сделать так, что твоя голова будет прыгать тут у нас под ногами, как мячик. И хотя бы поэтому я имею право вам указывать. Поверь мне, я убил немало людей одного с собой цвета кожи. Мне это не нравится. Очень. Но делать это я умею.
Палаш молниеносно вернулся в ножны, и я улыбнулся. Мальчишка отчётливо обмяк на месте и вдруг начал икать.
— Воды попей, — посоветовал я.
— Останься с нами, — попросила неожиданно одна из девчонок. — Мы же погибнем без тебя. Останься с нами…
— Не могу, — отрезал я. — Но советами помогу. Хорошими советами. Выполните их — так глупо, как сегодня, не влипнете, — я помолчал. Было тихо — они слушали. — Выберите старшего. Настоящего, которого будете слушаться без трёпа и слёз. Только его, — я кивнул на длинноволосого, — не выбирайте, он дурак… Дальше. Учите друг друга, кто что умеет — и учитесь, учитесь, только по-настоящему. Ещё. Работать себя заставляйте. Заставляйте! Даже если холодно, голодно и неохота. И последнее. Самое важное. Не бойтесь. Если дерёшься — умираешь незаметно. А если ты овца — то страх тебя заставит умереть сто раз до того, как тебя убьют. Здесь настоящий мир, ребята. Здесь всё  настоящее. Любовь и кровь, война и дружба. И вы или станете настоящими… — я помедлил и добавил, — …русскими или проживёте недолго и в страхе. Вот вам все мои советы… Нет. Пожалуй — ещё один. Тут, в округе, болтается ещё одна компания. И, судя по её следам — не вам чета. Ищите её. Вместе с ними у вас будет больше шансов.
Они смотрели на меня молча и с какой-то непонятной надеждой — как дети в опасности смотрят на взрослого. А я почему-то не мог найти в себе жалости к ним.

* * *

Февраль был холодным. Через три дня после встречи с «новичками» я повстречал немецко-русский отряд, зимовавший в этих местах, и немцы уверенно сказали мне, что в неделе пути от них на северо-восток находится русский отряд, возглавляет который Вадим Демидов.
Я не задержался у немцев, хотя они настоятельно предлагали не валять дурака и передохнуть хотя бы…

Кончался трёхлетний путь.
Ночь катилась к утру.
И к моему костру
Придвинулась стылая жуть.

Лежал за сугробом сугроб.
Снег сверкал серебром.
И с четырёх сторон
Тянулись тысячи троп.

Тропы ведут домой…
Но так мой ложится след,
Что в переплётах лет
Стала тропа тюрьмой.

Если дом опустел —
Домом моим станешь ты.
Жизнь — о тебе мечты,
Ты — это жизни цель.

Круг очерчен огнём.
Выйдя из темноты,
Тихо садишься ты
Рядом со мною — в нём.

Прости, дорогая, я
К тебе долго шёл и устал…
Меня снова метила сталь
И новые гибли друзья…

Не ведома жалость путям.
Казалось — ну вот и ты!
Но отступали мечты
За горизонты — там…

Третий кончился год.
Мне до тебя — два шага.
Но вот — под снегом тропа,
И память подёрнул лёд…

Я говорил с тобой,
Девочка, сотни дней.
Я становился сильней
Общей с твоей судьбой.

Общая наша кровь.
В этой крови — весна.
И — на двоих одна —
Наша с тобой любовь…

Олег Верещагин

…В эту ночь я просыпался дважды. Оба раза — от холода, во второй раз было градусов сорок мороза, не меньше, и я пододвигал брёвна в костре по мере прогорания, а потом вновь забирался в спальник (со стороны экрана всё равно было холодновато, но не настолько, чтобы от этого просыпаться). Во второй раз прежде чем заснуть, я слышал отдалённый прерывистый рёв и довольно долго лежал, высвободив правую руку с револьвером.
В третий раз — окончательно — я проснулся уже когда небо стало белёсым, а в воздухе рассеялся призрачный утренний полусвет. Костёр догорал, но давал ещё достаточно тепла.
Не вылезая из мешка, я перекатился на бок. Вставать не хотелось, и я лежал, раздумывая, смогу ли до темноты добраться к тому месту, где видел дым, пока именно мысль о том, что темнеет сейчас — не успеешь подняться — не заставила зашевелиться активней.
Продукты у меня начинали подходить к концу. Оставался только «НЗ» из сушёного мяса и копчёной рыбы (и то и другое — коричневого цвета, совершенно одинаковой — полосками — формы и абсолютно неугрызаемое, но практически вечное в хранении), который я тащил аж с Карпат.
— Надеюсь, — сказал я, завязывая ремни унтов, — что свежее мясо мне уже не пригодится и к вечеру я буду у людей…
…Мороз держался. К одиннадцати я вышел на берег Псковского озера и удивлённо остановился.
Это было не озеро. В обе стороны насколько хватало глаз, а так же — прямо передо мной тянулось заснеженное поле. Но далеко впереди я различил серую полоску незамёрзшей воды. На озеро это не походило — скорей на морское побережье, и я решил, что вижу залив, врезавшийся тут в сушу на манер того, который рассёк Европу до Чехословакии из Средиземки. Или — до Словакии, если вспомнить то, что говорили мне те мальчишки и девчонки о распаде и этого государства.)
Дым поднимался в десятке километров справа по побережью, где начинались холмы. Отсюда я не мог различить, где его источник — на одной из лесистых вершин или где-то в распадке. Но зато мог быть уверен, что через час буду там, особенно если идти по берегу, где ровно. Я так и не стал хорошим лыжником, но пройти за час десять километров вполне мог.
Солнце висело в небе красное и очень чёткое, так и не поднявшись над горизонтом достаточно высоко. Неподалёку шло вдоль берега большое стадо северных оленей — серо-рыжих гигантов с размашистыми рогами. Я загляделся на них. А когда взглянул в другую сторону — то увидел лыжника.
Он как раз скатывался по крутому склону — такому, что я бы не рискнул на него даже просто встать. На таком расстоянии я видел только, как искристо вспыхивает лёгкий пушистый мех на оторочке глубокого капюшона. На какой-то миг я залюбовался уверенным скольжением человека… а потом понял — он не просто скатывается со склона.
Он спасается от смерти.
Следом за ним мчались — не очень быстро, проваливаясь в снег, но уверенно — два амфициона. Я и раньше видел этих мощных зверей, похожих одновременно на волков и на медведей, но никогда с ними не сталкивался близко, Олег Фирсов (жаль его…), наш «палеоэксперт», утверждал, что эти животные редки и не ходят стаями. Похоже, что так оно и было (два — это скорей семья, не стая), но двухметровые в длину (и метр в холке!) зверюги и в одиночку были достаточно опасны…
…На бегу выхватывая револьвер, я бросился наперерез зверям — между ними и лыжником. Тот — смелый парень! — увидев помощь, не стал убегать дальше, а круто затормозил, развернулся, сбрасывая лыжи. Я тоже выскочил из креплений и вскинул оружие.
О дьявол! Курок звонко тикнул, ударив в покрытый замёрзшим слоем сала патрон!
Я успел нажать спуск ещё дважды, а потом, отбросив наган, выхватил палаш и приготовился.
Передний амфицион с глухим хрипом прыгнул, насаживаясь на лезвие и своей тяжестью свалив и вмяв меня в снег. Отталкивая бьющуюся и ревущую тяжеленную тушу, я увидел разверстую вонючую пасть второго зверя, успел подставить плечо, вытаскивая дагу, но размаха для удара не было, а мощные клыки драли уже мех куртки. Над животным появилась голова человека — в капюшоне, в меховой маске — сверкнула сталь длинного кинжала, с коротким хрустом погружаясь в бок животного и, кажется, под лопатку. Потом человек отвалил убитого им амфициона, а я, отпихнув первого, переставшего дёргаться, поднялся на ноги, придерживая плечо.
— У вас тут опасно, — заметил я по-русски. И впервые нормально посмотрел — вблизи и внимательно — на спасённого-спасителя.
А он почему-то не двигался — стоял, опустив руки (в одной кинжал, с которого капала кровь — очень знакомый кинжал…) Я быстро перевёл взгляд выше — на закрытое маской лицо, почему-то ничего не говоря, а только пытаясь рассмотреть глаза в узкой прорези маски.
Рука в меховой трёхпалой краге поднялась к лицу и с силой потянула маску — со щелчком лопнула завязка где-то под капюшоном. Маска упала в снег, почти брошенная к моему нагану.
— Как долго, — сказала Танюшка. — Как долго я тебя ждала… Вот твои часы, Олег.
И рухнула в снег — на колени — к моим ногам.

Как жизнь без весны,
Весна без листвы,
Листва без грозы
И гроза — без молний,
Так годы скучны
Без права любви
Лететь на призыв
Или стон
безмолвный твой…

Увы —
Не предскажешь беду.
Зови —
Я удар отведу!
Пусть голову сам
За это отдам —
Гадать о цене —
Не по мне,
любимая.

Дороги любви
У нас нелегки,
Зато к нам добры
Белый мох и клевер…
Полны соловьи
Счастливой тоски
И вёсны щедры,
Возвратясь
на север к нам…

Земля,
Где так много разлук,
Сама
Повенчает нас вдруг.
За то ль, что верны
Мы птицам весны —
Они и зимой
Нам слышны,
любимая…

За то ль, что верны
Мы птицам весны —
Они и зимой
Нам слышны,
любимый мой…

Юрий Ряшенцев.

* * *

Некоторое время я опасался, что Танюшка сойдёт с ума. После короткого ступора, в течение которого она цеплялась за мои колени, девчонка начала хохотать, что-то бессвязно выкрикивать, тормошить меня и не в шутку колотить в плечи и грудь кулаками. Потом — повисла на мне, стиснула и — не заплакала, нет; слёзы брызнули у неё из глаз ручьями.
И тогда я почувствовал, что тоже плачу. И было это невероятно легко, а главное — эти слёзы приносили облегчение, словно вымывали из меня тот комок, в который я скрутил себя почти два года назад, чтобы сохранить достоинство, волю и мужество. Я плакал, захлёбывался слезами, ничего не видел и стискивал Танюшку в объятьях, счастливо до головокружения понимая: я дошёл! я добрался! я живой! это — правда, это всё правда!!! Ноги перестали нас держать, и мы рухнули в снег, не разжимая объятий и не переставая плакать. Я хотел сказать Танюшке всё-всё, что думал, на что надеялся, чего хотел, к чему стремился, что со мной было — но каждый раз, открывая рот, давился новым счастливым рыданием, ощущая только, как Танюшка неистово кивает: да, да, я всё знаю, я всё понимаю, я же всё это пережила вместе с тобой!!! И тогда я, не переставая плакать, начал, сбиваясь, читать — читать стихи, потому что говорить всё равно не мог — а Танюшка успокаивалась, уткнувшись в моё плечо и всё ещё судорожно вздрагивая…

— Жди меня — и я вернусь!
Только очень жди…
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди.
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера,
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Тем, кто вместе ждёт!
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют жёлтое вино —
На помин души…
Жди! И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня! И я вернусь —
Всем смертям назло!
Кто не ждал меня — тот пусть
Скажет: «Повезло!»
Не понять неждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты… спасла  меня.
Как я выжил — будем знать
Только мы с тобой…
…Просто ты — умела ждать .
Как никто другой!

— Это ты, — мокрые пальцы Танюшки коснулись моих мокрых щёк. — Это правда-правда — ты .
Вот теперь я начал её целовать. Так пьют холодную воду, когда жарко — не замечая вкуса и количества выпитого, зная только, что с каждым глотком отступает сжигавшая всё существо жажда. На миг Танюшка замерла — и я с острой благодарностью понял, что она отвыкла  целоваться, что никого-никого у неё не было за всё это неимоверно долгое время расставания. «А ведь она думала, что я погиб, — отчётливая мысль скользнула через моё сознание, — значит, собиралась прожить вот так  всё, что ей осталось!» Но эта мысль сбилась и канула в никуда, потому что я ощутил язычок Тани у себя во рту… и сознание стремительно поехало, а я и не пытался включить тормоза…
…Солнце начинало клониться на закат. Поглядывая на меня, Танюшка с улыбкой шнуровала куртку.
— Ну ты отшатал, — не удержалась она от грубости. — Видно, что у тебя никого не было…
— Была, Тань, — я защёлкнул браслет часов и прямо взглянул на неё. — В том-то и дело, что была. Ты слушай, Тань… и решай…
…Танюшка дослушала всё до конца с совершенно спокойным лицом. Потом, когда я неловко замолк, она тихо сказала:
— Ну что ж… Хорошо, что ты мне это рассказал. Я пока помолчу, ладно? И ты ничего не говори. Пошли лучше к нашим…
…Танюшка бежала первой. Я шёл за ней, глядя в узкую спину, обтянутую меховой курткой, и по-прежнему был счастлив. Надулась немного, ну да это ведь ясно; ничего — успокоится, и всё будет хорошо, уж теперь-то всё будет хорошо! У меня на языке вертелись десятки вопросов, буквально распиравших изнутри, но я благоразумно помалкивал.
И, как выяснилось, оказался прав. Мы не прошли и двух километров, как Танюшка, чуть повернувшись, сказала:
— А у нас Наташка Мигачёва ушла.
— Как ушла? — опешил я. Танюшка дёрнула плечом:
— А вот так, ушла — и всё. Летом, даже не сказала — куда… Боже погиб, тоже летом… Да! Раде с Зоркой! Она его обломала знаешь как, а то ведь он в князья метил, даже с Вадимом дрался! Ну Джек ему потом ещё ума вложил…
— Джек? — переспросил я, и Танюшка, немного помолчав, сказала, отвечая на мой невысказанный вопрос:
— Олег, он очень хороший. Знаешь, он один не верил, что ты погиб. Или делал вид, что не верил, чтобы меня подбадривать… И ещё у нас новенькие есть, сам увидишь.
— Да, я гляжу — новостей впереди полно, — заметил я. — Опа!
Мы снова оказались на берегу, но на этот раз было видно, откуда поднимается дым — словно бы прямо из вершины холма. В какой-то сотне метров от нас сидел на льду рыбак, и я с замирающим сердцем понял, что узнаю  его со спины — это был Олег Крыгин. Танюшка закричала, подпрыгивая на месте прямо с лыжами:
— Оле-ег! Олег! К нам Олег вернулся!!!
Крыгин обернулся. Брови поехали вверх, нижняя челюсть — вниз, и, упустив удочку, мой тёзка со всех ног рванулся, проваливаясь в снег и скользя по наледям, вверх по косогору, оставив на льду несколько крупных рыбин.
— Чувствую, нас ждёт тёплая встреча, — заметил я, осторожно спускаясь на лёд. Мы и до лунки не успели добраться — откуда-то, словно из-под земли, выметнулась галдящая толпа и лавиной покатилась в нашу сторону. Впереди бежал Вадим.
— Береги бока, — уже совершенно обычно, весело и ядовито, бросила Танюшка.

* * *

Я не мог уснуть. Наверное, от жары. Смешно — последние три месяца я ночевал в снегу и вот теперь не получалось уснуть на топчане в почти настоящем доме, хотя устал я страшно. Вместо того, чтобы отдыхать, я лежал, заложив руки под голову и смотрел в огонь, пляшущий в очаге посреди жилища.
На этот раз пещеру найти не удалось, и моим друзьям пришлось потрудиться. Надо сказать, получилось неплохо. Они углубили, выровняли и выложили плетёнками естественный котлован на вершине прибрежного холма, перекрыли его брёвнами и выложили сверху дёрном — получилась классическая большая полуземлянка, в центре которой сложили очаг. Теперь у отряда было тёплое, просторное и надёжное жилище. Почти дом.
Мы легли всего полчаса назад, хотя было уже утро фактически — ночь напролёт шёл общий разговор. Сперва говорили все — точнее, орали все, потом рассказывал я, потом — все остальные вместе, потом — все остальные по очереди, потом снова рассказывал я, потому что за воплями не расслышали половину… Правая рука и плечи у меня болели — от пожатий и хлопков, и я толком не мог поверить, что всё-таки среди своих. К концу разговора я только и мечтал — лечь и уснуть.
И вот пожалуйста.
Я сел. Посмотрел на Танюшку, спящую рядом, легонько провёл ладонью по её волосам и услышал, как она вздохнула, не просыпаясь.
— Кажется, я и правда на месте, — прошептал я и, тихо спустившись с топчана, подсел к огню. Джек, подбрасывавший в огонь полешки, поднял на меня глаза:
— Не спится?
— Риторический вопрос это называется, — вздохнул я. И быстро спросил: — Не рад, что я вернулся?
— А это называется — глупый вопрос, — равнодушно отозвался Джек. — Не волнуйся, Олег. Я когда-то поклялся тебе. Этого достаточно. Можешь мне поверить — твоему возвращению рады все.
Я кивнул и, обернувшись вполоборота, начал по кругу осматривать спящих мальчишек и девчонок, задерживая взгляд на «новеньких», с которыми так ещё и не познакомился толком, но кое-что уже узнал про них.
Лёнька и Лидка Смагины. Близнецы, им по четырнадцать лет, и они правда «новенькие», совсем. Русоволосые, сероглазые, высокие, худощавые, очень похожие. Им, пожалуй, повезло больше, чем их оригиналам, потому что они попали сюда из московского подпольного публичного дома… Да-а, что-то совсем неладненько на исторической родине…
Линде Скольвен. Пятнадцатилетняя датчанка, ставшая уже здесь девчонкой Видова. Типичнейшая северянка, пришедшая в отряд вместе с Яном Франтой, своим ровесником-поляком. До этого они были в одном отряде, разбитом неграми в Швейцарии.
Димка Юрасов, четырнадцатилетний русский мальчишка, друг Фергюса, прибившийся к нашим ещё на Кавказе, пока искали меня…
Итого — пятнадцать парней, десять девчонок…
— Я не спросил, где наш «Большой Секрет»-то? — спохватился я. В самом деле — забыл поинтересоваться… Джек улыбнулся:
— Отстаивается у Лаури в Гибралтаре… Да, Тиль пропал.
— Как?! — вскрикнул я. Джек вздохнул:
— Да так… Поплыл куда-то в Америку — и с концами… Да ничего, может, ещё вернётся…
— Может быть, — вздохнул я. Джек помолчал и, снова — низачем — бросив в огонь полено, сказал:
— Ещё кое-что. Серёжка Земцов обосновался в двух неделях пути к северу от нас.
— Сергей?! — снова вскрикнул я. Джек наклонил голову:
— Да. Мы даже виделись несколько раз. Ему про тебя рассказали.
— Да. Конечно. Ясно, — пробормотал я. И потёр виски ладонями: — Ну что ж, мне надо будет сходить с ним повидаться.
— Повидайся, — согласился Джек. — А потом что будем делать, Олег?
— Потом? — я встал на ноги. — Потом  — посмотрим. Ну а сейчас я пойду спать, и дело с концом.
— Похоже, что дело-то только начинается, — сказал Джек.

* * *

Почти две недели уже я пробирался по заболоченным лесам вдоль кромки морского залива, поглотившего здесь Псковское, Чудское и Ладожское озёра, а с ними — большую часть Ленинградской области. Я шёл на север вдоль правого берега Волхова, превратившегося здесь в цепь болот и, судя по времени, подходил к Онежскому озеру, на берегах которого и должен был найтись Сергей.
Потеплело, прежних морозов уже не было, хотя я и двигался прочь от тепла. Это, кстати, было не к лучшему — верхний слой почвы плыл, лыжи частенько шли плоховато, и я выбирал гребни, высотки, где снег был подходящим. В солнечные дни с таких высоток лес впереди и за спиной серебристо посвёркивал десятками острых огоньков — солнечные лучи дробились о поверхность множества болотец.
У меня было хорошее настроение. Хотя, казалось бы, я снова был далеко от своих, да ещё и удалялся от них больше и больше. Но огромная разница была между сегодняшним моим странствием — и прошлым.
Сегодня я вышел из дома. И знал, куда могу и должен вернуться. Если есть дом, то можно уйти за тысячи километров от него на годы.
Он ведь всё равно есть…
…За двенадцать дней пути я дважды видел оставленные стоянки «наших». На первой даже ещё зола не успела остыть, а следы большой группы людей уводили на юго-восток. У них с собой был карабин — в нескольких местах я нашёл отпечатки приклада на снегу — и один человек курил самоделковые сигары. Были в Америке… Негров не встречалось вообще, но это, к сожалению, не значило, что их нет.
В их наличии я убедился именно в этот — двенадцатый — день.
Я срезал путь краем припая и взбирался «лесенкой», кляня лыжи, снег и зиму, на довольно пологий склон берега.
— Лыжи — это не моё, — признался я в пространство, добравшись до верха. И, обернувшись, присвистнул.
Наверху начиналась корабельная роща. Сосны в обхват, а то и в два, росли насколько хватало глаз.
На каждой сосне висел скрюченный, траченный воронами, а снизу ещё и лисами, голый труп негра. Их удавили испанским способом — не классической петлёй, а захлёстнутой на горле вокруг ствола верёвкой. А шагах в десяти от меня, на высоком пне, был вырезан знак, окрашенный чем-то бурым.
— Чёрный лебедь Туонелы, — пробормотал я и оглянулся. Птица обозначала Смерть. Калму. Так её метили финны. Подойдя к пню, я тронул рисунок — вырез был свежий. Хотя — сыро, могли и давно прорезать. Я свистнул и, приставив ладонь ко рту, гикнул: — Аллля-ля-ля! Терве, суомалайнинен!
«Эннн!!!» — гаркнул в ответ сосняк. И — тишина, только скрипел где-то мрачно ворон.
Я всё-таки ещё порыскал вокруг. Негров вешали всё-таки давненько — до последнего снегопада, следов не оказалось. Пройдя рощу насквозь, я оказался над косогором, низом которого шли рассеянным клином с дюжину рыжешёрстных носорогов. Неспешно и уверенно. За ними оставалась распаханная до земли широченная полоса.
А на другом конце косогора стояли, опершись на длинные — почти как английские — луки, двое лыжников. Они смотрели в мою сторону.

* * *

Мальчишек звали Рюти и Антон. Были они, кстати, не финнами, а оба наши, советские (или российские, как теперь правильно говорить?). Один — карел, второй — русский из поморов. И я почти не удивился, когда они вполне вежливо предложили мне «проехать» к их князю.
Сергею.
— И давно он у вас князем? — уточнил я.
— С начала, — ответил Антон. — Он нашу команду и сколотил два года назад, из кусков…
— Идти-то далеко? — поинтересовался я. Антон весело махнул рукой:
— Час, не больше! — посмотрел на мои ноги и поправился. — Ну три. Около того.
— Ясно, максимум четыре, около пяти, — вздохнул я. — Ну ладно, поехали…
… — А фамилия у вашего князя как? — на ходу уточнил я. Антон, обернувшись (и продолжая ловко объезжать кусты и валежины), наморщил лоб:
— Фамилия?.. Во, а я и не знаю.
— Земцов, — обронил Рюти, скользивший у меня за спиной. — Сергей Земцов.
— А его девчонку зовут Ленка? — я спрятал улыбку.
— Точно, Ленка, — Антон вновь обернулся. — Вы что, знакомы, что ли?
— Встречались, — дипломатично ответил я.
И вдруг подумал, что, похоже, зря иду туда, куда иду. Будет радостная встреча… и всё. Как с Андреем.
Никого мне больше не собрать.
…Кажется, море и здесь вгрызлось в землю, превратив Онежское озеро в свою часть. После короткого, но тяжёлого подъёма на косогор я увидел узкий залив-фьорд. Километрах в трёх от нас, в его окончании, на пологом длинном холме из-за частокола поднимались дымки над крытыми корьём скатами. У воды стоял длинный шалаш-сарай. Через лёд залива шли трое или четверо лыжников.
— Узкая Губа, — вытянул руку Антон. И вихрем понёсся вниз со склона.
Я тяжело вздохнул. И приготовился спускаться «лесенкой».

* * *

На взгляд в Узкой Губе жило человек пятьдесят, и я снова подумал, что напрасно пришёл сюда.
Он там богат, он царь тех стран,
Владыка надо всем Кавказом, — всплыли в памяти строчки «Емшана».
Да, Сергей стал князем. Настоящим. Более настоящим, чем я. Не сравнить… Куда мне звать его?
«По крайней мере — пожму ему руку и попрошу прощенья,» — решил я, на ходу поправляя перевязь оружия. Антон уже махал мне из приоткрытой двери полуземлянки, откуда дышало теплом и слышался шум.
Пригнувшись, я полез вниз по ступенькам, выложенным подогнанными досками и сбрасывая капюшон.
Длинный — не меньше двадцати шагов — и довольно высокий дом был освещён и жарко натоплен десятком факелов. Посередине горел костёр в очаге, выложенном камнем, крышевое бревно поддерживали четыре подпорки, красиво увенчанных настоящими лосиными рогами; на самих рогах и столбах висело оружие. Вокруг огня — кольцом — стоял стол с таким же круговым сиденьем. Прямо напротив входа сиденье прерывалось высокоспинным троном, покрытым шкурами. Вокруг стола сидели человек шесть мальчишек и две девчонки. Все ели и перебрасывались фразами на русском и финском.
Рюти уже стоял у большого сиденья и что-то говорил человеку, сидевшему там — как раз закрывая его от меня. Ощущая на себе взгляды, я шёл по утоптанному полу через установившуюся тишину.
Рюти разогнулся.
Мои глаза встретились с изумлённо и радостно расширившимися светло-серыми глазами под светло-русой чёлкой.
— Олег!!! — вскрикнула одна из девчонок, в которой я мельком узнал Ленку. Она хотела вскочить, но мешал стол.
А Сергей уже шёл ко мне, раскинув руки (свисали широкие рукава кожаной куртки, отделанные вышивкой) и улыбался во весь рот.
Мы обнялись на полдороге к его сиденью. Потом я отодвинул Сергея от себя и, держа ладони на его плечах (сильных, крутых), негромко сказал:
— Я пришёл попросить прощенья, брат. Я был не прав тогда… почти три года назад.
— Живой, — вместо ответа сказал Сергей. — Живой.

* * *

Тот, кто не сидел с другом заполночь, не знает ощущения братства. Стол давно опустел, погасли факелы, а мы сидели вдвоём при свете очага и рассказывали друг другу историю последних лет.
Внешне Сергей не изменился, да и в манере разговора — тоже… но в нём появилась властная настойчивость человека, привыкшего принимать ежечасные решения о судьбах других людей и даже подчинять их себе. Но для меня он был прежним моим другом и братом. Сергеем.
Мы прикончили вкуснейший кабаний окорок, нашпигованный чесноком и какими-то травками, которые я так и не научился различать. И вот именно тут Сергей спросил…
— Почему ты не скажешь, зачем пришёл?
— Повидать тебя, — пожал я плечами. Сергей закинул ногу на ногу и покачал головой:
— Нет, не надо, Олег… Ты ведь пришёл звать меня обратно… К тебе.
— А, может быть, проситься к тебе? — спросил я.
— Правда?! — вспыхнул Сергей. — Да, конечно, приводи своих… чёрт, наших  приводи… — он угас и хлопнул меня по руке: — Нет, я же вижу.
— И я вижу, — тихо ответил я. — Ты ведь не пойдёшь со мной. Ты на голом месте создал хороший посёлок. У тебя есть люди, которые тебе верят. И корабли у тебя есть…
— Да, две ладьи, — гордо сказал Сергей. — И люди, и посёлок… Всё есть, Олег.
— Поэтому и не зову, — заключил я, наливая себе брусничного настоя из деревянного жбана.
— Может быть, тебе всё-таки сюда со всеми нашими? — почти умоляюще предложил Сергей.
— Дорога, Сергей, — тихо сказал я. — Меня ждёт дорога. Я пойду по ней до конца — и никого не веду с собой насильно… Я сумасшедший романтик, и с этим поделать ничего нельзя.
— Я провожу тебя на день пути, — сказал Сергей. — Ты когда собираешься уходить?
— Завтра, — отрезал я.
— Уже?! — голос у него упал. — Я думал, погостишь…
— Сергей, я не видел Танюшку два года, — тихо сказал я. — И ушёл повидаться с тобой, пробыв с нею всего два дня. Пойми.

* * *

Меня буквально подбросили звуки тревоги. Я сел на ложе, отбросив шкуру и несколько мгновений обалдело смотрел, как мальчишки вокруг в бешеном темпе одеваются и хватают оружие.
— Сергей, что случилось?! — гаркнул я своему другу — он затягивал ремнём зимнюю куртку и, подняв на меня бешеные глаза, секунду не узнавал. Потом сморгнул плёнку ярости и пояснил, перекрикивая общий шум:
— Дозорные донесли — на побережье, километрах в пяти, потрошат рыбный склад…
— Да кто, кто?! — я вскочил на ноги.
— Варрррряги, блин! — прорычал Сергей. — Повадились, суки, то один, то другой… Живей!!!
— Погоди, я с вами! — я схватил штаны. Сергей застыл, потом неуверенно заметил:
— Это не обязательно…
— Обижаешь, — отрезал я, влезая в штаны.

* * *

Пришельцы — а их было пятеро парней с салазками, все с оружием — скорей всего подошли к краю припая на лодке и, оставив её, добрались до берегового склада на лыжах. По дороге Сергей объяснил мне, что подобные фокусы пришельцы с моря откалывали уже не раз — и не всегда дело заканчивалось просто грабежом.
Но на этот раз у них не получилось уйти. Один десяток ребят Сергея пробрался вдоль берега и отрезал обратный путь. А второй — с самим Сергеем и со мной — спустился из леса.
Бросив салазки, пятёрка пришельцев встала в круг. Двое поспешно натянули луки. Ещё у двоих были щиты. Мы создали широкое кольцо и застыли, тоже держа оружие наготове. Кобуру нагана я не расстегивал — это было бы нечестно. С каких-то десяти шагов я рассматривал навечно загорелые, обветренные лица. Да, это, пожалуй, были скандинавы… кроме одного лучника, слишком беловолосого. Финн или прибалт… а может даже — наш северянин. На парне без щита и без лука ловко сидел кожаный шлем, в обеих руках были недлинные широкие мечи.
— Меняю рыбу на хлеб или апельсины, — сказал Сергей. Он держал палаш на плече. — Апельсины у вас есть?
— Нету, — отозвался по-русски тот, что в шлеме. Точно, он тут был главным… и «нету» у него прозвучало с акцентом. — И хлеба нету.
— А, значит, бесплатно рыбкой решили разжиться, — уточнил Сергей добродушно. — Кто послал-то вас? Или голодающие? Тогда берите рыбу и гуляйте…
Трусами они, конечно, не были. На лицах у всех троих появились ухмылки, а тот, что в шлеме, ответил:
— Мы не побирушки.
— Угу, вы воры, — согласился Сергей и сделал шаг вперёд. Тот, что в шлеме, шагнул навстречу. — Я князь этих мест. Зовут меня Сергей, и не может быть, чтобы вы не слышали про меня.
— Слышали, — кивнул парень. — Меня зовут Блум, а кто у меня старший — тебе знать не обязательно.
— Ну что ж, вот и познакомились, — левой рукой Сергея сбросил с головы капюшон. — Я вот что хочу предложить. Вас пятеро. Нас двадцать. Начнётся свалка — вам не уйти, но и я потеряю троих минимум; может — больше, а мне это не нужно. Давай — один на один. Победишь ты — мои отпустят вас. И рыбу заберёте. Мой верх — твои отдадут оружие и уйдут.
— Все? — уточнил Блум. Сергей кивнул:
— Все. Кроме тебя, разумеется. Тебя мы похороним.
На миг Блум задумался. Потом беззаботно улыбнулся:
— Пойдёт, — он поднял руки и прокрутил в них мечи умелым движением бойца.
Я почувствовал, что собираюсь сделать шаг вперёд. Наткнулся на удивлённый взгляд Сергея… и остался стоять.
Князем здесь был он. Он принимал бой. Всё было правильно и справедливо.
Сергей левой рукой обнажил свою дагу…
…Все поединки похожи друг на друга — одинаково красивы, притягательны и страшны. У Блума были обычные мечи — такими не колют, но они плели в его руках двойное плотное кружево рубящих ударов. Каждый из них, обманчиво-плавных, грозил стать смертельным. Сергей держал руку с дагой у бедра, остриём к противнику — удар мечом в полный размах дагой не перехватишь, сила не та. Его палаш нырял вверх-вниз, мгновенно отдёргиваясь, словно челнок ткацкого станка.
«Рука устанет!» — хотел крикнуть я, но стиснул зубы и промолчал. Палаш Сергея был тяжелее, чем меч Блума. Оставалось надеяться, что у того работают обе руки, а значит, он устанет раньше…
Когда первое напряжение прошло, я увидел, что Сергей за прошедшее время научился очень многому. Творчески развил, так сказать, моё наследие. И я следил за ним с искренним восхищением.
Рука Сергея с дагой вылетела из-за спины. Он не пытался отбивать удары, он парировал их скользом. А вот палаш его начал «ходить» туда-сюда в нешуточных рубящих ударах, расплёскивавших бледные искры в только-только разлившийся полусвет короткого дня.
Блум дрался очень хорошо. Великолепно он дрался. Уж не знаю, сколько он тут прожил, но годы эти прошли не зря, не зря…
…Косым ударом снизу вверх — таким разваливают лицо от подбородка до лба — Сергей сшиб с него шлем, и наши восторженно заорали. Не все. Промолчал и я — я хорошо видел, что Блум в последний миг чуть припал на отставленную назад ногу, и палаш Сергея только это и сделал — шлем сбил, и тот улетел прочь, кувыркаясь.
Сергей проводил его глазами!!! И тут же у его левого бока полыхнула сталь одного из мечей Блума. Всё, что мой друг успел сделать — это прикрыть бок рукой…
Мне сперва показалось, что в сторону улетела отрубленная левая кисть!
Но через секунду я понял, что это Сергей выронил дагу — меч Блума разрубил ему руку выше запястья. А в следующий удар сердца — второй раз. Уже над локтем.
Из рукава побежала в истоптанный снег яркая кровь.

Серёжка! Не падай! Надо стоять!
Держись ещё хоть немного!
Ты разве забыл, что на свете есть я
И наша одна дорога?!

Сквозь тыщи галактик и чёрных дыр,
Сквозь жаркий огонь звездопада,
Сквозь вражьи ряды и колючий дым
К тебе я прорвусь и спасу от беды —
Ты только стой и не падай!

Горят города, и все наши лежат
В пыли и каменной крошке…
Но как я учил тебя шпагу держать —
Ты помнишь ещё, Серёжка?!

Пускай этот день от крови намок,
Пускай молчат барабаны!
Ты только держись и не падай с ног!
Я дам тебе лучший на свете клинок!
Я сам щитом твоим стану!

Владислав Крапивин

— Рыбу грузите, — через плечо бросил своим Блум. Не затем, чтобы поиздеваться над Сергеем. Просто он был уверен в совей победе и отдавал привычную команду.
— Не торопись, — процедил Сергей, вжимая руку в бок (мех куртки слипся сосульками). — Не так-то всё просто…
Честное слово, я не понял, что он успел сделать! Я не понял!  Просто Сергей вдруг оказался за спиной Блума. И пониже грудины, из солнечного сплетения, у того выскочило на пол-руки окровавленное лезвие палаша.
Блум упал с удивлённым лицом, мягко соскользнув с клинка и не выпустив мечей из рук.
Сергей, тяжело дыша, стоял спиной к остальным четверым налётчикам, и я напрягся, ожидая чего угодно… но увидел лишь, как в снег тяжело ныряет оружие, выпущенное ими из рук.

* * *

— Сухожилие повредил, — заметила Ленка, аккуратно зашивая рану.
— Фигня, — отозвался Сергей, — не первый раз, разработаю…
Он сидел, широко расставив ноги, и только сжатая в кулак правая рука показывала, что ему больно. Говорил Сергей совершенно спокойно, даже весело.
— Как ещё кость уцелела, — продолжала ворчать Ленка. — Нет, вот тут трещина. В лучевой… Так и есть. Потерпи, я шью.
— Терплю, — хмыкнул Сергей и повернулся ко мне. Я шнуровал куртку. — Я видел, как ты хотел идти драться вместо меня. Ты по-прежнему остаёшься королём поединков.
— И всё-таки я не заметил, что ты сделал с Блумом, — признался я. — Великолепный удар.
— Разозлился, — признался Сергея, пытаясь пошевелить пальцами. Ленка сердито двинула ему по затылку:
— Я ещё не зашила!
— Извини, — Сергей вновь посмотрел на меня. — Уходишь, — вздохнул он. — Ладно, я сейчас соберусь. Обещал, надо проводить…
— Не надо, не надо! — запротестовала Ленка.
— Долгие проводы — долгие слёзы, — улыбнулся я, протягивая ему руку. — Увидимся ещё. Что нам сделается…
…Я не выдержал — оглянулся, когда поднялся на косогор над Узкой Губой. След моих лыж тянулся за мной двумя тонкими нитками. Всё. Если я и вернусь сюда — то нескоро и только как гость.
Но жа-а-аль…
Я шёл сквозь лес и думал, что хорошо бы заплакать.
Опять не получалось.

Рыцарь Роланд, не труби в свой рог…
Карл не придёт. Карл забывчив в славе.
Горечь баллады хрипит меж строк
В бесчеловечной игре без правил…
Им это можно. Нам — нельзя.
Бело-чёрное поле. Клетками…
В чьём-то сраженье мои друзья
Валятся сломанными марионетками…
Золото лат заплатило дань,
Каждому телу продлив дыханье.
Смерти костлявой сухая длань
Так не хотела просить подаянья!
Много проще — прийти и взять
Этих мальчишек породы львиной…
…Как же теперь королевская рать
Без самых храбрых своих паладинов?!.
…Музыка — в лету. А кровь — в песок.
Совестью жертвовать — даже в моде.
Плавно и камерно, наискосок,
Меч палача над луной восходит…
Бурые камни над головой…
(Господи, как же сегодня звёздно!)
Бог им судья. А о нас с тобой
Многие вспомнят — да будет поздно…
Брызнуло красным в лицо планет.
Как это ново — и как знакомо…
Радуйтесь! Рыцарей больше нет!..
…Мир и спокойствие — вашему дому.

Игорь Басаргин

* * *

На пятый вечер обратного пути я разбил стоянку в небольшой пещерке над берегом одной из вытекающих из болота рек. Днём метательным ножом я сшиб глухаря и сейчас, откинувшись на спальник, постланный на лапник, жевал не очень вкусное, припахивающее смолой мясо. Было достаточно тепло и почти уютно — у входа я поставил наскоро сплетённый из веток щит.
Ещё неделя, и я доберусь до нашей стоянки. Кстати, всё начнёт раскисать уже через два-три дня, и мне впору не лыжи, а лодку, как бы неделя в две не превратилась…
…Стоп. Странное ощущение. Двое… один остановился над берегом, второй начал спускаться. Очень-очень тихо.
Очень-очень тихим и аккуратным — как движение человека снаружи — скользом ребра ладони я взвёл оружие и положил кулак с ним на колено, левой рукой нащупав дагу. Если что — ею тут удобней будет драться.
Щит легко покачнулся. Я двинул стволом и бровью — однако, опытные граждане. Снаружи тьма тьмущая, а они так точно вышли… Что же это за поздние гости такие? Не негры, мало слишком, а значит, скорее всего обойдётся без кровопролития. Но лучше подстраховаться.
— Олег, — послышался голос Сергея, — насколько я тебя знаю — ты сейчас целишься мне в район лба. Так ты опусти свою пушку и пригласи нас с дамой в дом.
— Ленка тоже там? — спокойно спросил я, не сразу попадая в кобуру револьвера — меня вдруг начало трясти от всеобъемлющей и неконтролируемой радости, булькавшей где-то в горле, словно пузырьки газировки. — Какого же ты таскаешь девушку ночью по болотам?
— А что делать, если ты такой ходок?
— Он не ходок, он спринтер, — щит отвалился в сторону, и внутрь всунулись два неразличимых силуэта.
— Черти, — сердито сказал я. И в следующую секунду мы с Сергеем тискали друг друга, а Ленка кричала, чтобы я не повредил ему раненую руку…
… — Лехто остался там вместо меня. Он пойдёт, справится… Отпускать, правда, ни в какую не хотели, — Сергей засмеялся виновато, — я думал — вообще свяжут. И ещё думал — пополам разорвусь, не иначе…
— Почему всё-таки со мной? — спросил я негромко.
Мы лежали плечо в плечо на разостланных спальниках. За спиной Сергея тихо сопела Ленка. И сейчас он не сразу ответил на мой вопрос…
— Вот тут, Олег, — он, я различил, хлопнул себя по левому бедру, — помнишь, от чего у меня шрамы? И тут… — он коснулся левого плеча. — Помнишь?
— Помню, — кивнул я.
— Ну вот и я вспомнил… Если друг зовёт — нельзя отказываться и чем-то оправдывать свой отказ. Иначе всё в прошлом не имеет смысла… а у нас и так не очень много того, ради чего стоит жить… В общем, Олег, я пойду с тобой и дальше. И, — он засмеялся уже весело, — честно говоря, я рад, что повидаю наших… и останусь с ними, чёрт побери!

* * *

Как я и опасался, болота распёрло весенними водами, и нам пришлось забрать южнее, удлиняя свой путь на сутки, а то и двое. Весна катилась нам навстречу. Днём через небо — то хмурое, то солнечное — летели и летели бесконечные птичьи стаи. Оживали леса. Реки вспучивали разливающиеся воды, лёд кряхтел и трещал, по ночам это даже пугало, звуки были резкие и оглушительные, как артиллерийская стрельба или удары грома.
На двенадцатый день начался разлив, и я понял, что мы не успеем и за две недели. Но, если честно, меня это не очень беспокоило. Сергей и Ленка шли со мной.
Мы возвращались…
…Мы с Ленкой во время короткой днёвки в очередной раз сушили сапоги, поставив босые ноги на вещмешки. От сапог валил пар. Налетели какие-то мошки, толклись чуть в стороне, хорошо ещё — не кусались. Сергей должен был вернуться с минуты на минуту — он убежал на пару километров вперёд, посмотреть, что там и как.
Мы как раз успели зажевать по пластинке копчёного мяса, когда Сергей показался на опушке метрах в ста от нас. Он бежал — быстро, скользя на раскисшей под снегом земле.
— Что случилось? — быстро спросил я. Мой друг, присев на корточки, махнул рукой назад:
— Во-первых, там огромное стадо мамонтов, я такого ещё не видел. А во-вторых — два человека. Идут на лыжах в нашу сторону по опушке леса.
— Ну что ж, — я отряхнул подошвы ног и начал натягивать сапоги, — удивительно было, что мы до сих-то пор никого не встретили. Пошли знакомиться…
…Двое бежали на лыжах ходко, умело. Один — впереди, второй — следом метрах в пяти. Капюшоны курток у обоих были сброшены и, хотя на разделяло метров двести, я видел, что первый — тёмно-русый, как я, а второй — блондин.
Едва я это подумал — оба остановились и, явно перебросившись какими-то репликами, обнажили оружие.
Почуяли нас. Опытные. Очень… И странно знакомые… Впрочем — этот мир на всех накладывает свой отпечаток, нивелирует реакцию на опасность у разных, но поживших здесь людей.
— Лен, ты посиди здесь, — Сергей тоже держал палаш в руке, — а мы пойдём поглядим… Пошли, Олег.
— Пошли, — я поднялся с колена.
Мы успели сделать друг друга навстречу около сотни спокойных шагов. Потом Сергей остановился, а я, запнувшись на миг, ускорил шаг, чувствуя, как вновь поднимается во мне знакомая бурная радость… и замечая, что Сергей бегом нагнал меня.
Мир всё-таки был не очень велик. Не вообще, а для тех, кого мы зовём друзьями… или не зовём, потому что они приходят сами.
Андрюшка Альхимович и Йенс Круммер тоже спешили нам навстречу. И ничего в этой встрече не было странного.
Только хорошее. Словно сигнал о том, что жизнь начинает налаживаться заново.

Не секрет, что друзья не растут в огороде,
Не продашь и не купишь друзей…
Вот поэтому я
так бегу по дороге
С патефоном волшебным
в тележке своей…

Не секрет, что друзья убегают вприпрыжку,
Не хотят на цепочках сидеть…
Их заставить нельзя
ни за какую коврижку
От безделья и скуки
балдеть…

Не секрет, что друзья в облака обожают
Уноситься на крыльях и без…
Но бросаются к нам,
если нас обижают.
К нам на помощь бросаются
даже с небес…

Не секрет, что друзья — это честь и отвага,
Это Верность, Отвага и Честь…
А отвага и честь —
это рыцаря шпага.
Всем глотателям шпаг
никогда их не съесть…

Юрий Никитин

РАССКАЗ 17 
…В даль светлую 

Так вперёд — за цыганской звездой кочевой —
На закат, где дрожат паруса…
Дж. Р.Киплинг

* * *

Наверное, нет на свете всё-таки более зелёной зелени, чем зелень английского лета. Лёгкий ветерок с юга равномерно покачивал верхние ветви кряжистых дубов, а в тёмной глубине чащи лежала плотная, незыблемая тень. Перекликались в кронах птицы, и большое стадо оленей неспешно и спокойно брело вдоль опушки. Плотной стеной сплетались в подлеске ветви можжевельника. На двух плоских гранитных валунах высыхала под лучами солнца ночная роса. В синеватых ложбинках, сбегавших к невидимой речке, всё ещё медленно ворочался туман.
На опушку бесшумно вышел мальчишка. Он не касался ветвей подлеска руками, и те словно бы расступались перед ним. Затянутый в тугую потёртую кожу, мальчишка казался тоже каким-то лесным животным. Тёмные волосы, схваченные широкой повязкой, падали на плечи и спину, внимательно и холодно смотрели прищуренные карие глаза. На широких, плотно пригнанных ремнях висели ухоженные клинки и большая кобура нагана. За поясом торчала жёсткая крага.
Постояв, мальчишка подошёл к камням и, легко вспрыгнув на один из них, уселся там, подняв левое колено и положив на него обманчиво расслабленную руку с большими часами на потемневшем металлическом браслете…
… — Колька, — негромко окликнул я русого паренька в камуфлированной куртке, вышедшего из леса неподалёку с автоматом наперевес. Он быстро повернулся на звук, лицо было строго-напряжённым, но тут же расслабилось.
— Доброе утро, командир, — на ходу забрасывая АКМС за плечо, он подошёл к камням, на ходу сорвал травинку и, сунув её в зубы, уселся рядом, быстро жуя стебелёк и стреляя по сторонам весёлыми, с золотистыми искрами, серыми глазами.
— Где остальные? — спросил я.
— Идут, — отозвался Колька. Я с симпатией посмотрел на Гришина. Он прибился к нам в начале мая, больше двух месяцев назад, когда мы, уйдя с берегов Волхова, «зашли» на Кавказ снова — проведать старых друзей. До сих пор помню изумление и тревогу, охватившую нас всех, когда, остановившись на днёвку у отрогов Кодорского хребта, мы услышали автоматные очереди. Кто-то отстреливался короткими всего в километре от нас, не больше. Мне трудно передать, какая сумятица мыслей возникла в тот миг лично в моей голове. Мы, тем не менее, пошли на стрельбу — и перебили около тридцати негров, обложивших на горном отроге мальчишку. Если честно, их перебить было легче, чем убедить парня, что ему ничего не грозит — он едва не пристрелил Сергея, попробовавшего выступить парламентёром. Вообще-то его можно было понять. Разведчик одного из русско-абхазских отрядов, Колька Гришин, пятнадцатилетний житель Очамчир, заночевал в горном лесу, а утром напоролся на негров, долго уходил от них, уже почти рехнувшись от непонимания происходящего, в конце концов его блокировали на скале, с которой Колька не смог разглядеть ни одного селения! По-моему, он ещё не меньше недели после этого не мог поверить в происходящее — что не удивительно.
Колька представлял собой, если так можно выразиться, иную ипостась мальчишек того, нового мира, который родился там , на той  Земле — если рассматривать его в сравнении с компанией, встреченной мною в феврале. Такие ребята (и девчонки!) всё чаще появлялись, по слухам, на Кавказе, в Молдавии, на юге Европы, но с Колькой первым я познакомился близко. Он, оказывается, участвовал в какой-то непонятной войне абхазов (?!) с грузинами (?!?!), в которой участвовали русские (?!?!?!), чеченцы (?!?!?!?!) и ещё чёрт знает кто. Но, во всяком случае, он оказался у нас " ко двору», и у него ещё оставалось примерно полсотни патронов.
Девятнадцать парней и одиннадцать девчонок — вот каков был мой отряд теперь, с которым я к середине лета 92-го добрался в Англию. Через десятые руки я передал Лаури просьбу пригнать сюда наш «Большой Секрет» — и вот ожидал его, без особых приключений (пока) блуждая по здешним очень красивым землям.
Впрочем, с нами и вообще последнее время ничего серьёзного не случалось…
… — Командир, — нарушил спокойное молчание Колька, рассматривая носки своих начинающих разлезаться кроссовок. Он один называл меня не «князь» и не «Олег», а именно так — «командир», — я не пойму, что Лидке надо?
— А что ей надо? — я положил рукоять палаша на колено, поглаживая ладонью свастику.
— Ну… — он длинно вздохнул. — Я к ней и так и сяк… Короче, она мне нравится. Я ничего плохого не хочу, я её не обижу, — он заторопился, — а она чуть ли не шарахается… Я ведь всё серьёзно…
— Коль, — я хлопнул его по плечу, — ну ты пойми. Её почти два месяца разные скоты трахали, как хотели… не вскидывайся! Она, заметь, ото всех парней стороной держится. Лёнька погрубей, да и тот только недавно отошёл, ты его раньше не видел, а я-то ещё застал…
— Ну а мне то-то что делать?! — в сердцах стукнул кулаком по камню Колька.
— То же, что и делал, — ответил я. — Будешь добр, настойчив и предупредителен — и она выправится, вот тебе и награда…
— Командир, — тихо спросил Колька, поворачивая ко мне побледневшее лицо, на котором чёрными точками выступила обычно незаметная россыпь редких веснушек, — в этом мире вообще бывает счастье?
— Счастье? — я потянулся, скрипнув кожей: —

Быть или не быть, вот в чем вопрос.
Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
А то кто снес бы униженья века,
Неправду угнетателей, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность  после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
В начале обещавшие успех,
От долгих отлагательств…

— Что это? — спросил Колька.
— «Гамлет» Шекспира, — нехотя ответил я. — Есть здесь счастье, Коль. Какое сами себе слепим, такое и есть. Что возьмём — то и наше. И в какой-то степени это справедливо… — я встал на ноги. — А вот и наши идут.

* * *

Я не знаю, какова Темза в нашем мире, хотя всегда мечтал побывать в Англии. Но здесь я увидел широкую и спокойную, полноводную реку, незаметно и плавно катившуюся в ивовых зарослях. Местами от берегов отступали островки гордо стоявшего в воде тростника, над ними пролетали густые стаи уток.
— Темза, — сказал Джек. — Господи боже, — он перешёл на английский, — я не был здесь двадцать два года!
— Двадцать два? — недоверчиво спросил Ян, сидевший на корточках у воды и плескавший её себе за ворот куртки.
— Двадцать два, — с неуместной, казалось бы, улыбкой подтвердил Джек. — Я был только у тех мест, где Темза впадает в Рейн, а сюда не заходил… — он сунул два пальца в рот и резко свистнул. С отмели километрах в полутора от нас замахал рукой Вадим, оттуда тоже засвистели, и кто-то поднял в обеих руках здоровенную рыбину. — Улов, Олег…
— Улов, — я прислушался. — Улов… Тихо, ребята.
Вопросов не последовало. Умолкли все — и сразу. Джек глазами спросил: «Что?» Я дёрнул щекой. Что-то мне не нравилось… что-то двигалось на самом краешке беспечного шума природы.
Я не успел понять, что это за звук. Позади нас возник Йенс Круммер. Губы немца кривила улыбка.
— Негры, — сказал он. — Гребут этим берегом против течения, со стороны Рейна. Шесть лодок, шестьдесят штук. Сейчас километрах в двух.
Я посмотрел на Джека, и тот исчез, а через несколько минут с отмели смело рыбаков Вадима. Со всех сторон шуршали кусты — собирались наши…
…У берега, на глубине, течение в этом месте убыстрялось резко. Угол течения между отмелью и остальным берегом создавал тихую заводь с прозрачной водой, в которой над песчаным дном «ходили» несколько больших щук.
Я уселся на торчащую над водой коряжину, оплетя ногами один из нижних сучков. Достал револьвер, толчком ребра ладони взвёл курок.
— Сома поймали, — сказал Вадим, бездельно играя тесаком в ножнах. Он стоял на берегу. — Слушай, может, пусть себе плывут? Чёрт с ними!
— Пусть плывут, — согласился я. — Только обратно по течению. И мёртвые… Пока меня не было, — я повернулся к нему, — один Боже погиб, да? — Вадим кивнул, не спуская с меня глаз. — И скольким ты вот так… разрешил  плыть? — он молчал, но серые глаза сузились. — Со мной убитых будет побольше, — добавил я. — Потому что у меня с ними, старый друг, никакого мира и согласия быть не может. Вижу — бью. Ты чем-то недоволен?
Я знаю, как  спросил это. Тон моего вопроса отразился в лице Вадима, как в зеркале. Кажется, он хотел что-то сказать, но промолчал и, отшагнув в кусты, слился с ними…
…Первая лодка появилась из-под ветвей ив — привычная, сухоглавая, страшная. Негры в ней гребли, размеренно ухая и опустив головы, меня они не видели, собираясь проскочить под дерево.
— Привет, — сказал я. И вогнал первую пулю прямо в задранное ко мне удивлённое безлобое и губастое лицо.
Визжа и бросаясь из стороны в сторону, по лодке метался какой-то клубок. Слыша краем уха отрывистые щелчки «калашникова», я соскочил в лодку на нос, в прыжке бросив в кобуру револьвер и выхватывая клинки. Удар — в грудь сидящему на корточках негру, ногой. Круговой удар палашом — в брызгах крови взлетает отсечённая голова, тяжело падает в воду. Круговой удар вбок дагой — с неё увесисто сваливается тело. Резкий толчок от борта, и я, в прыжке поймав дагу ножнами, ухватился за ветви ив и спланировал на берег. Вонзив палаш в землю, откинув шторку барабана, быстро перезарядил наган. Звуки боя слышались ниже по течению, и я заспешил туда.
Схватка шла в лодках и на берегу — кое-кому из негров удалось выбраться, но их было даже меньше, чем наших, и я не успел к финалу. Последних добили у меня под носом.
— Раненые есть? — быстро спросил я, видя, что все стоят на ногах. Оказалось несколько поцарапанных, но серьёзно — никого, и я усмехнулся: — Теперь можно продолжать рыбалку.

* * *

Я нашёл Вадима, когда он разговаривал с Иркой. Она, кажется, поняла, что лишняя — и сразу ушла, а Вадиму, собравшемуся за ней, я преградил дорогу вытянутой рукой:
— Подожди.
— Убери руку, — тихо сказал он, и я убрал, а он остался стоять.
— Мне надо поговорить с тобой, — сказал я.
— Я слушаю, — его голос был так же ровен и спокоен.
— Мы живы и почти счастливы, — начал я. — А теперь вопрос: знаешь ли ты, что я хочу делать дальше?
— Догадываюсь, — кивнул Вадим и, так как я молчал, добавил: — Идти на Город Света.
— Нет, — ответил я, с удовольствием глядя на то, как изумлённо дрогнуло лицо Вадима. — Не сейчас, я имею в виду. Два года назад я собирался побывать в Америке и на Пацифиде. Мои желания остались прежними, Вадим. Отсюда, из Англии, когда Лаури пригонит «Большой Секрет», мы поплывём на запад. Я и… — я выдержал паузу, — те, кто захочет плыть со мной. А вот потом , когда мы вернёмся, настанет черёд Города Света. Обязательно  настанет. Месть — это блюдо, которое едят холодным, Вадим.
— Боюсь, Олег, что ты сошёл с ума, — ответил он.
— Может быть. Даже наверняка, — признал я. — Тебя это удивляет?
— Чего ты хочешь, Олег? — Вадим не сводил с меня глаз.
— Я? Увидеть этот мир, — я описал ладонями в воздухе шар. — Увидеть всё, что не видел. Потом вернуться и перерезать глотки тем, кто надел на меня ошейник. А перед смертью дознаться у них, кто играет в нас, как в солдатиков. Вот и все мои скромные желания.
— А сколько человек погибнут на пути к их исполнению? — спросил Вадим резко.
— Когда-то я пытался спрятаться от этого на острове, где ты  меня нашёл, — напомнил я. — Если хочешь, я высажу вас с Иркой там, на островке, откуда нас забрал Лаури.
— Олег, ты мой друг, — тихо сказал Вадим. — Помнишь, я как-то говорил тебе, что пойду за тобой до конца, потому что мне это интересно? — я кивнул. — Сейчас мне уже не  интересно. Ты очень широко замахиваешься. А ты сам нас учил, что на замахе легко пропустить удар врага.
— В меня нельзя играть, — ответил я. — И пусть я умру на своём пути, но — на своём  пути.

Я один свой путь пройду,
И похвал ничьих не жду,
И прошу коль не понять,
так запомнить,
Что свой долг перед собой,
Что зовут ещё «судьбой»,
Должен я любой ценой,
Но исполнить!

Я давно понять успел:
Белый свет — совсем не бел,
А смирись я с ним таким —
станет чёрен!
Но, пока таков я есть,
Я кому-то нужен здесь,
А иной — сам себе
я никчёмен!

Взглядом ночи, а не дня
Жизнь встречает здесь меня —
И не каждому она
улыбнётся…
Человеком стать решись —
Человечней станет жизнь,
Человечество с тебя
и начнётся!

Не одну прощу вину,
Но измену — не умею!
Никого за взгляд иной
не виню…
Только если изменю
Сам себя — и сам себе — я —
Что тогда я на земле
изменю?!.

Юрий Ряшенцев

На Йенса я наткнулся буквально за кустами и выругался. Немец спокойно кивнул, словно я похвалил его, а потом сказал:
— Orlogs .
— Что?! — раздражённо переспросил я.
— Orlogs , — повторил он. — На древненемецком это значит «изначальный закон». «Судьба».
— К чёрту, я не верю в судьбу, — отрезал я.
— Потому что не понимаешь, что это такое, — любезно пояснил немец. — Принято думать, что судьба — это некий высший рок, определяющий жизнь человека, — он сделал рукой раздражающе-красивый жест; я хмыкнул. — Но это не так. Я ведь недаром сказал, что на языке моих предков определяющим в жизни является «изначальный закон», а это совсем не то, что «высший рок».Orlogs  внутри нас. Он просто не даёт нам поступать иначе, чем это продиктовано нашими личными качествами, воспитанием, характером и верой. Мы таковы, каковы мы есть, и это , а не какие-то внешние факторы ведут нас по жизненному пути.
— Мало мне было Джека, — раздражённо сказал я, — с его заумью про камни Зонтгофена, валькнуты и высшие законы.
— Джек очень умный парень, — заметил Йенс.
— Ты слышал наш разговор с Вадимом? — напрямую спросил я. Йенс кивнул:
— Слышал, но не подслушивал… Вадим не рыцарь. Он не понимает тебя. И боится.
— Меня?! — искренне и неприятно поразился я. Йенс пожал плечами:
— Нет. Будущего. Для него будущее — вечно длящееся настоящее, и никаких перемен не нужно.
— Он мой друг, — отрезал я.
— И тем не менее, — Йенс вдруг ответил мне мушкетёрский поклон. — И тем не менее, мой князь.

* * *

Ровными движениями камня Танюшка отбивала кромку корды. Я наблюдал за её механическими движениями, плечом и виском привалившись к коре дуба и скрестив руки на груди. Танюшка взглянула на меня снизу вверх и улыбнулась.
— Порежешься, — сказал я, не удержав ответной улыбки.
— Не-а, — с озорной ноткой ответила она. — Смотри!
Девчонка вскочила прыжком даже не на ноги, а на толстое бревно, проходившее, как наклонный мостик, между двумя дубами. Это была подгрызенная бабрами подсохшая осина. Танюшка сделала сальто вперёд, подсекая сама себе ноги кордой, сжалась в комок, распрямилась в полёте, оттолкнулась ногами (дуб дрогнул) от одного из стволов, от другого, перекатилась с упором на свободную руку и, поймав двумя пальцами за клинок корду — подброшенную за миг до этого в воздух и летевшую ей в голову! — перебросила её рукоятью в ладонь и соскочила, привычно зафиксировав приземление.
Потом — показала мне язык и ловко щёлкнула в нос со словами:
— Вот так!
— Ты знаешь, что про тебя песня есть? — любуясь её движениями, спросил я. Танюшка мотнула гривой распущенных волос и, закусив губу, кивнула:
— Да, только она с плохим концом… А ты знаешь такую? — она посмотрела на кроны деревьев, затянула:

— Над Волховым зимние бури вились,
Рушил припай прибой,
Когда его кочевая жизнь
Наконец привела домой…

После первой же строчки я удивлённо поднял лицо. Баллада была на немецком, я внимательно вслушивался в слова, будто отчеканенные в стальной пластине…

— Лунная ночь воздвигала сугроб
И в сумрак швыряла снег,
Когда к своим друзьям в городок
Пришёл наконец князь Олег.

Ребята сбежались с разных сторон
И вслед валили толпой,
А он шёл, как призрак прошедших времён,
С поднятой головой.

Он сел к огню и смотрел вокруг,
И странен был его взгляд.
Он видел столько горьких разлук
И вот — вернулся назад.

И в доме тёплом сквозь гул голосов
Поскрипывали слегка
Стропила из кряжистых дубов,
Помнивших века.

Олег поднял чашу из бука в честь
Павших в давних боях.
«За тех, кто лежит на юге — не здесь!
Помните те края?

Тела мертвецов с собой унося,
Шумела морская вода…
Из нас на каждого по пятьдесят
Негров было тогда!

Люди со скал падали вниз,
Шпаги ломались в руках,
Но только яростней мы дрались,
И прочь отступал страх!

Ревела багровая круговерть…
И новый рассвет вставал…
И сотни клинков приносили смерть…
Помните —  Север пал?

Каждому с ним наступит пора
Чашу испить одну…
Так пусть же хватит отваги и нам
С честью уйти во тьму!»

Костёр отражался в его глазах —
Рыжего пламени зыбь…
А по запястьям — рубцы на руках,
Память вражеских дыб.

«А как, — он спросил, — поживает Санёк?
Не больно-то ладил я с ним…»
«Его следов не хранит песок,
Их нет ни в лесу, ни в волне…»

«Ну что ж!.. — Олег молвил. —  Конец земной —
Могильная тишина…»
А ветер свистел и бился в окно…
И позеленела луна…

Скользили по лику её облака,
Когда для друзей Олег
Неторопливо повёл рассказ —
И память ринулась в бег:

«В безбрежной земле, на чужих ветрах,
Под багровой звездой,
В Городе Света безжалостный страх
Свивает своё гнездо.

Я видел кровь, смерть и колдовство,
Которого больше нет.
Я очень близко познал его —
Оно мне оставило след.

В том городе, старом, как Смерть сама,
Живут Сатаны рабы.
Во взглядах их — безумия тьма,
Ожиданье кровавой судьбы.

Там грудами скалятся черепа
Во славу затей их.
Там крови требует толпа,
Там голос Совести стих.

Сразил я вампира, что высосал кровь
У многих людей из жил,
А после блуждал меж серых холмов,
Где Мёртвый Народ жил.

Я демонов видел в ночи полёт,
И кожистых крыльев песнь
Сперва моё сердце одела в лёд —
Потом позвала на месть.

И всё это в прошлом… Родной порог
Меня наконец манит.
Я очень устал от дальних дорог,
Мои заполнивших дни.

Мне хватит схваток и дальних стран,
Отмеренных мне судьбой…»
…А где-то в ночи ревел океан,
Припай крушил прибой.

Он пену валов швырял в снега,
Пытаясь достать до звёзд —
В ответ океану выла пурга,
Как бешеный гончий пёс.

Олег услыхал тот призрачный зов,
Тот бестелесный стон,
И в глубине опустевших зрачков
Зажёгся холодный огонь.

Олег оглянулся по сторонам,
Как будто бы в первый раз,
И вышел за дверь, где свистела пурга,
С неба на землю мчась.

И все за ним поспешили вслед…
…Чей голос их всех позвал?..
…И только победную песню пел
Над Волховым яростный шквал…

… — Ну и ну, — сказал я. — Это что за народное творчество?! Всё же было начисто не так, Тань, ты же сама знаешь! Прекрасная погода, и рассказывал я, кажется, не таким… готическим слогом, и ушли мы, конечно, не в ту же ночь… Игорёк что, спятил, что сочинил такое?.. И вообще, — я спохватился, — почему по-немецки-то?!
— Ты ничего не понял, — ласково ответила Танюшка. — Басс не сочинял этой песни. Я их слышала в Германии — помнишь, когда мы недавно гостили на Рейне у Андерса?
— Да-а? — я потёр висок. — Эй, погоди, Тань, а что значит — «слышала»?! Это ещё не всё?!
Вместо ответа Танюшка вновь запела, и я обалдело замер:

— Туман стелился под луной,
Клубясь, перетекал.
Один в лесу, во тьме ночной,
Князь Олег спал.

Его друг Север встал над ним
В каких-то двух шагах:
«Олег, Олег! Скорей проснись
И встреть клинком врага!»

Вскочил Олег и испытал
Лишь радость, не испуг:
Его в ночи остерегал
Давно погибший друг!

Сказал Олег: «Ого! Ты здесь?!
Но чёрт! Как всё понять?!
Мой друг, я видел твою смерть,
Но ты со мной опять!

Как вышло, что из пустоты
Вернулся ты в наш мир?!»
«Постой, Олег! Дрожат листы,
Грядёт кровавый пир!»

Сюда несутся дикари —
По голову твою!
И каждый клялся до зари
Предать тебя копью!

Убийства жаждает толпа —
И в бегстве смысла нет!
От их шагов гудит тропа,
Где ты оставил след!»

Едва Олег успел вскочить,
Стряхнув последний сон —
А в масках жутких палачи
Бегут со всех сторон!

Но клич «Россь!» грянул, будто гром!
«Нет, твари — я не ваш!»
И под луною серебром
Сверкнул в руке палаш!

И с каждой вспышкой серебра
Багровый пламень гас
В зрачках не ведавших добра
Дикарских злобных глаз!

А рядом с ним другой боец
Разил в полночной мгле,
И с каждый выпадом мертвец
Пластался на земле!

Добычи неграм не видать —
Поют, звенят клинки…
…И прочь отхлынула орда
И сгинула в ночи.

И вновь утих шумливый лес,
И ночь молчит опять,
И к другу бросился Олег,
Спеша его обнять,

Спеша прижать его к груди:
«Откуда же ты здесь?!.»
И что ж? Он снова был один
Под куполом небес.

— Вот и всё, — обречённо сказал я. — Угодил в историю. Попал в легенду. С ручками… Уже и мои собственные поступки мне не принадлежат…
— Не расстраивайся, — лукаво заметила Танюшка. — Я же не протестовала, когда из меня в песне сделали деву-воительницу-мстящую-за-погибшего-парня? И, между прочим, ты мне в этих песнях нравишься. Такой мужественный… загадочный, решительный, неприступный… А ещё прими к сведению, что песни есть и про Джека, и про Серёжку Земцова. И ещё, наверное, есть — просто я не слышала. А песни Игоря поют в разных местах, даже не зная, кто их автор.
Я фыркнул, потом рассмеялся. Танюшка удивлённо посмотрела на меня, толкнула локтем:
— Ты чего?
— Да вспомнил… — и я процитировал, как стихи, кусочек из той самой песни, про которую упоминала Танюшка. Как раз то место, где Басс «возвышенным штилем» повествовал об очередном подвиге Таньки-амазонки, а сама амазонка то и дело его перебивала весьма прозаически:

— Хватит горя и муки, беспомощных слёз!
Зажился он на свете, подлюга!
И по просьбе страдальцев им ветер принёс
Очистительных молний подругу!

Справедливое солнце горит на клинке,
Разрубающем чёрные узы…
— Мы, порыскав, прижали его на скале,
Возле края. И датого в зюзю!..

— Дева-воин не пятится перед врагом,
Наступает с решимостью храброй…
— Я влепила ему между ног сапогом
И по рылу добавила гардой!..

— Выпад! Выпад! Поёт несравненный булат
О желанной и близкой победе…
— Кто же знал, что он спьяну качнётся назад
И башкою о камни заедет?!.

— Так настала погибель источнику зол!
— Мы девчонку нашли на дорожке:
«Был твой парень, подруга, изрядный козёл!
Там лежат его рожки и ножки…»

… Там лежат его рожки и ножки, — с удовольствием повторил я. — Это ведь правда, Тань?
— Ты об истории с Йонасом? — буркнула моя амазонка. — Правда. А остальное — чушь. Он просто пристал ко мне и правда был пьяный. Я знать не знала, что он такая сволочь и что его вся округа ненавидит! И я его честно предупредила, что следом идут наши. А он руки распускать… Мы даже не фехтовали. Я его отпихнула, а он себе башку о пенёк раскроил. А из меня в Полесье героиню сделали. Национальную… Олег, — безо всякого перехода продолжала она, — знаешь, что поразительно? Ты читаешь стихи. Ты такой вежливый. Ты умеешь интересно рассказывать. Ты весёлый. Ты горой стоишь за друзей. Ты умный. Ты умелый воин. Ты меня любишь и можешь быть таким нежным… А ещё ты пытаешь пленных. И это, кстати, никого не удивляет, Олег.
— Больше того, — спокойно сказал я, — мне нравится  пытать пленных. Но всё, что я делал с неграми, померкнет в сравнении с тем, что я сделаю с обитателями Города Света. За всех, кого они убили своими и чужими руками. Таня, ты понимаешь — вот пока мы сидит здесь и дышим воздухом, там  по-прежнему мучаются мальчишки и девчонки. И большинству из них не хватит везения… или мужества, чтобы вырваться из ада. Когда я думаю об этом — у меня мозги вскипают, Тань. Я готов идти туда  прямо сейчас. Но я не пойду. Отложу на год. На два, может — больше. И когда у меня окончательно поедет крыша — тогда пойду мстить… — я положил ладонь на щёку девчонки. — А знаешь, почему? Потому что никто из ушедших со мной обратно не вернётся . Я и не надеюсь на это. Просто мне не хочется ждать, пока смерть найдёт меня. Я найду её сам и схвачусь с нею, а потом — умру с клинками в руках. Это и будет финал, Танюш.
— Я пойду с тобой, — сказала она.
— Конечно, — согласился я. — Мы умрём вместе. Когда сами этого заходим. Посмотрим мир — и уйдём из него. Так, чтобы остаться в новых песнях. Но до этого у нас будут ещё несколько лет.
— Наших лет, — Танюшка коснулась пальцами моих губ. — Олег, у меня есть предложение. Нас всё равно пока не хватятся. Давай бегать по лесу голыми?

* * *

Есть такое иностранное слово — «эротика». Объяснять его — дело совершенно безнадёжное. Но по-моему, это когда ты, задыхаясь от странного пьянящего чувства, бежишь по лесу, а впереди между деревьев мелькает загорелое тело обнажённой девчонки, которая мчится, не желая от тебя убежать совсем , а ты догоняешь её, зная, что завтра этого всего может не быть .
Я догнал Танюшку в сырой низинке, около двух ясеней, а точнее — между ними. Схватил за плечи; ко мне повернулось разгорячённое, почти злое лицо, с пробившимся сквозь загар тёмным румянцем. Она молча и резко царапнула меня по руке — я вскрикнул, перехватил её запястья, рывком вывернул в стороны и прижал девчонку спиной к одному из деревьев. Танюшка пригнула голову, нешуточно укусила меня в левое плечо, начала отталкивать коленом.
— Ах, так… — процедил я — тоже без шуток, налегая на неё. Танюшка была сильной, рослой и ловкой, но всё-таки не сильнее меня, и я, ломая сопротивление девчонки, силой раздвинул её ноги, тоже действуя коленом. — Догнал? — спросил я, лбом упираясь в лоб Танюшки и отводя бёдра. — Догнал, а? — её глаза дико блестели, она всё ещё пыталась выкрутить запястья из моих рук, но при этом сама подавалась навстречу.
— Давай же… — простонала она. — Олег, ну, скорее, давай!!! Отпусти, слышишь?! Давай же!..
— На, — сказал я, подаваясь вперёд и вверх…
…Я понял, что Танюшка плачет, только когда закончил. И жутко испугался, потому что до меня дошло — я фактически её изнасиловал.
— Тань!.. — я отпустил её, отступая, но она вдруг обвила меня руками за шею и тихо сказала, задыхаясь от слёз:
— Мне… мне так захотелось домой… так захотелось, Олег…
Я ничего не успел ответить. Перед глазами вдруг встало лицо мамы, и сердце разорвалось, останавливаясь… Стиснув зубы, я помотал головой, пережидая боль — не сразу вернулись ощущения: ветерок на мокрой от пота спине; горячие руки Таньки на плечах; сырая земля под босыми ногами.
— Мы живые, — прошептал я. — Это нечестно, мы живые…
— Олег, — вывел меня из отстранённого состояния голос Таньки. — Мне здесь не нравится. Смотри, что там?
Я повернулся вбок. В ложбине, в которую переходила наша низинка, медленно клубился синеватый туман.
— Туман, — сказал я. — Просто туман, — и отметил, что не поют птицы. Туман вращался неспешно и размеренно, против часовой стрелки, и этот водоворот подползал ближе и ближе.
— Олег, здесь что-то не то, — повторила Татьяна, скользя рукой по древесной коре. — Ты слышишь? Музыка…
Я хотел ответить, что ей кажется, но… но в этот момент и сам услышал музыку. Странная, какая-то капельно-звонкая , она звучала на самом краешке слуха, невольно заставляя напрягаться, чтобы понять, что и на чём играют. Музыка была знакомой, и инструмент — знакомым, и я знал, что играет мой хороший знакомый…
— Оле-е-е-ег!!! — Танюшка даже не кричала, а визжала, срывая голос, и я, обернувшись, изумлённо понял: не зная, когда, я отошёл от неё и стоял по колено в тёплом туманном кружении. — Вернись, Олег! — она сжала кулаки и притопнула. В голосе у Таньки был страх. — Вернись немедленно!!! Там страшно!
— Ничего тут нет страшного, — я провёл сквозь туман ладонью — и отшатнулся. На миг мне почудилось бесплотное, но явное прикосновение чьих-то холодных пальцев. — Что это?..
— Олег, иди сюда, не стой там! — кричала Танюшка. И не подходила! — Там нельзя, бежим отсюда! Олег, бежим, уйди оттуда! Там кто-то есть! Олег!
Да, это точно — там кто-то был… И я это ощущал. А вместе с этим ощущал и интерес , несмотря на крики Танюшки. Музыка утихла, очарование пропало, а вот любопытство осталось.
«Мальчик, — услышал я тихий, нежный голос, в которым странным образом не было жизни, — здравствуй, мальчик… Подойди поближе, дай мне руку, мальчик… Подойди поближе, дай мне руку — я заблудилась в тумане…»
Так ветер дует в забытый рог, и тот вдруг начинает выводить красивые, но мёртвые мелодии, от которых становится страшно… Против своей воли я вглядывался в туман — и вдруг увидел .
Лицо, смотревшее на меня из спутанных белёсых волокон, само походило на туман. Оно было безжизненным, белым и прекрасным. Большие глаза казались кусочками льда в оправе из длинных, плавно изогнутых ресниц. Подбородок, тонкий нос с широкими ноздрями, высокие узко-острые скулы казались отчеканенными из заиндевелого серебра.
Очень красивое лицо. И очень страшное. Такое же страшное, как и мелодия — нечеловеческое. От этого лица надо было бежать, не оглядываясь и со всех ног, потому что ничего общего с людьми оно иметь не могло.
Да только вот в чём проблема — я не мог сдвинуться с места. А лицо наплывало, и тонкие губы улыбались; ниже появились сотканные из туманных струй руки. Они поднимались над моими плечами, чтобы лечь на них…
И это будет всё . Глаза цвета льда заполнят весь мир — и меня не станет. Ничего уже не сделать, ничего не изменить…
…Туманная девочка вдруг отшатнулась, её холодно-невозмутимое лицо сломалось, как отражение в разбитом зеркале.
— Уйди, тварь! — между мною и ней вклинилась Танюшка, вытянувшая вперёд руки ладонями к этому существу. — Не тронь его! Он мой! Прочь!
Продолжая вытягивать вперёд одну руку, другой Танюшка начала отталкивать меня, тесня прочь из тумана. Я более-менее пришёл в себя, когда мы выбрались на склон лощины и наблюдали, как туман быстро, словно в ускоренной съёмке, всасывается куда-то в низину. Я тяжело дышал. Лицо Танюшки покрывал бисер крупного пота, но она улыбалась.
— Испугалась, — с одышкой сказала она.
— Я тоже испугался, — признался я. Танюшка отмахнулась:
— Да не я испугалась, вот ещё. Вернее, я тоже… немного… но это она меня испугалась… Ты знаешь, кто это?
— А ты знаешь? — удивился я. Танюшка кивнула:
— Фергюс рассказывал… Это лланнан-ши. Дева Тумана. Они боятся девчонок, а парней утаскивают с собой.
— К-куда? — осведомился я, обнимая себя за плечи. Меня начало трясти.
— Спросишь у неё, если снова встретишь, — отрезала Танюшка. — Пошли скорей. Вот будет смех, если наше барахло стырили?
Я поспешил за нею. Но перед этим оглянулся. И мне почудилось, что в лощине, возле кустов можжевельника, стоит прямая белёсая фигура.

* * *

В быстром, холодном ручейке мы помыли ноги. Странно, но я не ощущал никакого неудобства, разгуливая по лесу голяком в обществе такой же голой девчонки. Когда мы выбрались на берег, я негоко сказал:
— Тань, прости… за то, что я сделал… там.
Мне это далось с трудом, но Танюшка улыбнулась и подмигнула:
— А знаешь, мне даже понравилось. Сперва я, если честно, на тебя разозлилась — ты меня так схватил… — она свела длинные брови. — Олег, скажи честно… вот ты про ту ирландку рассказывал… с ней тебе было хорошо?
— Не помню, Тань, — честно сказал я. — Это как во время боя. Потом не вспомнишь, что и как делал.
— А у меня, кроме тебя, никого не было и не будет, — твёрдо сказала она и улыбнулась уже лукаво. — А давай ещё как-нибудь попробуем опять так же? — в её глазах появился смешок, а голос сделался отчётливо-клоунски жеманным. — Только ты меня ещё свяжи… и ножнами вон хоть побей… немного… Может, вообще классно будет?! — и она, закатив глаза, высунула кончик язычка.
— Не смогу я тебя ножнами побить, — напряжённо сказал я. — Ножны свистнули. И всё остальное.
— Ойблинннн!!! — вырвалось у Танюшки, и она присела, сведя вместе коленки и прикрывшись руками, заоглядывалась. — Может, мы не туда вышли?!
— Да сюда, — я сплюнул, — вон под теми кустами раздевались… Хватит идиотничать! — повысил я голос. Если честно, я ни капли не испугался, только немного рассердился. И угадал. Послышался смех, и из-за дубов вышел Сергей, тащивший в охапке всю нашу одежду.
— Ай-ай, — сказал Земцов, широко улыбаясь, — потеря бдительности и полное расслабление… Тань, ты знаешь, что у тебя вся попа в ссадинах? Что он с тобой делал? — Танюшка вспыхнула, ойкнула, прикрыла руками мягкое место; Сергей поднял брови: — Ого… — она вернула руки назад и жалобно-сердито завопила:
— Верни одежду, па-ра-зит!
— Держите, — Сергей высыпал ворох к ногам. — Это я добрый, другой бы на дуб её позашвыривал…
— Завидуешь? — я нарочито медленно одевался. Танюшка фыркнула и тоже начала натягивать одежду такими неспешно-плавными движениями, что Сергей покраснел и со смешной деловитостью повернулся ко мне:
— Я чего искал вас… Олег, ты давай быстрей. Там кадр один от Лаури прибыл, тебя ждёт.

* * *

«Кадр» оказался не от Лаури, а весёлый рыжий парнишка, которого звали Джок — из отряда англичан, стоявшего у слияния Рейна и Темзы, на перешейке. Оказывается, Лаури причалил туда, и местные вызвались передать нам известие о том, что «Большой Секрет» готов. Джок прошагал за трое суток больше ста пятидесяти километров, и сейчас наши ахающие девчонки чинили его сапоги (подошва в нескольких местах протёрлась до дыр), а сам англичанин смешил всех какими-то невероятными рассказами о своих приключениях. Заночевать он наотрез отказался, мотивируя это тем, что его ждёт девчонка — почти такая же красивая, как наши, а главное — совершенно своя…
… — Тебе повезло, — сказал Джек.
Мы сидели над речным берегом на подточенном течением древесном стволе, лицом к лицу. В реке отражался гигантский костёр, возле которого слышались взрывы смеха и обрывки песен.
— Значит, эти… лланнан ши, они вроде носферату и прочих? — спросил я, бросая в воду кусок коры. Джек пожал плечами:
— Да кто его знает… Хаахти — помнишь Хаахти? — он мне как-то говорил, что лланнан ши когда-то были обычными девчонками… давно, может даже — тысячу лет назад. В племени вроде нашего или любого другого… Но получилось так, что их парни не вернулись из похода. Не погибли, а просто пропали. И девчонки стали ждать. Они были верные и преданные. Ждали долго и постепенно… изменились, что ли. Стали вот такими. Не знаю, правда ли это, но мальчишкам в руки им лучше не попадать. Хотя, если верить рассказам, смерть в их руках не назовёшь неприятной. Я как-то раз всерьёз подумывал прыгнуть к одной — и кранты.
— Джек, а как ты вообще… без девчонки? — было темно, и я спросил это довольно легко. Джеку, наверное, темнота тоже помогала, потому что он ответил:
— Руки-то у меня целы… Ты, кстати, на брудершафт никогда не пробовал.
— Чего? — не понял я.
— Ну, это когда парни друг другу…
— Так бы и говорил, — буркнул я и признался. — Так у меня с этого и началось. Мне двенадцать лет было, когда я того… созрел. Сперва по ночам — там сны всякие, прочее, ну ты знаешь. Я и знать ничего про это не знал. А потом, весной как-то, один девятиклассник меня за хоккейной коробкой просветил. Как рак как ты сказал, только у нас про это говорили просто «накрест»… Эй, — я с подозрением посмотрел на него, — а ты на что это вообще намекаешь?.. Если… эй, Путешественник, я не буду! Ты меня не возбуждаешь, и вообще не хочу!
— И не собирался, — хмыкнул Джек. — Хотя, если не знаешь, этим…
— …многие занимаются, — равнодушно подтвердил я. — Странно было бы, если у парня нет девчонки, и он не дрочит. А там хоть пусть по кругу этим занимаются, мне важно, чтобы извращенцы не заводились… — я вышел в упор на руках и встал. — А вот теперь, Джек, мне предстоит весьма интересное и значимое во всех отношениях мероприятие.
Джек тем же движением встал напротив меня:
— Ты решил говорить о начале путешествия? — напрямую спросил он. Я наклонил голову. — Ладно. Тогда пошли. И… не удивляйся последствиям своего выбора.

* * *

Если честно, у меня не хватило духу начать разговор сразу, хотя это было бы правильней. Я копчиком чувствовал, что «просто так» этот вечер мне не обойдётся — и смалодушничал. Просто сел у костра и, набираясь мужества, слушал, как Басс поёт какую-то незнакомую, очень красивую и грустную песню — про коня…

— Выйду ночью в поле с конём…
Ночкой тёмной тихо пойдём…
Мы пойдём с конём
По  полю вдвоём…
Мы пойдём с конём
По по лю вдвоём…

— Красиво… — вздохнула где-то рядом Клео. Ясо приобнял её, притиснул к себе. Я заметил, что Колька сидит рядом с Лидкой, и она не против, хотя и жмётся к брату. А потом — поймал взгляд Вадима. Он не слушал песню. Он смотрел на меня.

— Дай-ка я разок посмотрю,
Где рождает поле зарю…
Ай брусничный свет,
Алый да рассвет —
То ли есть то место,
То ли его нет…

— А правда — где рождается заря? — спросила Танюшка, дыша мне в затылок.
— Рядом с радугой, — ответил я, не поворачиваясь.
И встал.

В море
соли
И так до чёрта.
Морю
не надо
слёз…

Наша
вера
Верней расчёта.
Нас
вывозит
авось…

Нас мало.
Нас АДСКИ
мало.
А самое страшное —
Что мы врозь.
Но из всех притонов,
Из всех кошмаров
Мы возвращаемся
на авось!

Вместо флейты подымем флягу,
Чтобы смелее жилось!
Чтобы
смелее жилось
Под российским Андреевским флагом
И девизом «авось!»
И девизом
«авось!»

Нас мало —
И нас всё меньше,
И парус пробит
насквозь!..
Но сердца
Забывчивых женщин
Не забудут — авось!

От ударов о наши плечи
Гнётся земная ось,
Гнётся
земная ось!
Только наш позвоночник крепче —
Не согнёмся авось!
Не согнёмся —
авось!

В море соли и так до чёрта —
Морю не надо слёз!
Наша вера верней расчёта —
Нас вывозит авось!
АВОСЬ!!!

Юрий Ряшенцев

— Моё решение обжалованию не подлежит… — я помолчал, оглядывая такой же молчаливый круг возле костра. — Но только для меня самого. Я имею в виду, что в любом случае буду делать то, о чём рассказал. Но любой может отказаться идти со мной. Повторяю: мы уходим на несколько лет. Мы можем вообще не вернуться. И когда мы вернёмся, я начну готовить поход на Город Света. Вот и всё. А теперь я ставлю вопрос на общее голосование. И пусть каждый скажет не просто «да» или «нет», но объяснит хотя бы в двух словах — почему  он это говорит.
Я сел и, достав один из метательных ножей, начал строгать деревяшку. Я не глядел на ребят и девчонок, а они молчали. Обдумывали сказанное? Или уже всё обдумали, но не решались сказать? Тогда результат неутешителен… Но почему молчит Танюшка?!. Я не выдержал, повернулся к ней и встретился с настолько удивлённым взглядом, что всё сразу понял.
Для неё вариантов просто не было. Она и не «рассматривала» ничего.
— Я за, — поднялся Серёжка Земцов. — Просто потому, что Олег — мой друг, а кроме того, мне хочется посмотреть этот мир за пределами Европы.
— Я в любом случае с Сергеем, — пожала плечами Ленка. Похоже, и для неё вопрос просто не стоял…
— Я тоже за, — Йенс не стал подниматься. — Я здесь ищу приключений, это весь ответ.
— И не только твой, — подал голос Басс. — Я за путешествие.
— Я с Игорем, — сказала Ингрид. — Просто с Игорем — и всё.
Фергюс что-то сказал по-ирландски и перевёл тут же:
— Лучше узнать и умереть, чем жить и не знать. Я за поход.
— Мне просто всё равно, — тихо сказала Радица. — Я со всеми и как все.
— Я с Фергюсом, — махнул рукой Димка. — Полюбить, так королеву, проиграть — так миллион. Тем более, что в Америке я ещё не был.
— Я против, — Вадим встал. Он смотрел на меня. Он всё это время смотрел на меня! — Я против, потому что это авантюра. Я против, потому что это гибель. Я против!
— Песня блаженной памяти Сани, — пробормотал Джек, поднимаясь. — Я за поход. Потому что мне интересно в него идти.
— Я не знаю, — отрезала Ирка. Вадим покосился на неё: девчонка повысила голос: — Не знаю! Как все, так и я, ясно?!
— Мы идём, потому что мы все друзья, — высказался Видов. — Правда, Линде? — Линде просто кивнула и положила светловолосую голову на плечо серба.
— Собственно, я могу только повторить то же самое, — пожал плечами Ясо. — А ты, Клео?
— Идти — так всем, — подтвердила гречанка.
— Я иду, — буркнул Мило. — Мне скучно на одном месте.
— Мне вообще-то хотелось идти на восток, — признался Ян. — Никогда не видел Сибири. Но, в конце концов, прийти в Сибирь можно и с другой стороны.
— Я иду, — Андрей Альхимович зевнул и ничего не стал объяснять, хотя я и поглядывал на него выжидающе.
— Наступать — бежать, отступать — бежать… — вздохнул Колька. — Мне как татарину. Что водка, что пулемёт — лишь бы с ног валило… Короче, я иду.
— Тогда и я иду, — вдруг сказала Лидка. Её брат покусал уголок губы и тоже подал голос:
— И я иду. Мы с сестрой вместе, да и правда — интересно же…
— Ave, Ceasar… — с улыбкой поднял руку Раде. — Мне кругосветные путешествия нравились ещё в школе… Зорка, ты как?
— С условием, — улыбнулась красавица-сербиянка. — Что моя смерть будет героической и безвременной.
— Обещаю, — серьёзно заверил я.
— Картина маслом… — сказал Олег Крыгин, вытягивая ноги в сапогах почти в самый огонь. — Извини, Вадим, — и больше ничего не добавил.
— Давай, Лена, — заворчала Власенкова. — Собирайся, Лена. Тащи продукты, Лена. Ах нет, Лена?! Так найди, срок до вечера… Ладно. В Америку, так в Америку. Вы ж без меня пропадёте…
— Я на «Большом Секрете» — куда угодно. А с вами — вообще, — не очень ясно, но эмоционально сообщил Анри.
— Плыть, так плыть, — заявил Серый. — Я согласен. Мне просто интересно.
— Мне — тоже, — согласилась Вильма. — Плывём!
Я победно улыбнулся, глядя в глаза Вадиму.
— А ты — остаёшься?
— Я тоже плыву, — спокойно ответил он. — Не бросать же вас здесь. И там. И вообще.

* * *

— Продуктов погружено на девяносто дней, — Ленка стояла возле меня со своим любимым блокнотом в руках. — Колумб плыл, кажется, семьдесят?
— Семьдесят два, — поправил я, — из них месяц штилел… Вода?
— Воду грузили под руководством Радицы, — с лёгкой ревностью сказала Ленка.
— Позови её, Лен, — попросил я. И уже вслед добавил: — И Ингрид!
— Хорошо, хорошо! — махнула она на бегу рукой.
Мы с Лаури стояли на уступе мелового холма («Альбион» — «белый», помните?). Точнее — я стоял, а он сидел и лениво смотрел в небо.
А я наблюдал за тем, как у берега грузят — точнее, заканчивают грузить — «Большой Секрет». Основная часть погрузки была завершена ещё вчера, сейчас дотаскивали мелочь — но мелочь необходимую. Отплытие было назначено на вечер, чтобы с вечерним ветром уйти подальше.
— Я бы поплыл с вами, — вдруг сказал Лаури и, потянувшись всем телом, встал рядом со мной. — Хотя бы затем, чтобы найти Тиля… Но меня ждут на Скале, а потом мы ещё успеем сплавать в Северную Африку…
— Не беспокойся, — угадал я его мысли, — ничего с нами не случится. Джек был в Америке, и опыт плаваний у нас есть…
— Да я и не очень беспокоюсь, — пожал плечами Джек, ставя на крутой выступ ногу в высоком сапоге с отворотом. — Недалеко от побережья, в устье Делавэра, если лагерь Сэнди Кларика. Если успеете до конца сентября — застанете его, он поможет освоиться… Ну, пойду я.
— Ты не будешь ждать отплытия?! — я искренне огорчился. Лаури помотал головой:
— Нет, зачем?.. — но медлил, а потом протянул мне руку и, когда я пожал её, цепко задержал мою ладонь в своей и печально улыбнулся: — Ну… ладно. Успехов тебе, Олег. Вроде и виделись нечасто, а всё равно ты мой друг… Если вернёшься, то, наверное, года через три, не раньше — меня, должно быть, уже не будет…
Я не стал возражать, потому что это было правдой. И от этой правды мне стало горько и обидно. Лаури тряхнул меня за плечо:
— Ладно, не надо ничего говорить… Если встретишь Тиля — передавай привет!
— Передам, — тихо ответил я, и Лаури, придерживая ладонью рукоять клинка, зашагал широко внизу по тропинке. На полпути замедлил шаг и, повернувшись ко мне, крикнул:
— А всё-таки мы не так уж плохо жили! А, русский?!
Вместо ответа я вскинул ладонь. Лаури засмеялся, махнул рукой — и, уже не оглядываясь, исчез в зарослях…
…Радица сообщила мне, что на «Большой Секрет» погружено воды на тридцать человек на те же девяносто дней по три литра в день, и в воду положены комочки смолы — не зацветёт и не протухнет, можно не бояться. Шторм бурдюкам тоже не страшен, так что всё будет в порядке. Следом явилась Ингрид с докладом о сделанных запасах лекарств, и мы вместе с ней отправились на берег. Джек перехватил меня по пути, чтобы сообщить об уложенных двух запасных парусах… короче, я и опомниться не успел, а солнце уже клонилось к лесным вершинам, и на берегу возле сходней оставался я один; за моей спиной резко разносились в ясном вечернем воздухе команды Джека.
Я отвернулся и, в несколько прыжков поднявшись по вздрагивающим сходням, прокричал:
— Сходни убрать! Парус и флаг — поднять! Отплываем!
Закатное солнце ярко осветило белый с алой катящейся свастикой флаг, развернувшийся под ветром — в море, как стрела компаса…

Орлята учатся летать.
Им салютует шум прибоя,
В глазах их — небо голубое…
Ничем орлят не испугать,
Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать —
То прямо к солнцу в пламень алый,
То камнем падая на скалы
И начиная жизнь опять —
Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать.
А где-то в гнёздах шепчут птицы,
Что так недолго и разбиться,
Что вряд ли стоит рисковать…
Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать.
Вдали почти неразличимы
Года, как горные вершины,
А их не так-то просто взять —
Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать…
Гудят встревоженные горны,
Что завтра злее будут штормы.
Ну что же… Нам не привыкать!
Орлята учатся летать!

Орлята учатся летать,
Они сумеют встретить горе,
Поднять на сильных крыльях зори,
Не умирать, а побеждать!
Орлята учатся летать!

Не просто спорить с высотой,
Ещё труднее быть непримиримым…
Но жизнь не зря зовут борьбой,
И рано нам трубить отбой! Бой! Бой!

Николай Добронравов

* * *

— Приятели, живей разворачивай парус —
Йо-хо-хо, веселись, как чёрт!
Одни убиты пулями, других убила старость —
Йо-хо-хо, всё равно — за борт!

— мурлыкал неподалёку Серёжка. Я тяжело вздохнул и, повернувшись на бок, натянул на голову одеяло. Сергей наддал:

— По морям и океанам
Злая нас ведёт звезда!
Бродим мы по разным странам
И нигде не вьём гнезда…

— Гос-по-ди-и, Сергей, — я отпихнул одеяло и сел. — Ну что за хрень собачья, ну чего ты ноешь, как больной зуб?!
— О, доброе утро, — ничуть не удивившись, поздоровался со мной оседлавший борт Земцов и от полноты чувств начал выбивать босыми пятками дробь по борту. С носа доносился деловитый шум камбуза. Большинство народу, конечно, дрыхло и собиралось дрыхнуть и дальше. — Ветер хороший, идём шесть узлов… Смотри, какой восход!
— В следующий раз лягу спать в каюте, — сказал я в пространство и, поднявшись, подошёл к борту.
Сергей был, конечно, прав. Восход оказался классным. Вровень с «Большим Секретом» шли, выскакивая из воды равномерными прыжками, почти полсотни дельфинов. Атлантика была спокойно-серебристой.
Двенадцатый день плавания начался. Последние три дня нас упорно сносило к северу, но не очень сильно. Ветер дул ровный, бело тепло и безоблачно.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца —
Йо-хо-хо и бутылка рому!
Пей, и дьявол тебя доведёт до конца —
Йо-хо-хо и бутылка рому!

— жизнерадостно бухтел Сергей. Я покосился на него, борясь с искушением устроить ему внеплановый заплыв. Потом спросил:
— А как ты думаешь, акулы тут есть?
— А как же? — Сергей покосился на меня. — Ты меня скинуть собрался? Не надо… Есть, есть акулы. Помнишь, какую мы видели пять дней назад?
Я молча кивнул и невольно передёрнулся. Чудовищная тварь — не меньше когга длиной! — бесшумно всплыла слева по борту и часа полтора шла вровень с нами, не прилагая к этому никаких усилий. Во всём её теле — от скошенного рыла до острого огромного хвоста — была тупая, непреклонная жестокость, направленная на одно: на убийство. Мы всё это время торчали у борта в абсолютном молчании, ожидая одного: атаки, которая превратит нас в груду щепы. Но акула ушла так же бесшумно и мгновенно, как и появилась. А я навсегда запомнил её чёрный, бездумный и холодный глаз , который видел с расстояния метра в три. Дело было даже не в величине и хищности кархародона — дело было в его абсолютной чуждости  миру, в котором я жил. Негр-переросток. Такой же враждебный моему окружающему…
— Не напоминай, — повторил я. — Так, ладно. Я пойду… подумаю, а потом — с инспекцией по кораблю. Пора начинать день.
— Ну давай, — сказал мне вслед Сергей, и я услышал, как он завопил вслед:

— Ещё не бывал ты на Конго-реке…
Дёрнем, парни! Дернули!
Там жмёт лихорадка людей в кулаке…
Пёрн… ой, то есть — дёрнем, парни! Дернули!..

…Первым делом я завернул в сортир. Пардон — в гальюн, помещавшийся в корме, за-под каютой. У меня это заведение всегда вызывало отчётливое опасение. Мне так и представлялось, как я сажусь над дырой, доски подламываются — и я лечу в гостеприимные воды Атлантики. Басс напротив — уверял, что там ему приходят в голову самые лучшие идеи и именно там он сочинил песню, которую вот уже три дня распевал весь «Большой Секрет». Как там? «Если в безветрии парус повис…» И что-то ещё. Обычно я учил стихи «на раз», без напряжения, но тут что-то не то было, не успел запомнить. Ладно, успею ещё. Она недлинная и хорошая, эта песня.

Если в безветрии парус повис,
А это тебя не трогает,
И если ты равнодушен и тих
Перед дальней дорогою,
И если ты перед шквалом дрожишь,
Кто за это в ответе?
Ты сам!
Ты не понял,
что жить
Тем лучше,
чем крепче ветер!

Игорь Басаргин

По столу качка таскала бортжурнал, который я вчера забыл закрыть. Как ни странно, но рундуках сидели Ленка Власенкова и Ленка Чередниченко. Наша завхоз зачитывала что-то по блокноту, девчонка Сергея писала обломком угля прямо на столе. На меня они нагло внимания не обратили.
— Вы, может, спать бы пошли? — почти робко предложил я. — Поздно… то есть, рано уже.
Ленка Власенкова снизошла до ответа:
— Мясо плесневеет, — угрожающе, как о конце света, заявила она. — Из той партии, где… которую, то есть, перед самым отплытием коптили. И лук подгнивать начал. Витаминов лишимся, надо перебрать лук, а мясо почистить и подсушить на ветерке…
— Бери, кого надо, — отрезал я, — и работай, — после чего поспешил ретироваться.
На кормовом весле с хладнокровным лицом полувисел Йенс. Немец в деле мореплаваний был новичком, но курс вполне мог держать. Меня он поприветствовал взмахом руки и поинтересовался:
— Завтрак скоро?
— Как только — так сразу, — пояснил я. — Ты увидишь — как бросятся все на нос, значит — завтрак и есть… На мачте кто?
— Вильма, но, по-моему, она спит, — Йенс поднял голову к «вороньему гнезду», над которым и правда не было видно ничьей головы. — Пользуется тем, что ты туда не полезешь.
— Поговори… — лениво заметил я. Впрочем, Йенс был прав. На мачту я не лазил ни разу и не собирался, не скрывая, что боюсь такой — да ещё раскачивающейся — высоты (Раде по этому поводу иронизировал, что не ожидал от меня боязни вообще чего-то. Я ответил тогда, что боюсь ещё и пауков). — Вильма, ты не спи! — неоригинально, но громко заорал я. Белокурая голова немки тут же появилась над краем.
— Я задумалась, — объяснила она…
…На носу Линде и Лидка готовили завтрак. Одновременно Лидка учила Линде произносить русские слова и фразы как можно правильней, и обе смеялись.
— Люк.
— Лук, Лиин.
— Лу-ук. Люк. Шеснок. Или это — чест-нок?
— Чесн-нок. «Люкин брат», знаешь анекдот?
— Я не до такой степени плохо знаю русский…
Девчонки обернулись ко мне. Лидка помрачнела, замкнулась. Она до сих пор шугалась от парней, если исключить брата, хотя Колька, пользуясь моими советами, в самом деле ненавязчиво о ней заботился. У них должно было «свариться» рано или поздно. А я иногда подумывал, что сделал бы с теми сволочами, которые держали её с братом в публичном доме. Ну, сразу они бы у меня не умерли — это точно. Я поймал себя на мысли, что хочу улыбнуться Лидке и остановил это побуждение. К ней надо было относиться без «сю-сю ля-ля», просто как ко всем — самое лучшее лекарство…
— Чем кормим? — я присел на скамейку у борта.
— Горох со свининой и луком, — Лидка поболтала черпаком в котле, болтавшемся над разожжённым на глиняном круге огнём. — Ещё чай… Послушай, Олег, а там картошка есть? В Америке?
— Есть, — зевнул я, прикрывая рот. — Я тоже соскучился.
— Ещё там есть помидорки, перец… — мечтательно сказала Линде.
— Помидоры, — поправила её Лидка. — Ты будешь есть, Олег? Готово.
— Клади, — лениво махнул я рукой, — попробуем… На обед сделайте что-нибудь… — я щёлкнул пальцами. — Короче, ясно.
— Рыбу пожарим, — решительно ответила Линде. — Вчера рыбы много поймали… Олег, а Видов спит?
— Спит. Почти все ещё спят, — я взял из рук Лидки котелок и вспрыгнул на перильца фальшборта, обвив ногами прочные столбики. Здесь мне всегда сиделось хорошо, и высота не пугала. Я знал, что «Большой Секрет» идёт всего лишь со скоростью быстро бегущего человека, но отсюда казалось, что скорость очень высокая, и выглядело это красиво. Кстати, я никогда не задумывался, что на парусниках флаг развевается по ходу  судна, а не против , как я рисовал в своё время — ветер-то дует в корму… И кухня — ну, камбуз — по этой же причине на носу, иначе дым, чад и запахи несло бы на палубу…
… — Олег, ты здесь? — Джек всунулся за загородку. — Доброе утро, девчонки, — и он движением бровей позвал меня за собой.
Я неспешно доел завтрак и, взяв кружку с чаем, пошёл следом за Джеком…
…Корабль лениво просыпался. Я решил, что не буду особенно гонять ребят, пока мы здесь, и они быстро разленились — по крайней мере, по утрам их стало не поднять. Джек стоял по правому борту, скрестив руки на груди, и я, подойдя, толкнул его плечом:
— Привет, Нельсон. Чего надо?
— Не шути так, — Джек вздрогнул. Я вспомнил, что английский адмирал был одноглазым и одноруким…
— Извини… Так что ты хотел?
— Ты сегодня восходом любовался? — тихо спросил он. Я кивнул:
— Ну да, был… — и осекся, всматриваясь в небо: — О ёлки.
— Увидел? — Джек поднял палец.
— Красный рассвет, облака плавают, эти, как их — перистые… — медленно заговорил я. — И несёт их с запада, и вон как коверкает…
— А ещё посмотри, какой кружочек возле солнца нарисовался, — Джек вытянул руку.
— Короче, будет ненастье, — заключил я и выругался: — Ну как всё было хорошо!
— А ты думал махнуть через Атлантику без единого шторма? — удивился Джек. — Да ладно. Тут не восточные моря, внезапный тайфун не налетит. Покидает и перестанет.
— «Покидает», — я поёжился. — В прошлый раз вон их как покидало — изо всей команды два человека осталось…
— Это в Средиземке, — возразил Джек. — В море бури всегда опасней. Да и тогда — помнишь? — с коггом ничего не случилось. Даже о камни не разбило… Не бери в голову! — он хлопнул меня по плечу. — Я больше боюсь, как бы нас с курса не снесло… Не дай бог, закинет за Ньюфаундленд, а там в этом мире месиво из островов, протоки все перепутаны… Да и лёд там уже наступает — август не июль.
— Тебе легко говорить, — сказал я. — А я терпеть не могу все эти штормы и морских жителей. Мне сразу разная ересь про морских чудовищ начинает в голову лезть.
— Да, они тут есть, — спокойно подтвердил Джек. — И не только акулы… Но не думаю, что они нападут, они редко поднимаются со дна.
— Вот спасибо тебе, — поблагодарил я. — Ладно, что делать?
— Готовить судно к шторму, — вздохнул Джек. — Давай, поднимай всех к чёртовой матерее, пусть быстро жрут и занимаются делом…

Ни боли, ни досады,
Прощаться мне не надо, —
Я — вот он весь.
Да дело и не в этом,
Идём по всем приметам
В последний рейс.
Маяк кровавым глазом
Мигнул; забезобразил,
Завыл норд-вест. Качаются постели,
Дешёвый крест на теле
И Южный Крест.
Когда рукой усталой
Я струны у гитары
Перебирал,
Я понял: в жизни прошлой
Поверь, что не нарочно,
Переиграл.
И счастье моё ветер
Унёс и не заметил,
Как жёлтый лист.
Теперь без всяких правил
Я сам с собой играю
Под ветра свист…
…ни боли, ни досады,
Прощаться мне не надо, —
Я — вот он весь.
Качаются постели,
Дешёвый крест на теле
И Южный Крест.

Юрий Кукин

* * *

После полудня в тучах, в которые превратились идущие с запада лёгкие красивые облака, не осталось ни одного просвета. Ветер усиливался — и тут, внизу, он дул пока в нужном нам направлении. Паруса убрали уже два часа как, но нас всё равно несло с приличной скоростью. Я приказал всем уйти в трюм и кормовую надстройку, убрал дежурного из «вороньего гнезда». На кормовом весле, заранее привязавшись верёвками, стояли Раде и Вадим (Вадим вызвался сам, сказав, что в закрытом помещении его мутит совсем уж беспредельно). На носу устроился, тоже привязавшись, Басс — вперёдсмотрящий. Джек, впрочем, тоже никуда не ушёл. Когда я в последний раз тщательно осмотрел весь груз и поднялся наверх, он торчал около мачты.
— Кажется, всё, — сказал я, становясь рядом.
— Иди внутрь, наверное, — предложил он. Я хмыкнул:
— Я всё-таки капитан, хоть и фуфловый. Лучше ты иди…
— А я штурман, причём настоящий, — усмехнулся он и пропел:
— Наш клипер взлетал на крутую волну,
А мачты его задевали луну —
Хэй блоу бойз блоу бойз блоу!.. Не трусь, Олег, всё наше с нами и горизонт впереди!.. Всё-таки вы, русские, сухопутный народ! Смотри, красиво же, чёрт побери! — он выкинул руку.
Впереди облака были уже не серыми, а чёрными и образовывали на небесах подобие клубящегося входа, какой-то бездонной двери. Бесшумным промельком пересекла этот вход на тот свет белёсая широкая молния, у самой воды разветвившаяся на десяток отростков-игл.
— А что, если это и есть вход на Бесконечную Дорогу?! — смеялся Джек. — Сейчас доплывём, ухнем — и дело с концом! Или с началом!
— Давай привязываться, — нервно сказал я, — если уж уходить не хочешь… Я пойду на нос, а ты к рулю.
Мы разошлись. Я ещё не успел добраться до Баса, когда по моему лицу хлестнул тёплый упругий дождь.

* * *

«Шторм шестой день. Нас несёт приблизительно на северо-восток со скоростью не менее пятнадцати узлов, точнее ничего определить нельзя. Все живы. У Яна сломана левая ключица. Олег вывихнул левую щиколотку, у Ирки лёгкое сотрясение мозга. У всех ушибы. Течей нет, но быстро плесневеют многие продукты.» 

— я опустил карандаш и уставился в мечущийся свет масляной лампы. Поющую на разные голоса каюту качало из стороны в сторону, но скрипы и шорохи не могли заглушить стонов по углам. Морская болезнь одолела многих. У меня была другая проблема — я не высыпался. Вздохнув, я вновь склонился над бортжурналом.

" — Джек опасается, что мы можем оказаться далеко на севере.» 

Заложив журнал карандашным огрызком, я закрыл его и встал, удерживая равновесие широко расставленными ногами…
…Снаружи свистело и выло. На нос снова и снова наваливались увенчанные белыми султанами пены волны, появлявшиеся из ревущей тьмы, как странные чудовищные существа. Мне даже глядеть в ту сторону было жутковато. Я нашарил мотающийся конец, закрепился. Позавчера меня почти вышвырнуло за борт — аж рёбра хрустнули, а синяя полоса на них останется ещё долго.
— На ру-ле-е!!! — заорал я.
— …и-и-им!!! — донеслось с кормы. «Стоим», кажется. Там сейчас Серёжки — оба сразу. Хватаясь руками за борт, я полез на нос, вопя: «На но-су-у!!!»
— Здесь я, — отозвался Андрей, когда я подошёл уже вплотную и повис рядом с ним на ограждении.
— Чего молчишь? — поинтересовался я. Андрей неуверенно сказал:
— Понимаешь, я огни вижу. То вижу, то не вижу, вернее. Уже с час, не меньше.
— Огни?! — я напрягся. — Так какого чёрта ты молчишь?! А если это берег?!
— Да не берег это, — отмахнулся Андрей, — а впечатление такое, что фонарь на мачте раскачивает, или в окнах каюты свет… вон! Вон опять, там, вон, смотри!
Андрей был прав. Огонь метнулся, потом упал куда-то вниз и исчез. Полное впечатление, что корабль взлетал на гребень волны…
— Кто-то идёт параллельным курсом, — пробормотал я. — Далеко, нет — не поймёшь… Ладно, я спать пойду. Если что — буди моментально… Кто тебя меняет, Колька? — Андрей кивнул. — Скажи ему, чтобы тоже будил в случае чего.
— Давай, — Андрей хлопнул меня по ладони…
…Бросив в угол мокрую куртку, я завалился на одеяло, набросил на себя его край. От тепла меня заколотило, и Танюшка, сонно вздохнув, обняла меня, прижавшись со спины, спросила, не просыпаясь:
— Как там?
— Без изменений, — ответил я. — у Танюшки был убойный даже для гимнастки вестибулярный аппарат, и она не собиралась не спать из-за какого-то шторма. А перед Вадимом мне даже было стыдно. Он молчал и выстаивал вахты, но не мог ни есть, ни толком спать.
Я успел подумать об этом за секунду пред тем, как уснул. А ещё через секунду — ну, конечно, показалось, что через секунду — меня разбудили. Судя по тому, что сделал это не Андрей и даже не Колька, а Мило, мне удалось проспать около трёх часов.
— Это драккар, — сказал серб. — Я видел его раза два совсем близко, потом его унесло и вот уже минут двадцать даже огня не видать.
— Это не Тиль? — быстро спросил я. Сон слетел тут же, я приподнялся на локтях.
— Паруса и флага не было, — Мило пожал плечами, — но на носу, я разглядел, голова хищной птицы. Такого корабля я не знаю.
— Хорошо, спасибо, иди, — кивнул я, и Мило вышел, а я опять вытянулся под одеялом, понимая, что уснуть снова нельзя, надо вставать, надо идти опять всё проверять… и где я видел птичью голову на носу драккара?
Где я видел её?

* * *

— Нас всё-таки занесло к северу.
Было не холодно, но промозгло. Ветер так и не улёгся до конца, морщил воду, гнал гряду за грядой мелкие, злые волны, качавшие когг. В разрывах туч то и дело мелькало белёсое, усталое какое-то солнце. В километре от нас ветер покачивал широкие кроны высоких медноствольных сосен за полоской пляжа, забеленной пеной.
— Так это что, уже Америка? — широко раскрытыми глазами глядя на этот берег, спрашивала Лидка. — Это уже Америка, да?
— Похоже, что да, — Джек поставил ногу на борт, положил на колено кулак. — Только это как раз и есть острова на том месте, где в нашем мире Лабрадор.
— Лабрадор?! — изумилась Танька. — Ничего себе нас швырнуло! И что теперь?
— Теперь проверим, что это всё-таки за земля и куда нам отсюда дальше плыть, — решил я. — Так. Вадим, Сергей, Видов, Йенс… Андрей — пойдёте со мной на разведку. Джек, останешься за старшего.
— Эй, а мы?! — подала голос Ленка Чередниченко. — А нам что, опять тут сидеть?!
— Мы почти три недели на землю не сходили!
— Нас тоже берите!
— Да что это такое?!
Это были голоса девчонок. Но я скучно посмотрел поверх их голов… и они утихли. Правда всё ещё бурчали, разбредаясь к бортам, но уже безотносительно, на вечную тему «всепарникозлы». Названные мною начали быстро собираться.
— Взял бы хоть человек десять, — тихо сказал Джек. — Кто его знает…
— Тут могут быть негры? — удивился я.
— Они везде могут быть, — Джек тряхнул меня за плечо.
— Да, это верно… — я задумался, потом махнул рукой: — Корабль дороже, чем мы. Да и не случится ничего… — я поднял лицо к небу и, вскинув правую руку, ударил по её сгибу локтя ребром левой.

* * *

— Сумах, — Андрей пнул кустик, крайний из зарослей у еле заметной тропинки. — Значит, мы точно в Америке… не трогай! — он перехватил руку Видова. — Тронешь — до самого локтя опухнет.
— Эти места населены, — Йенс, сидевший на корточках метрах в десяти от нас, распрямился. — Я отсюда видел ложбину и оленей. Они меня учуяли — и драпать.
— Если населены — значит, не негры, — я прислушался. Пасмурный лес неуверенно перекликался голосами редких птиц. — Ладно, пошли дальше.
Мы двигались по тропинке длинной цепочкой. Йенс впереди, за ним, шагах в десяти, от него и в трёх — друг от друга — Андрей и я по левой, Видов — по правой стороне, а в десяти шагах ещё за нами, по обеим сторонам тропы — Вадим и Сергей. Лес был густой, справа поддувало сыростью. Я с тоской подумал, что, не дай бог, погода испортилась окончательно, и в августе началась осень — кто её знает, здешнюю эту Америку?
Йенс снова остановился и, легонько свистнув, махнул мне рукой. Я подбежал. Немец, улыбаясь, указывал носком сапога на умело замаскированное чуть сбоку тропы переплетение палок и жил.
— Капкан? — я присел, осторожно потрогал одну из палок. Йенс кивнул:
— Вот и доказательство… Живут здесь.
— Ладно, пошли дальше, — я встал на ноги. — Как видно, этой тропинкой не только звери ходят, но и люди…
… — Остров или по крайней мере — полуостров, — Вадим подкинул в руке камешек и далеко бросил его в хмурую воду.
Мы стояли на берегу. Если это и был пролив, то очень широкий — берега «того» видно не было, а «этот» изгибался дугой, и мы стояли в левой части этого изгиба. Каменистый пляж тянулся вдаль. В полукилометре от нас пляж кончался и начинались пологие холмы, уступами.
На берегу, метрах в двухстах от нас, лежала лодка. Прочная, просмоленная и пустая. Мы толком и не успели это осознать, когда кусты прямо напротив лодки раздались, и из них выскочила, побежала в нашу сторону девчонка. Она неслась к нам, как к последней своей надежде, и я не сразу понял, что она нас просто не видит, а точнее — не замечает от ужаса. Девчонка так и влетела в руки Йенса, только теперь забилась, вырываясь, а потом закричала, да как — истошно, дико, вибрирующее, и немец отпустил её от неожиданности. А наше внимание тут же переключилось на дальнейшее развитие событий.
Там же, где на пляж выбежала она, выскочил рослый мальчишка — русоволосый, разгорячённый бегом, лет четырнадцати-пятнадцати. Увидев нас, тут же остановился, оглянулся и, выхватив шпагу, застыл, меряя нас взглядом, в котором были настороженность и вызов.
— Ну и что тут происходит? — миролюбиво спросил я. Вообще-то нормальные парни не гоняются по лесу за девчонками, доводя их до полного офигения… но дела в жизни случаются самые разные, чего лезть, не разобравшись?
— Вы кто такие? — мальчишка говорил по-русски, без малейшей боязни, а это наводило на определённые мысли, и я краем глаза заметил, как Андрей, Вадим и Сергей сместились к воде, повернувшись лицами к лесу, а Йенс и Видов отделили от леса меня. Девчонка дальше не побежала — стояла за нашими спинами и часто дышала. Она была черноволосая, но синеглазая, широкоскулая, однако красивая, босые ноги — сбиты в кровь.
— Проезжие, — пожал я плечами.
— Вот и проезжайте мимо, — отрезал он и, быстр оглянувшись, заметно расслабился. Через несколько секунд стало понятно — почему. По его следам на пляж выбежали ещё двое — уже с обнажённым оружием, на одном была бригантина, а у другого в левой руке арбалет, который он тут же вскинул. — Это наша территория.
— Да мы и не претендуем, — пожал я плечами. — Нам бы просто узнать, где мы.
— Он врёт! — вдруг крикнула девчонка. — Он врёт! Они нас грабят! Это наш остров, мальчишек нет, и они…
— Заткнись, сука!!! — прорычал парень.
— Повежливей с девчонкой! — издал такой же рык Видов. Я сделал в его сторону короткий жест и поднял подбородок:
— Она правду говорит?
— Это не ваше дело! — крикнул мальчишка. — Оставьте её и убирайтесь!
— Как вам это нравится? — я повернулся к своим. — Трое говорят шестерым — «убирайтесь»… хха!
Молниеносно крутнувшись, я ударом кулака отбил направленную мне в лицо стрелу. Арбалетчик, складываясь в поясе, повалился вбок — сверкнувший серебряной молнией топор, брошенный Йенсом, подрубил его слева. Тот, который разговаривал со мной, метнулся вперёд, я прыгнул ему навстречу… Визгливо столкнулись клинки; кто-то закричал рядом… удар, удар — и мальчишка стал заваливаться назад с прямым корпусом на подгибающихся ногах. Я выдернул палаш из его рёбер и огляделся.
Раненый топором Йенса корчился на боку, загребая песок ногами и одной рукой. Третий — тот, в бригантине, совсем щенок — стоял на четвереньках рядом со своим выбитым оружием. Вадим, упираясь ногой ему в спину, держал лезвие бастарда у его шеи.
— С этим что? — спросил он. Йенс подошёл к «своему» раненому, выдернул топор, прикинул его на руке и быстро перерубил парню позвоночник у затылка. Объяснил:
— Этот всё равно умер бы… Неудачно я попал.
— Убери меч, — попросил я Вадима, подходя ближе. Тот забросил бастард в ножны, снял ногу. Мальчишка поднял голову. Да, этот совсем «зелёный». Лицо исковеркано ужасом, из ставших огромными глаз текли слёзы, открытый рот вибрировал. — Вы кто такие? — я толкнул мальчишку в бок, он содрогнулся, словно я ударил его дагой. — Да перестань ты реветь, мы тебя не убьём! Вообще пальцем не тронем, даю слово! Кто вы такие, кто у вас старший?
Взгляд мальчишки приобрёл некоторую осмысленность, он тяжело сглотнул и ответил по-французски, я понял:
— Старшим у нас Сашен. Саня Бубнёнков.
Из рука Вадима выпал длинный нож, который он рассматривал.

* * *

— Вот чей драккар видел Мило. С орлиной головой, — я бросил в костёр ветку и, не выдержав, тяжело выругался. — А я ещё не мог вспомнить, чей это драккар — с орлиной головой!
— Он ваш знакомый? — тихо спросила Люси.
— Он был нашим другом, — вместо меня ответил Вадим, и я был благодарен ему за это.
Наверное, истории об амазонках — всё-таки фигня. Трудно им без парней, и эта группа девчонок на острове Таунсендд не представляла исключения, хотя и два их дома — настоящих, рубленых — и огороды, и хозяйство вообще — содержались в полном порядке, позавидовать можно. Наши девчонки конечно и позавидовали.
А в остальном — нечему. У десяти девчонок были парни, пятнадцать человек. Был корабль — для прибрежных плаваний, но корабль. Ещё в мае парни уплыли «на континент». Должны были вернуться в начале июля, но не вернулись до сих пор. Надежда ещё не исчезла, но пришла беда.
Саня появился две недели назад, элементарно забрав часть продуктов. А сейчас — вернулся, но с драккаром на берег не пошёл, остался где-то за мысом, прислав лодку опять-таки за продуктами. И приплывшие парни начали, собрав еду, развлекаться. Примерно на такое развлечение мы и попали…
… — Сергей, Видов, — позвал я, — давайте за нашими. Час вам на всё, чтобы все были здесь. Можете даже на корабле никого не оставлять.
— Есть.
— Есть.
— Вадим, — я повернулся к нему, — тащи сюда нашего пленного… Йенс, Андрей — на берег, приготовьте лодку и дежурьте…
— Что вы собираетесь делать? — Люси смотрела на меня серо-золотыми глазами.
— Помочь, — коротко ответил я и повернулся к пленному, которого как раз подтолкнул к костру Вадим. — Мы тебя отпустим. Один догребёшь до своих?
Он кивнул, потом прошептал:
— Да…
— Вот и хорошо… Ты должен поговорить с Саней. С глазу на глаз и сразу.
— Что ему сказать? — мальчишка сглотнул.
— Скажи, что на берегу Король Поединков, — я усмехнулся. — Только это и скажи.

* * *

Сев на валун, я ждал, пока подойдёт Саня. Тускло и тоскливо мне было. Настроение — словно промокший плащ. Волны тихо шуршали на песке и гасли, оставляя белую пену. Я не поднял глаз от этой пены, даже когда Саня подошёл вплотную.
— Да. Это неприятно, — сказал он, и я поднял голову. Саня совсем не изменился с нашей последней встречи на дальневосточном берегу. Только сейчас на нём были толстые краги и ремённая кираса, похожая на мою, правда, не сшитая, а склёпанная на стыках, явно разрезанными гильзами — медно-красным поблёскивали их донца, очень красиво… — Я себе не мог такого и представить…
— Поговорим, — предложил я.
— Поговорим, — кивнул Саня и сел на камень напротив меня, поставив валлонку между ног в песок. Пена докатывалась до его узких сапог. Но мы молчали, глядя прямо в лица друг другу. И вспоминали. Вспоминали нашу дружбу, игры, ссоры, мечты — там . И то, как мы вместе ходили в бой — здесь.
За его спиной на волне качался корабль.
За моей — стояли на склоне холма люди.
И там и там были те, кто, так же, как и мы с Саней, когда-то клялись друг другу в вечной дружбе.
— Я ждал, что ты найдёшь нас и присоединишься, — нарушил я молчание.
— Я хотел, — тихо ответил Саня. Провёл концом ножен резкую линию, посмотрел на то, как её заполняет вода. — Правда хотел. А потом понял, что это невозможно. Как ты говорил? «Никогда не возвращайтесь в прежние места…»
— Это возможно, Сань, — покачал я головой. — Мы — не место. Мы — друзья.
— Ты ещё не понял, что нет, — сожалеющее и беспощадно возразил Саня. — Ты — князь и борец со Злом. А я — пиратский капитан и Зло. Иное, чем негры, но — Зло. Я выбрал такой путь, потому что мне так захотелось, Олег… мой старый друг, мой враг.
— Смысл? — в упор спросил я. Саня рассмеялся, пожал плечами и покачал головой:
— Никакого. Понимаешь, Олег — никакого, мне просто нравится делать то, что я делаю. Этот мир дал мне возможность делать то, что я хочу и что всегда хотел, Олег. Понимаешь, он высвободил в нас — нас , тех, какими мы должны  быть, — лицо Сани раскраснелось, глаза поблёскивали. — Ты в душе всегда был сторонником порядка, добра, правильности. И здесь ты защищаешь их. А мне всё это претило. И я понимаю негров, которые разрушают всё, что видят. Я бы делал так же, будь у меня побольше сил…
Я слушал его молча. Потом вздохнул и, сняв перчатку, пошевелил пальцами:
— Сань, уходи. Уводи своих людей… Там тоже есть мои друзья, и среди моих людей — они же, зачем им резать друг друга? Уходи. Если не хочешь вернуться — давай просто разойдёмся.
— Нет, — Саня кивнул за мою спину. — Там запасы. А мне надо кормить людей.
— Они бы поделились с тобой. Так было много раз и всегда будет.
— Поделились бы, — согласился Саня, — только мне нужно всё. Я так хочу.
Он улыбался. Весело и открыто.
— Не надо сходить на берег, Сань, — сказал я, не вставая с камня. Только тон изменился, и это изменение Саня заметил.
— Запрети, — тихо ответил он, глядя мне прямо в лицо своими большими глазами. Он по-прежнему улыбался, но худое лицо заострилось и побледнело.
— Не хочу, — сказал я. — Но придётся. Подумай, Сань. Крепко подумай.
— Я хочу сойти и взять всё, что мне понравится. И я сейчас сойду и возьму, — почти нежно объяснил он.
Я встал, отстёгивая плащ. Санёк тоже поднялся:
— Давай договоримся так, — предложил я, ставя ногу на камень и опираясь локтем о колено. — Не будем устраивать свалку с резнёй. Если тебе и засвербило, то ни твои, ни мои люди, я думаю, не хотят убийства.
— Ты что, хочешь поединка? — хмыкнул Саня.
— Не хочу, — повторил я. — Очень не хочу. Но что делать?
Саня вложил два пальца в рот и, полуобернувшись, свистнул. Я увидел, что с корабля в мелководье спрыгнули двое и побрели, широко размахивая руками, к берегу. Я махнул рукой тоже, не оборачиваясь, и мы стояли и молчали, разглядывая друг друга, пока его и мои люди не подошли к нам. С моей стороны — Вадим и Сергей, с его — я не удивился даже. Увидев Сморча и Щуся.
— Привет, ребята, — сказал Вадим.
— Привет, — Сморч кивнул, лицо у него было хмурое и печальное. Щусь смотрел настороженно и молча. Сергей быстро перескакивал взглядом с одного на другого, на третьего и обратно — и тоже молчал.
— Привет, Игорь. Саш, привет, — поздоровался я. На этот раз Щусь кивнул.
— Что это вы тут придумали? — осведомился Вадим.
— Ничего, Вадим, ничего, — Санёк вновь улыбался. — Просто хотим выяснить один старый вопрос.
— Вы чокнулись, — убеждённо сказал Вадим. — Это что, шутка?!
Сморч уставился себе под ноги. Сергей сплюнул в белую пену возле ног Сани и, посмотрев на него, процедил:
— Это не шутка… Он грабил берега на моём севере, однажды я его почти прищемил ему хвост…
— И ты молчал?! — поразился Вадим. Требовательно бросил Сане: — Это правда?
Саня с шаловливой улыбкой развёл руками.
— Встреча друзей, — горько сказал Вадим. Повернулся и пошёл прочь по берегу. Я окликнул его, но он только махнул рукой.
— Позови ещё кого-нибудь из своих, — предложил Саня, но Сморч вмешался:
— да не надо… Ты извини, Сань, но я тоже… пойду.
И двинулся за Вадимом, непривычно сутулясь.
— Не уйди насовсем, — бросил ему вслед Санёк. Сморч не обернулся.
— Олег, уступи мне, — попросил Сергей. Я покачал головой и шепнул:
— Где Танюшка?
— Девчонки её не пустят, — ответил он. — Олег…
Я тронул его губы пальцем, и Сергей, покривившись, замолчал.
— Лет пять назад у меня не было бы шансов, — сказал Саня, подняв руку — Щусь молча раздёргивал шнуровку на его боку. Я, ничего не спрашивая, отстегнул на боках крючки. Передал оружие Сергею, потом отдал бригантину и начал снимать крутку. — Но сейчас — лучше бы ты подумал, Олег…
Ветер был холодным и сырым. Но, хотя он дул с моря, до меня донёсся от суши девчоночий крик:
— Оле-е-ег! Не сме-ей!
Я заставил себя не услышать его, беря из протянутых рук Сергея палаш и дагу. Подмигнул ему. Потянулся, размял плечи, вздохнул.
И повернулся к Сане.

Увы, расставанья теперь не в цене,
Увы — не в цене обещанья.
Нас ветром разносит по этой земле —
Какие тут, к чёрту, прощанья?
Не прощаясь, выходят в люди…
…Только в детстве
Мы встретили старых друзей
И новых «старых» — не будет.
Пусть нас оправдают тысячи раз
(А мы уж себя — непременно!),
Но старых друзей всё меньше у нас,
А новые им — не замена.
И как получилось, и кто виноват?
Нечистая чья-то игра…
Прощались мы тысячу лет назад
И верили, что до утра…
…пусть день пройдёт без забот о былом.
И вечером этого дня
Мы сядем все за одним столом
У одного огня.
А наш огонь никогда не гас!
А что невелик — ничего.
Не так уж много на свете нас,
Чтоб нам не хватило его.
Я с ними проблемы свои решу —
Те, что не решались без них, —
А после — прощенья у них попрошу,
У старых друзей моих…

Андрей Макаревич

У Сани, как и у меня, прибавилось шрамов (интересно, многие ли ему оставили те, кого он вот так грабил?) Но в целом он не изменился — по-прежнему был худощав и гибок. И оружие осталось то же самое — валлонская шпага, такая же длинная и широкая, как мой палаш, и дага-пойнгард, цельнокованая, с ремённой оплёткой тонкой рукояти, короче, но шире, чем моя.
— Кистень-то оставил? — поинтересовался я.
— А ты — револьвер и ножи? — ответил он, салютуя мне. Салюту научил его я, и на миг мне почудилось, что это просто обычная тренировочная схватка.
Я ответил на салют и, плавно пригнувшись, мягко пошёл по кругу, подняв оба лезвия: даги в вытянутой и поднятой левой, палаша — в опущенной к бедру руке. Саня двинулся напротив меня, зажав пойнгард в левой, согнутой перед грудью, руке испанским хватом, а валлонку — положив клинком на плечо.
Круг. Ещё. Ещё.
Саня, кажется, ждал, пока у меня устанет правая рука. Он не заметил, что я упираю кулак в бедро…
…Его клинок с плеча выстрелил мне в лицо! Я перехватил удар дагой, отбросил, атакуя палашом в колено. Саня отшвырнул ударом вниз-вбок моё оружие своим пойнгардом. Я подпрыгнул, спасая ноги от кругового рубящего удара валлонки, из-под правой руки уколол дагой в левой…
Саня отскочил, и мы вновь закружили в той же позиции. Я не хотел его убивать. Я не мог его убивать.
Он был мой друг. Друг.
Валлонка со свистом рубанула в голову. Я вскинул дагу на блок, одновременно уколол палашом в грудь… и не понял, в какой неуловимо краткий миг валлонка отдёрнулась, не завершив удар. Её клинок скрестился буквой Х с клинком пойнгарда. Саня поймал палаш на уколе в эту развилку. Его пойнгард резко взвизгнул по клинку валлонки, быстро, сильно и беспощадно отшвыривая мой палаш в сторону, а правая рука Сани молниеносно метнулась назад — и тут же вперёд, прежде чем я успел опустить дагу в защиту.
Всё это заняло меньше секунды. И всё, что я успел — чуть повернуться, поэтому валлонка пропахала брызнувшую кровью рану слева по рёбрам.
А должна была вонзиться между них — в сердце.
— А ведь ты  мне показывал этот удар, — Саня улыбался.
— Я, — согласился я, на миг прижав к ране локоть. — Знаешь, я не верил, что ты правда будешь стараться меня убить.
Саня поцеловал окровавленный кончик своей валлонки и принял мою же стойку. Я тоже вернулся в неё. А через секунду круговой свистящий удар на уровне лица заставил Саню отшатнуться. Не завершая круг, я нанёс укол в плечо обратным движением — Саня перехватил клинок гардой пойнгарда, рванул в сторону; я заблокировал его валлонку дагой, дёрнул в другую и с такой силой ударил Саню ногой в открывшуюся грудь, что он полетел в воду. Щусь вскрикнул. Я, махнув клинками, бросил:
— Сань, хватит. Уходи.
Улыбаясь, Саня поднимался на ноги. Валлонка в его руке загудела, описывая круг, постепенно превращавшийся в серебряный кокон. Рука с пойнгардом спряталась за спину. Держа свои клинки скрещенными на уровне колен, я отступал. Кокон вдруг разразился серебряной молнией — клинки тяжело лязгнули, а через миг наши даги столкнулись гардами где-то у живота. Палаш и валлонка с противным визгом соскользнули на гарды тоже, и я увидел совсем близко лицо Сани — улыбающееся, с тёмной прядью на лбу.
Стремительно наклонившись вправо, я перестал сопротивляться, расслабив правую руку — валлонка давившего изо всех сил Сани неудержимо соскользнула влево-вниз, а он сам, увлечённый в падение собственной силой, получил резкий встречный удар локтем в лицо. Ударом ноги в запястье правой я вышиб валлонку, а рывком даги — пойнгард.
— Всё, Сань, — мирно сказал я, опуская оружие. — Уплывайте.
Он отнял руки от лица. Из носа и угла рта текла кровь. Но Саня — улыбался.
— Ловко, — сказал он и спустил на песок длинную, густую алую нить.
— Ты спас мне жизнь тогда, — вздохнул я.
— Мы давно друг другу ничего не должны, — возразил Саня.
— Уходи, — я показал палашом на море. — Уговор.
Бок засаднило. Навалились тоска, усталость, холод подступил к сердцу. Я повернулся и пошёл по песку к Сергею.
Не знаю, что меня предупредило. Лицо Сергея? Какое-то мелькание теней? Боевой инстинкт?
Падая на правое колено и одновременно поворачиваясь туловищем назад, я толчком даги вверх отбил валлонку Сани на ударе. Палаш выбросил вверх и вперёд. Уколом.
Саня наделся на него солнечным. До гарды. Мягко упала на песок выбитая валлонка. Я услышал, как закричал Щусь, ещё крики, но не понимал, что происходит. Саня нависал надо мной, как башня, рассматривая меня очень внимательными спокойными глазами. Он улыбался.
Потом руке стало тяжело, её невольно повело в сторону, и Саня рухнул на песок сбоку от меня. Его рука ударила меня по колену, голова чуть повернулась, и он смотрел мимо меня задумчиво и печально. С улыбкой.
Я посмотрел в сторону металлического лязга — это Сергей выхватил палаш. Но Сморч, всё это время, оказывается, бежавший ко мне, вдруг остановился и опустил топор — верхняя часть полотна бессильно уткнулась в песок. Догнавший его Вадим положил на плечо Сморча ладонь.
Щусь, подойдя, долго смотрел на тело Сани. Потому рухнул на колени и, ломаясь в поясе, упал ничком на грудь убитого. Плечи мальчишки затряслись от рыданий, он стонал сквозь зубы и обеими руками гладил волосы мертвеца. Смотреть на это было противно и… страшно. Жалости во мне не было.
Я поднялся с песка. Отдал дагу Сергею, который наклонился посмотреть, что у меня с боком — но я его отпихнул. А в следующий миг Щусь с каким-то утробным хрипом прыгнул на меня, выхватывая кинжал.
Но в последний миг — задержал удар. Может быть, потому что я не двинулся с места, не попытался защититься, не отвёл взгляд. Только выпрямился и сказал в искажённое бешенством лицо:
— Бей. Только сразу насмерть.
Щусь рыдал. Беззвучно теперь, захлёбываясь слезами. Его рука с кинжалом дёргалась, словно он мысленно колол меня снова и снова.
— Прости, — сказал я, покачав головой. Щусь заглянул мне в глаза. Быстро оглянулся на труп Сани. Искривил губы.
И с размаху вогнал кинжал под рёбра слева.
Себе в грудь.

Предательство,
предательство,
предательство,
предательство —
Души незаживающий ожог!
Рыдать устал,
рыдать устал,
рыдать устал,
рыдать устал,
Рыдать устал над мёртвыми рожок!
Зовёт за тридевять земель
Трубы серебряная трель,
Где лошади несутся по стерне…
Но что тебе святая цель,
Когда пробитая шинель
От выстрела дымится на спине?!.
Учитесь вы,
учитесь вы
учитесь вы
учитесь вы
Учитесь вы друзьям не доверять!
Мучительно,
мучительно,
мучительно,
мучительно,
Мучительно нам после их терять!
И в горло нож вонзает Брут,
И под Тезеем берег крут,
И хочется довериться врагу!
Земля в пожаре и в дыму,
Я умираю потому,
Что жить без этой веры не могу…

Александр Городницкий

… — Последний год он словно с ума сошёл. Одного за другим убил троих наших ребят, которые отказались грабить. Однажды приказал утопить пленных — парня и девчонку, связать спина к спине и утопить.
Сморч замолчал и, свесив руки между колен, вперил взгляд в море. Лицо у него было печальным и сосредоточенным.
— Что ты будешь делать? — спросил Вадим. Сморч промолчал, и Вадим продолжал: — Оставайся с нами… Игорь.
Вот теперь Сморч покачал головой:
— Нет… Понимаешь… он и раньше был моим лучшим другом… а за эти годы… когда только палуба и чужие берега… нет.
— Он хотел убить Олега, — заметил Сергей.
Подошедшие люди Сани уже укладывали тела Сани и Щуся на импровизированные носилки. Один из них хотел бросить мой палаш, извлечённый из трупа, к моим ногам, но, помедлив, протянул рукоятью вперёд. Я взял. Лезвие уже очистили от крови.
— Знаю, видел, — кивнул Сморч. На меня он не смотрел. — Не, Вадим, я не останусь. Я поведу корабль в море.
— Продолжать дело Сани? — кривовато усмехнулся Вадим.
— Нет, — Сморч покачал головой. — Попытаться кое-что исправить. Я знаю, — он вдруг улыбнулся, — вообще-то меня считают туповатым, это, кстати, правда… но кое-что я понимаю.
— А те, на корабле, они захотят? — уточнил Вадим. Сморч поднял бровь:
— Там разные ребята… А кто не захочет… — он погладил рукоять топора.
— Значит, не останешься? — повторил Вадим.
— Нет, — Сморч встал. — Может быть, когда-нибудь мы встретимся…
— Ладно, — Вадим посмотрел в сторону, потом подал Сморчу руку. — Бывай.
— Угу, — вместо рукопожатия Сморч крепко обнял его, и Вадим ответил. Сергей, помедлив, пожал руку, спросил:
— Передать привет остальным?
— Конечно, — Сморч повернулся ко мне.
— Слушай, — сказал я, — ты, может, встретишь где-нибудь наших — Наташку Мигачёву там, Крючкову Наташку, — я с извинением покосился на Вадима — он смотрел в море, — или Арниса — он плавает со скандинавами… Вот им передавай привет.
— Хорошо, — кивнул Сморч и, круто повернувшись, пошёл в прибой к кораблю. Так и не подав мне руки, не попрощавшись…
…Мы долго смотрели вслед кораблю. Потом тучи вдруг разорвались, и тонкий луч солнца упал на корму, где серебряной искрой что-то сверкнуло.
Но уже не понять было, кто стоял там, на корме — и салютовал нам клинком на прощанье.
Впрочем — это мог быть лишь Сморч.

* * *

— У тебя сейчас не очень получается, — Таня погладила меня по щеке, по плечу и сочувственно добавила: — Давай просто полежим.
— Давай, — я со вздохом откинулся на вересковую подстилку. — Извини, Тань.
— Ничего, — хмуро-понимающе ответила она.
«А-ах-х-хш-ш… а-ах-х-хш-ш…» — хрипло вздыхало неподалёку море. Пронзительно свистел где-то меж камней сырой ветер, но в гроте, где мы лежали, было тихо и даже тепло. Танюшкины пальцы, блуждавшие по моей груди, запнулись о два параллельных шрама, шедших от ключицы, стали очень-очень нежными, и Танька выдохнула:
— Этот тот медведь, да?
— Да, — отозвался я задумчиво. — Мои первые раны… Я ещё терял сознание, когда Олька их шила… А ты плакала…
— А вот от этой ты едва не умер… — она осторожно притронулась к выпуклому шраму на левом боку. — А где те… которые на тропинке на Кавказе?..
— Там, — буркнул я, — на бедре, справа… на левой руке, под локтем. И ещё — слева под рёбрами. Самая опасная была.
Пальцы Танюшки легко коснулись шрамов — там… там… там… Я замер, переживая эти прикосновения, как наслаждение.
— А что у тебя сзади? — вдруг спросила она. — Ниже спины, я давно хотела спросить — рубцы…
Я резко сел, обхватив колени руками и уставился взглядом в море. Свежая рана на рёбрах вспыхнула болезненной огненной полосой. Танюшка, тревожно глядя на меня, поднялась на локте. Помолчала и тихо спросила:
— Это… там , да?
— Да, — ответил я, не поворачиваясь. — Это от палки. Тот, кто называл меня своим рабом, бил меня палкой. Как плохой хозяин бьёт собаку.
— Бедный ты мой… — руки Танюшки обвили меня за шею сзади, щека легла на плечо. — Как же ты вытерпел…
— Не в боли дело… — начал я, но Танюшка меня перебила немного удивлённо:
— Но я и не о боли…
Я повернул к ней голову и увидел в её глазах понимание.
— Спасибо, Тань, — выдохнул я.
— Почитай мне стихи, — попросила она. Я положил свою ладонь на её сцепленные у меня на груди руки…

— Слушай. Это Игоря стихи.
Вкус медной денежки во рту под языком…
Харон весло обмакивает в Лету.
Я сам с собой сегодня не знаком
И в каждой песне путаю куплеты.
Мороз, мороз!
Ты не морозь меня.
Чего стараться? Ни жены, ни дома…
Никто не ждет, а белого коня
И след простыл…
Ночная глаукома
Навеки ограничивает взор
Одним пятном безлико-грязной формы.
Лишь зодиак чеканит свой узор,
И парки судьбы расшивают в нормы.
Нормально…
Отдышавшись от петли,
Простить, смешав потери и утраты,
Всеядности кладбищенской земли
Пожертвовав тупой удар лопаты.
За все мои высокие грехи
Мне денег в рот
Досыпят сами боги,
Чтобы я молчал и не читал стихи,
Мешая перевозчику в дороге…

… — Грустные стихи, — тихо выдохнула Таня, щекоча мне щёку шёпотом.
— Грустные… — согласился я. — Понимаешь, Танюшка, я ведь его убил. Он был моим другом, а я его убил… Не надо ничего говорить! — почувствовав, что Танюшка открыла рот, попросил я её. — Я всё знаю, Тань. Только от этого не легче. Совсем. Ни чуточки.
— « — Тима! — неожиданно мягко сказа Гейка и взял товарища за руку. — Что это? Ведь мы же ничего плохого никому не сделали. А ты знаешь, если человек прав… — Да, знаю… то он не боится ничего на свете. Но ему всё равно больно.»
Я удивлённо повернул голову к Танюшке.
— Это же «Тимур и его команда», — напомнила она мне книжку, которую я очень любил.
— Да… — медленно сказал я. — Ему всё равно больно… Тань, ты меня держи, ты меня не отпускай! — почти выкрикнул я и порывисто зарылся лицом в её волосы.

Это было, это было в те года,
От которых не осталось и следа…
Это было, это было в той стране,
О которой не загрезишь и во сне,
о которой не загрезишь и во сне…
Я придумал это, глядя на твои
Косы-кольца огневеющей змеи,
На твои зеленоватые глаза —
Как персидская больная бирюза,
как персидская больная бирюза…
Может быть, тот лес — душа твоя,
Может быть, тот лес — любовь моя,
Ну а, может быть, когда умрём —
Мы в тот лес отправимся вдвоём,
мы в тот лес отправимся вдвоём…

Николай Гумилёв

* * *

С утра жарища была такая, что я невольно удивился: неужели вчера была осенняя унылая погода?
— Глянул карту: сверю-ка.
Ан нет — не Америка,
А остров Буян, будь он окаян… — пробормотал Басс, стоявший возле сходней. Девчонки вышли нас провожать, и я в напряжении ждал, что Люси — как минимум она! — попросит нас остаться.
Но она так и не попросила. И я не выдержал — сам сказал:
— Если встретим ваших — обязательно скажем, что вы ждёте.
Глупость я, конечно, сказал, как почти всегда бывает, когда мы хотим утешить, но не знаем, как. Однако канадка улыбнулась и кивнула:
— Да, конечно… Попутного ветра…
… — Три десять! — заорал с лодки Колька. Раде размеренно грёб. Когг полз очередной протокой.
— Ты похож на капитана Смоллетта, — заметил я Джеку, державшему кормовое весло. Он в самом деле стоял, широко упершись в палубу ногами и поглядывая то вперёд, то на убранный в одну четверть парус и болтающуюся в «ласточкином гнезде» Танюшку. Разве что Смоллетт не ходил голый по пояс и босиком.
— Это из «Острова Сокровищ»? — уточнил Джек. Не ожидая ответа, добавил: — Ещё дюйма три — и заскребём дном по капусте…
— Как бы вообще не пришлось буксироваться обратно, — заметил Анри, висевший на ванте за кормой. Пахло смолой, мокрым деревом и лесом с берегов.
— Не каркай, — пробормотал Джек и рявкнул: — Докладывайте, не молчите!
— Три пятнадцать! — отозвались спереди.
— К повороту оверштаг! — завопила сверху Танюшка. Джек крикнул в ответ:
— Ты знаешь, что такое оверштаг?!
— Не-а! — отозвалась она. — Просто впереди протока направо поворачивает!.. Ой, уронила!..
На палубу упала куртка. К ней тут же ринулись Лёнька с Димкой и приволокли её мне.
— Три десять! — крикнул Колька. Танюшка, свесив голову вниз, обратилась ко мне:
— Олег, принеси куртку!
— Ничего себе, — я слегка обалдел от такой заявки и, вскинув голову, ответил: — Тань, зачем тебе куртка?! Жарко же!
— А как я вниз полезу?! — отозвалась она. Я опустил голову и встретился с невозмутимым взглядом Джека. Только на самом дне его глаз подрагивала усмешка.
— Нарочно сбросила, — пояснил я. Джек перевёл взгляд куда-то в дали.
— Давай я подниму, — безо всякой задней мысли предложил Димка.
— Иди ты… уныло сказал я, меряя взглядом мачту. Шестиэтажный дом… Я меланхолично представил себе, как меня «заклинит» где-нибудь на двух третях высоты, и я буду покачиваться с мачтой вместе, пока меня будут снимать тросом…
Никогда в жизни я ничего не делал «на слабо», чем очень удивлял друзей и приятелей. Но здесь-то речь шла не о «слабо»… Хотя эта негодяйка, конечно же, сбросила куртку нарочно.
— Три пять! Осторожней!
— Три пять, — повторил Джек. Он уже забыл обо мне, да и от остальных можно было как-то отшутиться… а вот Танюшка обидится.
— Полезу, — сообщил я, завязывая её куртку вокруг пояса.
— А-га… — рассеянно ответил Джек. — Сколько, не молчите, козлы?!
— Три пять! Течение на повороте!
Джек ещё что-то пробормотал, но я уже не слышал, потому что шёл к мачте. Подёргал левый трап. Скажи сейчас кто-нибудь хоть слово — я бы, наверное, полез в драку. Но все или занимались своими делами — или по крайней мере бездельничали, и мне ничего не оставалось, кроме как поставить ногу на первую ступеньку, долбанную выбленку, так их, кажется, называют…
И полез, ощущая себя Тигрой из «Вини-Пуха». Глядеть я старался только вверх, где в ясном небе с каждой секундой всё сильней раскачивалось «ласточкино гнездо». Или всё-таки «воронье гнездо»?.. Как правильно-то?..
— Три пятнадцать! — гаркнули внизу, и я невероятным усилием воли заставил себя не глядеть вниз. Ступеньки резали ноги.
— Привет, — Танюшка открыла внутрь небольшую дверку, и я, ввалившись туда, захлопнул её ногой. С трудом сказал, не поднимаясь с корточек:
— Спасибо тебе, любовь моя.
— Ага, — не без злорадства заметила девчонка, не спеша надевать куртку, — вот я и вижу тебя испуганным… Олег, тут так красиво, да встань же, посмотри!
— Ни за что, — решительно сказал я, с ужасом думая, что мне придётся перед тем, как спускаться, посмотреть вниз.
— Ты правда очень боишься? — Танюшка обернулась ко мне, и лицо у неё было уже не насмешливым, а немного удивлённым и раскаивающимся. — Оле-ег… ой, прости, я же… правда, что ли?!
— Нет, я шучу так, — сердито ответил я, берясь рукой за бортик. Мне пришлось сделать усилие, чтобы встать. — О-ох-х…
— Не смотри вниз! — Танюшка подняла мой подбородок. — Вокруг смотри!
Я глубоко вдохнул, стараясь не обращать внимания на то, какие круги описывает в пустоте «гнездо». И посмотрел вокруг…
…А было и правда красиво. Вокруг на многие километры лежали острова и островки, прихотливо разделённые прямыми и извилистыми линиями проток разной ширины. Я видел, как тут и там буквально кишит жизнь, как бегут в океанские протоки ручейки и речушки…
— Красиво, правда? — Танюшка положила мне руку на плечо, прилегла на неё щекой.
— Очень, — признался я.
— Три десять! — раздался крик Кольки, и я посмотрел вниз. Пересилил себя, отвёл взгляд от лодки и вновь поднял глаза к горизонту.
— Парочка! — крикнул Джек с кормы. — Что там видите?!
— Вижу открытую воду! — весело крикнула Танюшка, и секундой позже я тоже увидел далеко впереди, за лесистыми островами, широкий океанский простор.

* * *

— Откуда он взялся? — пробормотал Вадим. Я плохо видел его лицо — туман делал предметы плохо различимыми уже на расстоянии вытянутой руки, путал и искажал звуки. На носу возились, слышалась приглушённая ругань — там вновь спускали лодку. Джек настоял на этом, упирая на то, что лучше еле ползти, чем разбиться на мелях у Кейп-Кода.
— Тут часто бывает так, — отозвался Джек. — Ладно, пойдём понемногу… Принесите кто-нибудь поесть сюда.
Девчонки философски готовили ужин. Я перехватил полосу копчёного сига и, усевшись рядом с Сергеем у борта, чиркнул ногтем:
— Пополам?
— Давай, — он резанул складником. — Пожуём под туман.
Басс мурлыкал где-то неподалёку — не поймёшь, то ли рядом, то ли на носу, то ли на корме:

— Опускается ночь — всё чернее и злей,
Но звезду в тучах выбрал секстан.
После жизни на твёрдой и грешной земле
Нас не может пугать океан…

Подошёл и сел Вадим. Мы отломили ему по куску копчушки, молча передали.

— Не ворчи, океан, ты не так уж суров.
Для вражды нам причин не найти.
Милосердный Владыка морей и ветров
Да хранит нас на зыбком пути…

— Двинулись, — ухнул туман голосом Олега Крыгина — он был в лодке.

— От тебя, океан, мы не прячем лица,
Подымай хоть какую волну.
Но того, кто тебя не пройдёт до конца,
Без упрёка прими в глубину…

Туман ползал слоями над палубой. На носу, кажется, негромко переговаривались те, кто ещё не взял себе поесть…

— После тысячи миль в ураганах и мгле
На рассвете взойдут острова.
Беззаботен и смел там мальчишечий смех,
Там по плечи густая трава…

— Игорь передохнул (до нас донесло короткий выдох) и продолжал?

— Мы останемся жить навсегда-навсегда
В этой лучшей из найденных стран.
А пока… среди туч нам сияет звезда —
Та, которую выбрал секстан.

— Хорошая песня, — негромко заметил Сергей.
— Сам знаю, — откликнулся Басс из тумана.
Подошёл Йенс. Немец хмурился.
— Я сейчас был на левом борту, — сказал он так, словно речь шла о какой-то дальней стране. — Мне там что-то не нравится.
— Мне и на правом борту не очень нравится, — философски ответил я. Йенс сердито посмотрел на меня и продолжал:
— У меня такое ощущение, что там что-то движется. Вровень с нами.
— Ладно, пошли глянем, — я встал и вслед за Йенсом пересёк палубу.
— Смотри, — он взялся рукой за борт. — Внимательно…
— Ничего там нет, — сказал я, но притих, вглядываясь в движение пластов тумана. А про себя подумал, что, если так вслушиваться, то можно вообще чёрт те что услышать. Впрочем, пока я слышал только привычно-успокаивающие звуки на когге…
Стоп!!! Я подался вперёд. На миг мне показалось, что движение тумана как бы разбавилось неким другим движением. Почти таким же плавным, но более… вещественным, что ли?
— Да, там что-то есть, — выдохнул я, расстёгивая кобуру нагана. — Не пойму, что?
— Или кто… — прошептал Йенс. Я дёрнул плечом:
— Не пугай.
— Я серьёзно.
— Может быть, чужой корабль? — я снова вглядывался, вслушивался — и не прогадал. Вновь то же самое движение… — Нет, не корабль…
— Поразительно точно подмечено, — прошептал Йенс. — Что делать?
— Тревога по кораблю! Левый борт! — заорал я, стреляя в стремительно приближающееся движение — казалось, туман обретает плотность, превращаясь в молниеносно раскрывающийся цветком букет белёсых щупалец. — Ой, блин!
Нападение было стремительным — и, что придавало ему окончательную иррациональность — абсолютно молчаливым. Просто вдоль борта туман выстреливал целые гроздья этой пакости. Пули то ли ни фига их не брали, то ли вязли в этой слизи, поэтому я выхватил палаш — и выяснилось, что сталь эту тварь вполне берёт. Со звуками, которые издают падающие на гладкий пол куски студня, ошмётки щупалец начали таять, разбрызгивая бледно-серебристую, похожую на ртуть, жидкость. Мимо меня по палубе протащило Ясо, и я, охваченный ужасом — а что если эта мразь уже всех утащила?! — в прыжке отрубил щупальце. Ясо перекатился через плечо и пропал в тумане.
— Оно по правому борту! — послышался чей-то неузнаваемый вопль. Ему ответила другой голос:
— Кой чёрт, на корме оно!!!
— Огонь! Огня! — закричал кто-то. Рядом со мной мелькнул полукруг огня — факел в чьей-то наносящей удар руке…
…Дико озираясь, я сжимал в руке палаш. Лидка рядом тяжело дышала, то и дело отбрасывая локтем с лица мокрую от пота и тумана прядь волос. «Где оно?! — крикнул по-прежнему неузнаваемый в тумане голос. Ему ответил другой: — Нет, исчезло!»
— С… пасибо, — судорожно, в два приёма, даже не выдохнул, а как-то выикнул я. Лидка посмотрела на меня сумасшедшими глазищами и ничего не ответила. Я перевёл дух и крикнул: — Все целы?! Это Олег! Все целы?!

* * *

— Не знаю я, что это было, — Джек попинал с брезгливой миной студневидную лужицу — в такие превращались все куски неизвестного чудовища. — Никого не утащило — и отлично.
— «Отлично»! — передразнил его Сергей. — Туман-то кругом вон какой! А если сейчас опять явится?!
— А я что могу?! — огрызнулся Джек. — Явится — опять огнём пугать будем, оно огня боится… Как ещё?!
— Тихо, тихо, дети, не ссорьтесь, — усмехнулся я. — Не стоим? Плывём? Туман тоже когда-нибудь кончится, и все живы. Ну и отлично…
…Я нагнал Джека через три шага и, придержав его за плечо, тихо и быстро спросил:
— Кто это был?
— Не знаю, — пожал он плечами. Я приблизил к нему лицо:
— Кто это был ?
— Да не знаю я, — англичанин не пытался освободиться, и у меня крепла уверенность, что он врёт.
— Джек, кто это был?
— Ладно, хорошо, — зло прошептал Джек. — Отпусти плечо… Это Живая Вода.
— Это? — я бросил взгляд в сторону борта. — Я её себе не так представлял.
— Не шути, — оборвал меня англичанин. — Это не из сказки, а если и из сказки, то из очень страшной. Я думал, что мы всё-таки не встретим эту тварь, поэтому молчал.
— Ты знал, что её можно отпугнуть огнём — ты с ней уже встречался? — уточнил я.
— Да, встречался… — неохотно обронил Джек. — Понимаешь, Олег, она не нападает просто так. Это не животное, это… это существо . Его можно вызвать и натравить. Точнее — сделать , вызвать и натравить. В прошлый раз эта тварь напала на нас у самого Кейп Кода.
— Негры? — спросил я.
— Скорее уж — твои друзья из Города Света, — задумчиво возразил Джек. — Тогда я об этом ничего не знал и потерял шесть человек, прежде чем мы случайно обнаружили, что Живая Вода боится огня. Они не хотят, чтобы мы сюда плыли, Олег.
— Они просто развлекаются, Джек, — зло и горько возразил я. — Кто-то взглянул на экран и увидел, как наш корабль вплывает в туман. И решил развлечься. Джек. Всего лишь развлечься.

* * *

— Опять скрипит потёртое седло,
И ветер холодит былую рану…
Куда вас, сударь, к чёрту понесло?!
Неужто вам покой не по карману?!

— распевал Игорь, и ещё с десяток голосов подхватил:

— Пора-пора-порадуемся
На своём веку
Красавице и кубку,
Счастливому клинку!..

— Девкам, пьянке и поножовщине, — весело сказал Олег Крыгин, похлопывая ладонью по фальшборту. Я опустил палаш, отсалютовав Анри и повернул голову вверх, крикнув:
— Ну как?!
— Вижу землю! — крикнула Ингрид.
— Это Делавэр! — ответил Джек, сбегая с кормовой надстройки. Лицо его стало серьёзным ещё когда он подходил ко мне — издалека. — Мы при таком ветре не сможем подняться к устью реки. Придётся ждать.
— Не придётся, — ответил я, убирая палаш. — Спустить паруса! Бросить якорь! Говорить буду!..
… — Мы прибыли к Американскому континенту, — я значительно оглядел расположившихся на палубе, трапах и даже бортах своих ребят и девчонок. — Вы пошли за мной, ничего не спрашивая. Но сейчас я хочу всё объяснить досконально. Я намереваюсь пересечь Америку до Калифорнии. Там нас должен будет ждать «Большой Секрет». И те, кто привёдет его туда… — я помолчал. — Нам нужно будет разделиться, друзья. Здесь. И сейчас…
…Вопреки моим опасениям, мысль о расставании больше чем на год никого особо не испугала, особенно когда Сергей внёс предложение, что «парень и девчонка автоматически считаются за одно» — под общий хохот и весело-возмущённые вопли этих самых девчонок.
— Муж и жена — одна сатана! — выкрикнул Димка и получил по шее от Зорки.
Ясно было, что я иду. Но совершенно неожиданно вести корабль в Калифорнию захотел Вадим — при его-то приступах морской болезни! Я собирался поручить это Джеку и растерянно на него посмотрел, но англичанин совершенно спокойно заявил, что ему всё равно, у кого быть штурманом. Потом — я сказал, что Кольке и его автомату лучше быть там, где меньше людей, а значит, ему надо идти с Вадимом. Колька уныло кивнул — ещё одним сюрпризом оказалось, что Лидка вдруг тихо сказала — ей хочется тоже плыть. Соответственно, пришлось оставить на корабле и Лёньку, а остальных делить жеребьёвкой, в результате которой получилось вот что:

Экипаж "Большого Секрета":  
•Вадим Демидов 
•Ирка Сухоручкина 
•Джек Сойер 
•Колька Гришин 
•Лидка Смагина 
•Лёнька Смагин 
•Радица Милованич 
•Сергей Лукьяненко 
•Вильма Швельде 
•Ясо Сарагис 
•Клео Бальи 
ИТОГО: 11 чел.  

Экспедиция:  
•Олег Верещагин 
•Танька Бурцева 
•Йенс Круммер 
•Видов Земич 
•Линде Скольвен 
•Мило Бранкован 
•Ян Франта 
•Андрей Альхимович 
•Раде Рачацки 
•Зорка Коржич 
•Игорь Басаргин 
•Ингрид Сёген 
•Олег Крыгин 
•Лена Власенкова 
•Сергей Земцов 
•Лена Чередниченко 
•Димка Юрасов 
•Фергюс о'Коннор 
•Анри Пюто 
ИТОГО: 19 чел.  

— Думаю, до настоящих холодов мы успеем добраться до Калифорнии через Амазонский пролив, — Джек протянул мне руку. — Будем ждать вас там.
— Если к концу весны — не следующей, а которая за ней, — пояснил я, — нас вдруг не будет, то больше ждать не нужно.
Я сказал это негромко и спокойно.
— Вы придёте, — так же спокойно и уверенно возразил Джек.
— Ладно, — не стал я больше ничего говорить и пошёл к ребятам, выстроившимся по обе стороны трапа. Трап казался каким-то шлагбаумом, рубежом, разделившим нас на две группы. Но все вели себя бодро, шутили и перебрасывались советами, обещаниями и подначками. За плечами у наших были вещмешки и скатки.
— Мы будем ждать вас на самом севере Калифорнийского Залива! — излишне громко сказал Вадим. Словно корабль уже отплыл, и ему надо было до нас докричаться… Я помедлил — мне очень хотелось пожать ему руку, но Вадим уже первым взбежал на палубу «Большого Секрета», и я — тоже слишком громко — приказал:
— Всё, пошли!
— Подожди, Олег, — попросил Анри, — пусть отчалят…
— Пошли, я говорю, — тоном, не терпящим возражений, повторил я.
Потому что знал: если поступить так, то мы будем стоять на берегу, пока за горизонтом не скроется парус.

Ищи меня сегодня среди морских дорог,
За островами, за большой водою,
За синим перекрёстком двенадцати ветров,
За самой ненаглядною зарёю…

Здесь горы не смыкают снегов седых одежд,
И ветер — лишь неверности порука.
Я здесь построил остров — страну сплошных надежд
С проливами Свиданье и Разлука…

Не присылай мне писем — сама себя пришли,
Не спрашивая тонкого совета.
На нежных побережьях кочующей земли
Который год всё ждут тебя рассветы…

Пока качает полночь усталый материк,
Я солнце собираю на дорогах.
Потом его увозят на флагах корабли,
Сгрузив туман у моего порога.

Туман плывёт над морем, в душе моей дурман,
Всё кажется так просто и не просто.
Держись, моя столица, зелёный океан,
Двенадцать ветров, синий перекрёсток!

Юрий Визбор

РАССКАЗ 18
Гипербореи

Прольётся кровь на камни
И грудь пронзит клинок…
Но мести вскинут знамя
Все те, кто выжить смог!
Вперёд, северяне!
Древняя песня

* * *

Мой друг рисует горы,
Далёкие, как сон,
Зелёные озёра
Да чёрточки лесов.
А рядом шумный город —
Стеной со всех сторон, —
А друг рисует горы,
Далёкие, как сон.

Мой друг — он друг отвесным
Холодным ледникам,
Он друг отважным песням
Да редким маякам.
Он любит горный ветер,
Раздумья до зари,
Он любит горы эти
Товарищам дарить.

И в ясный день, и в горе
Упрямо верит он,
Что есть на свете горы,
Далёкие, как сон…
Мой друг мне тем и дорог,
Что днём и ночью он
Возводит к небу горы,
Далёкие, как сон…

Ада Якушева

Сэнди Кларик не успел уйти из своего лагеря.
Давненько я не видел такого. Расслабился. Очевидно, негры напали под утро и сразу прорвались за частокол — иначе не объяснить было того, что возле обугленных, но не разваленных стен из мощных брёвен в два обхвата не было следов боя, зато внутри, среди разрушенных шалашей, они имелись отчётливо.
Во всяком случае, люди Сэнди не сдались просто так.
Пепелища уже остыли. Бой был дня три, а то и четыре назад, над трупами, разбросанными тут и там, уже крепко поработали звери, а то, что уцелело, начало разлагаться. Андрей, успевший порыскать в окрестностях лагеря вместе с Йенсом, Фергюсом и Димкой, сообщил, что негры ушли на юг.
— Земля обетованная, её мать… — уныло сказал Олег, не стесняясь девчонок. — Приплыли.
— Ну, ничего другого мы и не ожидали встретит, — справедливости ради заметил я. Потом добавил после недолгого молчания: — Надо похоронить, что осталось.
Никто особого энтузиазма не проявил, но и спорить не стал…
…Если честно, меня Америка немного разочаровала. Совершенно не понимаю, почему. Кругом был густющий красивый лес, только-только начавший кое-где светиться осенними цветами, а в остальном — зелёный и весёлый. Наверное, я подсознательно ожидал чего-нибудь «иного». А, если подумать — чего? Та Америка, о которой я подумал, создана её людьми. А их здесь — хрен да малина и им не до прокладки дорог через весь континент…
Надо было держать точно на юго-запад, чтобы до настоящих холодов перевалить Аппалачские горы и зазимовать на их западных склонах. Потом — Великие Американские Равнины и Кордильеры… Впереди были месяцы и месяцы пути — и странно, но мысль о них порождала не ожидание тяжестей и бед, а странно-зовущее чувство, похожее на далёкий, еле слышный звук трубы…
«Дорога растворила меня в себе,» — вспомнил я слова, прочитанные в дневнике Лотара (я иногда доставал его и перечитывал местами, или рассматривал рисунки). Да, это, кажется, так… Если представить себе ситуацию: я вернулся домой, всё как-то утряслось — не знаю, как, да и не важно — я ведь не смогу там жить. Спокойно — не смогу. Неинтересно мне будет. Скучно…
«Зато тут сплошное веселье, — не без иронии подумал я, не переставая внимательно вглядываться в лесные заросли, однообразно-красивые, мимо которых мы шли; именно в этом однообразии могла таиться опасность. — Надо у Вадима спросить, как он думает — похоже это на книжки про Зверобоя?.. Хотя — у Вадима я ничего не спрошу. Я его вообще долго не увижу. Или не увижу вообще .»
— Пора на ночлег устраиваться, — подошёл ко мне Раде, шагавший в головном дозоре. — Там Мило с Видовым хорошую полянку нашли…
— Ну если уж полянку… — вздохнул я, поворачиваясь к Йенсу. — Фергюс с Димкой не подошли? — они ушли — точнее, свернули — на охоту и пока что не появлялись.
— Подойдут, — со спокойным оптимизмом откликнулся немец…
…Полянка, найденная сербами, в самом деле оказалась что надо. Ручеёк протекал неподалёку, и скоро запылал костёр, в центр которого победоносно водрузили здоровенный, похожий на осьминога, смолистый пень — так, что готовить оказалось возможно лишь с краю, подальше от свистящего пламени. Я умиротворённо наблюдал за всем этим, не принимая в разбивке лагеря никакого участия, поэтому первым «засёк» Фергюса и Димку. Они тащили оленя и вещмешок, набитый чем-то так, что горловина не затягивалась.
— О, — заметила Линде, — мы думали, что вас покрадали индейцы.
— Украли, — добродушно заметил Димка, одновременно сбрасывая с левого плеча свою часть жерди для переноски оленя, а с правого — вещмешок, из которого раскатились бурые, в комочках приставшей земли, клубни в пол-кулака размером.
— Ёлки-моталки! — завопил Басс. — Картошка!
— Жаль, Лидка не попробует, она мечтала, — заметил я и невольно громко сглотнул, вызывав общий смех — рот наполнился слюной. — Ну что? Пюре не сделаем, так хоть испечём! Ленка, доставай соль!
— «Ленка, доставай соль»! — заворчала Власенкова, раздёргивая горловину вещмешка. — Ленка, доставай сахар, доставай кофе, доставай то да сё… А о зимовке, между прочим, одна Ленка, похоже и думает. Остальные жрут!
— Первую зиму мы тоже поздно готовиться начали — и ничего, перезимовали, — лениво возразил Олег Крыгин, — ладно тебе, Лен…Здесь и зимы должны быть потеплей, чем у нас…
— Может, кто-нибудь поможет мне с оленем? — в пространство спросил Фергюс, свесив между колен окровавленные руки с финкой.
— Не порть шкуру! — всполошилась Танюшка. — Погоди, я сейчас! Вообще подвинься! — она решительно потеснила ирландца. — Давай вон потроши, а я шкурой займусь…

… — Долой, долой туристов,
Бродяг-авантюристов,

— напевал Басс, —

Представьте, в магазинах не стало ни шиша!
Не стало ни тушёнки,
Ни пшёнки, ни сгущёнки —
Сожрала всё проклятая
Туристская душа…
— Спроси у них про душу, —

— поддержала Танюшка, —

Они тебя задушат,
Спусти на них собаку —
Они её сожрут…

Эх, как мы с Ленкой Рудь и с Кристинкой пели… — она горько улыбнулась. Йенс, выкатывая из пепла картофелину, как-то удивлённо сказал:
— Я сам раньше к вот этому… ну, как бы народному творчеству… я к нему равнодушно относился. Отец большой любитель у меня… был? есть? — он улыбнулся. — Вот и запало кое-что в память. А сейчас здесь жалею, что мало запомнил. Что-то во всём это… такое, — немец вздохнул снова и начал перебрасывать дымящуюся картофелину с ладони на ладонь.
— А мне, если честно, всегда нравились народные песни, — вдруг сказал Раде. — У нас в сёлах их до сих пор часто поют, — он улыбнулся растерянно и признался: — Только я не умею.
— Давайте есть, ребята, — тихо позвала Ленка. — Всё готово.

* * *

Я проснулся рывком, сразу. Было, судя по звёздам, около двух ночи. Рассыписто рдели угли на месте костра. Обострённым чутьём я ощутил — часовые не спят, все на местах. Было прохладно, но не настолько, чтобы проснуться. В чаще похрустывали ветки, потом истерически зарыдал филин, забился, захохотал, как сумасшедший. В просвете древесной кроны черкнули небо сразу несколько звёзд. Мне вспомнился прошлый август, степь за Каспием и вот такие же звездопады… Как там Кристо? Живут ли они всё ещё в нашей карпатской пещере, или ушли куда-нибудь? Жив ли вообще?
Так. А чего это я всё-таки проснулся? Выспался? Нет, кажется, нет. Не от холода тоже… Не от звуков… Ни от чего.
Плохо дело. Откинув одеяло, я сел, подтянул ворот куртки. Нашарив одним движением дагу, сунул её за стяжку штанов и встал.
— Ты куда? — тихо спросила Танюшка.
— Часовых посмотрю, спи, — так же еле слышно выдохнул я. Танюшка, кстати, и не просыпалась. Это так был, контрольный вопрос.
Я подошёл к углям, постоял возле них, полузакрыв глаза и прислушиваясь. Потом двинулся в сторону часовых.
Яна я не нашёл и на несколько секунд впал в обалдение, но меня стукнуло по голове веточкой и, вскинувшись, я обнаружил, что поляк этаким невозмутимым древесным грибом-наростом устроился на широченной ветви точно надо мной.
— Ну и?.. — прошипел я. Поляк ответил:
— Вшистко тыхо естем.
— Можешь не переводить, — отрезал я и свернул в сторону, давая кругаля в те места, где должен был находиться второй часовой.
Бесшумно ступая, я подумал, что там  давно пропорол бы себе босую ногу. А тут не то что пропороть — я сучки и ветки словно бы заранее чувствую… Так, а чем это у нас Видов занимается?
Я остановился, чувствуя себя с одной стороны полным идиотом, а с другой — злясь на серба, который вроде бы не новичок, а вот нате… К нему, оказывается, присоединилась Линде, и она сейчас стояла на четвереньках совершенно голая, ну а остальное… мда. Я довольно нахально отметил, что датчанка в таком ракурсе очень красива, тем более, что ей, судя по всему, как раз «подкатило», и она подгоняла Видова слившимся в одно слово «йейейейейейей!» — сиречь просто «давайдавайдавайдавай!»
Вообще-то надо было уйти. Но я рассердился и собирался врезать Видову как следует, а для этого следовало дождаться окончания. У меня была мысль как следует гаркнуть, но вспомнилось, что Джек рассказывал, как однажды в самый патетический момент парочку вот так напугали, и их самым натуральным образом заклинило. И смех и грех — пришлось их отпаивать тёплой водой…
Я уставился на тёмное кружево крон и постарался отключиться. Кажется, получилось — мимо меня проскользнула на ходу застёгивающая куртку Линде с довольнейшей физиономией сытой кошки. На ходу она повернулась, звучно чмокнула воздух и пропала в кустах.
Я появился перед Видовым, когда серб натягивал штаны лениво-замедленными движениями. Он так и застыл — на одной ноге, другая просунута в штанину.
— Добрая ночь, часовой, — нейтральным тоном сказал я. — Звезды-то какие, а?
— Видел? — быстро спросил он.
— Видел, но не подглядывал, — отрезал я. Серб тихо, угрожающе засопел, но я не дал ему начать шуметь. — Слушай, друже и браче. Я ничего против твоих развлечений не имею. Мы с Танькой тоже валяемся под кустами и не делаем из этого особой тайны. Но только не когда я стою часовым. Ты же не новичок, в конце-то концов! Ну что я тебе прописные истины-то растолковываю?! — с досадой сказал я.
Видов влез в штаны окончательно. Глядя в сторону, отрывисто проговорил оправдывающимся голосом:
— Пришла. Сперва говорили. Потом… — он махнул рукой. — Ну поставь меня ещё на два часа, мои скоро кончаются…
— Угу, — проворчал я, — тебе теперь только ещё как раз два часа стоять… Иди-ка ты спать. А я заступлю на твой остаток. Сколько там тебе? — я вгляделся в циферблат часов. — Минут двадцать. Давай, иди.
— Нет уж, — почти испуганно ответил серб, — я сам, ты что?
— Сам, так сам, — не стал я возражать, ощупью присаживаясь на поваленное дерево. Видов оделся, отступил в тень и стал невидим и неслышим.
Не знаю, почему я не вернулся на своё место, спать. Вроде бы ничего не мешало. Вместо этого я сидел, смотрел в ночную темноту, слушал звуки… Пришёл, сменил серба, Андрей, даже, кажется, меня не заметив…
…Ощущение полёта пришло мгновенно и нестрашно. Наверное, я подсознательно ожидал чего-то такого . Вот только что сидел на поваленном дереве — и вдруг лечу над ночным лесом на какой-то невероятной высоте и со столь же невероятной скоростью. Какие-то огни мелькали внизу — редкие, но много, и я внезапно понял, что вижу континент  не просто с высоты, а откуда-то чуть ли не из космоса! Здесь везде была ночь, только эти огоньки, огоньки… Стоянки, понял я, жалея, что с самого начала не догадался начать считать. Много… Вон там — целая россыпь… Все наши? Нет, наверняка есть и стоянки негров, и тех «наших», которые уже никому не наши… А это что?! От резкого снижения замутило, желудок прыгнул вверх, к горлу…
…Я пришёл в себя от ощущения падения и вцепился обеими руками в дерево, широко распахнув глаза.
— Олег?! — Андрей не удержал вскрика. — Откуда ты, я тебя и не заметил…
— Я тут задремал, — с трудом сказал я, поднимаясь. Ноги дрожали, противно, мелко. — Часовых обходил и задремал. Пойду спать. Счастливо отдежурить…
…Вытерев босые ноги о траву, я тяжело свалился под одеяло. Что же такое я видел? Я попытался заставить себя успокоиться, чтобы поговорить с Арагорном, оказаться в беседке над лесным морем, но вместо этого, словно в сырую чёрную яму, свалился в глухой сон без сновидений и открыл глаза, когда вокруг плавал утренний туман, было сыро и прохладно, а между деревьев за этим туманом просвечивало бледное солнце. На ногах были как обычно Ленка, а с ней — моя Танюшка и Ленка Сергея. Они, тихо переговариваясь, готовили завтрак. За деревьями маячил Йенс, второго часового не было видно. Голова у меня тяжело гудела и болела, как в тот раз, моё единственное похмелье. А главное — давило ощущение, что я так и не вспомнил очень важную вещь.
Сейчас бы с Джеком поговорит… Сергей не врубится… Подойти к Йенсу? Но я тут же оборвал себя. Я их командир и князь, нечего забивать им головы тем, с чем я должен разобраться сам.
Я решительно отбросил одеяло и объявил, потянувшись за сапогами:
— Я встал.
— Какая радость, — равнодушно ответила Ленка Власенкова. — Завтрак не готов, учти.
Я молча отправился к ручью. Метрах в десяти от меня выше по течению пил волк, смеривший меня хладнокровным взглядом.
— Слюней напустишь — убью, — предупредил я, отламывая веточку с ольхи, росшей у воды. Волк презрительно повернулся ко мне толстым, как хорошее полено, хвостом и бесшумно исчез в кустах.
Я задумчиво чистил зубы, улыбался. Полоскал рот, надеясь, что голова пройдёт сама. Чёрта с два. Голова болела, и я обрадовался, когда, вернувшись, увидел, что Ингрид уже на ногах. Я движением бровей отозвал её в сторону:
— Ты решил наконец признаться мне в любви? — не без юмора поинтересовалась она, отходя следом.
— Увы, — развёл я руками. — Ин, у меня голова болит. У тебя ничего нету?
— Спал плохо? — уточнила она.
— Да так… Да, плохо, — честно признался я.
— Я сейчас компресс с полынью сделаю, — пообещала она. — Иди, сядь где-нибудь.
— Ой, компресс… — я скривился. — Буду ходить, как невесть кто… Больше ничего нету?
— Нет, — отрезала она. — И надо тебе поесть чего-нибудь… А насчёт невесть кого — успокойся, я тебе компресс под твою повязку приспособлю. Иди, иди, я сейчас…
…Танюшка тоже обратила внимание на мою явную разбитость и, оторвавшись от приготовления завтрака, присела за моей спиной и начала массировать виски и верх шеи плавными, сильными движениями. Подошла Ингрид и молча занялась компрессом — он довольно приятно пах полынью. Раде, как раз проснувшийся в этот момент, удивлённо сказал:
— Смотрите, как его девчонки обхаживают!
— Заткнись, — вяло попросил я.
— Вот так, — заключила Ингрид. — Через полчасика снимешь. Должно помочь.
— Я сейчас поесть принесу, — вскочила на ноги Танюшка, — сиди, я быстро…
… — Я ночью проснулась, а тебя нет, — Танюшка разложила на коленях остатки вчерашнего ужина — мясо, картошку, из «НЗ» — две полоски копчёной рыбы, кусок ягодного леваша. Передала мне котелок с «чаем». — Ты больше так не уходи… Хотела тебя искать, а тут ты вернулся… Слышишь, не уходи больше так.
— Не уйду, Тань, — пообещал я, если честно, не очень соображая, что обещаю. Есть мне тоже не хотелось, но я начал методично запихивать в себя завтрак. Вот сейчас мне больше хотелось завалиться и поспать часа два! Но лагерь вовсю поднимался, и я обречёно понял, что пора приступать к исполнению княжеских обязанностей.
Никто не задумывался над тем, что жизнь князя — сплошная мука? Каждую минуту приходится принимать какие-то, мелкие и большие, решения. Вот надо выступать. Болит голова. А надо как минимум назначить дозор. При этом держать в уме, кто там шёл в прошлый раз… Впору графики расчерчивать. Да нечем. И не на чем…
Одно хорошо. За этими переживаниями у меня прошла голова.

Отпусти, отпусти меня, горюшко,
Ты пригрей, ты пригрей меня, солнышко,
Ветры буйные, будьте мне братьями,
Моя память — дорогой обратною.

Занесло её время ненастное,
Не пролезть, не пройти — слово на слове.
Солнце село давно, небо — вороном,
Ах ты память моя — туча чёрная.

Ты головушка, не советчик мне.
Кто-то шепчет слова еле слышные.
Не мешай, пустота, дай прислушаться,
Дай мне память свою да ослушаться.

На распутье дорог — влево, вправо ли —
Кем-то камень врыт с двумя гранями.
Отыскал, что мне любо-дорого.
Так спасибо тебе, рука добрая…

Борис Рысев

* * *

Сергей подошёл ко мне часа через три после начала движения, когда мне начало казаться, что впереди — река.
— Впереди — река, — сказал он, отбрасывая с глаз выбившиеся из-под повязки волосы. — И, между прочим, плоты в кустах…
…Димка, улыбаясь, держал в руках мокрый трос.
— Хитрюги! — встретил он нас весёлым возгласом. — Смотри, что придумали! Это не плоты, а паром, только канат притопили, чтобы видно не было.
— Крапивное волокно, — определил я, пропуская меж пальцев толстую грубую верёвку. — Век в воде будет лежать — не сгниёт… — я выпустил верёвку. — Значит, тут кто-то живёт.
— И плоты собраны из лиственницы, — заметил Сергей. — Вечные… Что за река-то?
— Приток Огайо, наверное, — рассеянно сказал я. Сергей заметил:
— Танюшка тебя образовала?
— Посмотрите по берегам, — приказал я, игнорируя выпад и обращаясь к подходившим нашим. — Далеко не расходитесь, держитесь группками… Тань, поди сюда.
— Чего? — она подошла, держа руки на поясе.
— Это приток Огайо? — уточнил я. Танюшка кивнула, вытянула руку:
— Там Аппалачи. Уже рядом, только тут лес мешает увидеть. Перейдём их и выйдем в долину Огайо, а там и до Миссисипи недалеко… Но это уже, наверное, на будущий год?
— На будущий год, — согласился я. — Зазимуем на западных склонах… Ну что там? — это я обратился уже к Йенсу, подошедшему к нам по мелководью.
— Есть люди, — невозмутимо сказал немец. — Пасутся на том берегу, что-то собирают, человек восемь, большинство — девчонки.
— Они на том, плоты на этом… — задумчиво сказал я. — Несвезуха какая-то… Ладно, пошли знакомиться…
…«Человек восемь» оказались ровно восемью. Шесть девчонок, двое мальчишек. Вот только были они не все на том берегу — две девчонки перебрались (наверное, бродом) на отмель посреди реки и бродили там по колено в воде — с мешками за плечами, то и дело нагибаясь.
— Привет! — крикнул я по-английски, заходя в воду тоже по колено (насчёт брода я угадал — мальчишки тут же рванули на отмель, разбрызгивая воду и на бегу выхватывая клинки). Девчонки не слишком испугались — переглянулись, и одна, повыше, ответила:
— Привет, а ты кто?!
— Прохожий, — ответил я, улыбаясь. — Иду с друзьями на экскурсию в Великий Каньон. Это через здешние места?
— Можно и через здешние, — согласилась девчонка. Мальчишки добежали и встали по сторонам «собирательниц». — А друзей у тебя много?
Она говорила с сильным акцентом, тянула слова, будто жвачку, мне даже понимать было трудновато. И отсюда я различал, что одежда у всех украшена частой, красивой, но незнакомой вышивкой. Как у индейцев в книжках… Наверное, и моя одежда показалась им странной, потому что, не дожидаясь моего ответа, девчонка задала новый вопрос:
— Вы из Старого Света?
— Из Старого, — согласился я. — Мне тут плыть, или есть брод?
— Или плотами воспользоваться? — задал свой вопрос Сергей, появляясь рядом со мной.
— О, ещё один! — засмеялась американка. — И плоты наши нашли, шустрые! Брода нет, если хотите переправиться — давайте на плотах!
— Остальные смылись, — тихо сказал Сергей. Я улыбнулся:
— Вижу. Эти нас убалтывают, а остальные рванули к своим. Логичное поведение… Давай-ка переправляй наших.
Сергей отступил в кусты и растаял в них. Я продолжал улыбаться, как дурак на похоронах — и думал, что с американцами драться не хочется. По крайней мере — начинать с драки.

* * *

То ли они специально косили под индейцев, то ли ещё что, но лагерь, в который мы попали, напоминал индейские селения всем — вигвамами и каноэ из берёзовой коры, одеждой обитателей и неуловимым духом. Но внешне его обитатели, конечно (если не считать одежды) не походили на индейцев — рослые, светловолосые, хотя и загорелые, со светлыми глазами парни и девчонки. Их тут было человек тридцать, точнее не определишь, потому что непонятно оставалось, все ли здесь.
— Привет, — коротко сказал, подходя к нам сквозь расступившуюся толпу «аборигенов», неожиданно невысокий парнишка. Меня зовут Колин. Колин Малрой, я тут вождь.
Надо было слышать, как он это сказал. Вежливо, спокойно, почти приветливо… но подчеркнув одним тоном — Я тут вождь . Мне понравилось, хотя соседствовать с этим парнем я не хотел бы. У него на лице написано: прирождённый redneck, как в США называют крутых белых фермеров, презирающих правительство, негров, не дураков подраться и жадных до земли.
— Я Олег, — мне вдруг стало смешно, захотелось поднять правую ладонь и добавить «хау». — Я просто иду со своими людьми зимовать на западные склоны Аппалач. И не собираюсь тут задерживаться.
Кажется. Колин немного смутился. Но особого вида не подал, вместо этого уже вполне дружелюбно предложил:
— Можете переночевать на наших землях. И охотиться. А здесь пока можете встать лагерем.
— Тут ваш постоянный лагерь? — поинтересовался я. Колин помотал головой:
— В общем-то — нет. Через пару недель мы уйдём на юг. Мы там зимуем уже четвёртый год. Этот будет четвёртый, — уточнил он.
— А вы были за Аппалачами? — спросил я.
— Были, и не раз, — сказал Колин. — Я потом расскажу, где вам лучше всего перевалить через горы.
— Им надо быть осторожными, — вмешался широколицый парнишка, длинные волосы которого были завязаны в хвост, переплетённый кожаным ремнём. — Там Вендихо. Вакатанка.
— Нет никакого Вендихо, — отмахнулся Колин. — Пусть лучше остерегаются негров.

* * *

— Есть новости, — Йенс, перепрыгнув поваленную лесину, остановился рядом со мной, покачиваясь с пятки на носок.
— Говори, — я рассматривал, как в небольшом водоворотике крутится кусочек коры.
— Я тут поговорил с ребятами, — Йенс уселся рядом, переплёл пальцы между колен. — Прошлым летом у них в охотничьей экспедиции за Аппалачи погибли три человека из четырёх. Вернулся только Берт. Этот тот, с хвостом. Вернулся в полной невменухе, долго болел и утверждает до сих пор, что на них напал злой дух Вендихо-Вакатанка. Ему не верят.
— Не понял, — насторожился я. — Это что, они нас той самой дорогой, которая та партия ходила…
— Нет-нет, — Йенс покачал головой. — Как раз всё наоборот — другим перевалом. У меня такое ощущение, что этот самый Колин в Вендихо как раз верит, но делает вид, что ничего такого и не происходило. Людей и нервы бережёт. Не из романтиков он.
— Йенс, — вдруг сказал я, — а ты замечаешь, что тут почти нет тех, кто, став взрослыми, правит там ?
— Я думал об этом, — уклончиво ответил немец.
— Не значит ли это, что нами там  правят не те, кто нужно?
— А может быть, наоборот, — немец усмехнулся, — сюда попадают только неудачники? Или вообще нет никакой закономерности?.. Так как с Вендихо?
— Да как-как, — я плеснул ногой по воде, — пойдём и посмотрим. Мы-то как раз эти. Романтики.

Вот вам весёлый декабрь —
Из огоньков витрин,
Из проводов и камня,
Из гололёда шин,
Из опозданий девочек,
Из огорчений мам,
Неровных тетрадных клеточек,
Не выспавшихся по утрам…

Если я правильно помню,
И моя память не спит с другим —
Авторство этого мира
Принадлежит им.
Они ни во что не верят
И никогда не плачут —
Бог, открывающий двери
И Ангел, приносящий удачу!

Вон она ждёт, волнуясь.
Вот закипает чай.
Я на перекрёстках улиц
Меня выходи, встречай!
Мне бы антиударное сердце,
Мне бы солнцезащитный взгляд,
Мне бы ключик от этой дверцы,
В ампуле быстрый яд!

Похоже, забили на всё
Капитаны небесных сфер…
Курят в открытую форточку
И дурной подают пример…
И ни в кого не верят
И никогда не плачут —
Бог, открывающий двери
И Ангел, приносящий удачу!

Вот вам заветная тайна.
Вот отчего и зачем
Из городов случайных мы не случайны здесь всем.
Время неведомой силой
Крутит с лёгкостью стрелки лет —
И с лёгкостью невыразимой
Опускается снег в снег…

Промокшие в этом снеге,
Но довольные собой,
Незамеченные никем,
Возвращаются они домой —
И ни в кого не верят
И никогда не плачут —
Бог, открывающий двери
И Ангел, приносящий удачу…

«Високосный Год»

* * *

— Уезжаю на войну
В горную Абхазию
И поэтому сейчас
На тебя залазию…

— бухтел Сергей. И снова, снова, снова. Я наконец не выдержал:
— Что за ерунду ты поёшь?!
— От Кольки слышал, — не смутился Сергей. — Интересно, как они там?
— Хорошо, — слегка раздражённо ответил я, останавливаясь и переводя дух. Мы карабкались в горы по тропинкам уже три часа.
Американцы нас проводили, находясь в слегка пришибленном состоянии. Они не отговаривали, но явно считали, что нам хана, и я мысленно согласился с Йенсом: в неведомого Вакатанку-Вендихо американцы все верили . Только делали вид, что не верят, потому что так спокойнее. А это наводило на грустные мысли. Трусами американцы, конечно, не были. Так что же такое страшное таилось за перевалом, которому мы сейчас шли, отчего они об этом предпочитали просто не говорить?
Впрочем, никто из наших даже не подумал внести предложение идти тем же путём, который сначала нам предложили хозяева…
…А с этим Бертом я всё-таки поговорил по душам, нас Йенс свёл. Тем же вечером. Американец пришёл неохотно… и охотно. Я не оговорился, именно как-то неохотно-охотно, иначе не скажешь.
— Рассказывай, — предложил я без предисловий. Йенс отступил куда-то в сторону и слился с вечерней тенью.
Американец подошёл ближе и прислонился к дубу лопатками. Покусал губы…
…Их было четверо. Он, Берт — старший. Джесс и Макс тоже были американцами, Джанни — итальянец (я не очень понял, зачем они попёрлись на охоту за Аппалачи — что там, олени не такие, как на побережье? И у меня создалось впечатление, что это была просто разведка с некими непонятные мне целями, но это ничего не меняло — в конце концов, я сам десятки раз посылал подобным образом своих…) Раньше в тех местах они не бывали, но не особо волновались — таких мест на свете, в конце концов, немало. Джанни, натура впечатлительная. Впрочем в первый же день начал утверждать, что ему не по себе. Но первые несколько дней прошли абсолютно спокойно — если не считать того, что в окрестностях (а они были богатыми и красивыми) в разгар лета не было ни единого отряда. И не было негров (я отметил, что Берт упирает на последний факт, и отметил ещё, что, пожалуй, искали они именно негров). А на пятые сутки пропал Макс, и в этом было несколько странностей. Во-первых, Макс был не из тех, кого можно украсть или даже убить без шума — совершенно бесстрашный, умелый и сильный боец. Во-вторых, Макс пропал именно странно — под утро вышел «по делам» из-под навеса и не вернулся. В третьих, когда товарищи начали обшаривать окрестности, то не смогли установить даже просто где  пропал Макс. Исчез, и всё. Джанни внезапно впал в истерику и потребовал немедленного возвращения на восток, мотивируя это неясными пронзительными воплями и хаотичными телодвижениями. Джесс, который был хорошим другом Макса, порывался вновь бегать искать его. Берт думал, он недаром был старшим группы. Наиболее логичным вариантом были бы опять-таки негры, но что-то не связывалось. А решить что-то более внятно Берт не смог, потому что буквально через полчаса после этого разговора, среди бела дня, на них напали. Американец не мог последовательно и логично рассказать, кто именно это был, и дело тут явно не в страхе. Он просто не понял, что и как произошло. Не было разных там слюнявых пастей, воя, жутких монстров… Из леса вышел Макс — весело улыбался и махал рукой. Все радостно вскочили, бросились навстречу вернувшемуся другу… и почти тут же Джесса и Джанни, оказавшихся впереди, охватило белое пламя, похожее на вспышку магния. Они не успели ни закричать, ни остановиться — только остались на траве выжженные круги. А «Макс» двинулся к Берту. Неизвестно по какому наитию мальчишка — он совершенно ни о чём не думал, мозги отказали — схватил из костра, сжигая руки, полыхающую головню и в один мах начертил вокруг себя линию. Круг. И «Макс» его… потерял . Прошёл мимо, скрылся в чаще, а Берт тут же рванул бегом на восток и до темноты не останавливался, нёсся, хотя больше всего желал упасть…

Много в Англии проклятых мест,
Много дремучих чащ.
Здесь не помогут верный лук
И зелёный плащ.
Тёмные силы только и ждут,
Ищут удобный час.
Стоит поддаться — они придут
И разорвут нас.

Английская баллада XIII века. (отрывок)

* * *

— Олег! — и резкий свист, как умел свистеть только Сергей. Я перестал созерцать тропу, по которой подтягивался остальной отряд и, повернувшись, увидел, что Сергей — а вместе с ним Игорь и Ингрид, шедшие в передовом патруле — стоят на гребне, возле мощного дуба, который странно обрамлён у корней каменными плитами, выстроившимися кольцом. Сергей снова свистнул: — Олег!
— Иду! — сердито рявкнул я, ускоряя шаг. — Что там у тебя?!
— Смотри, — Сергей свёл светлые брови, — что тут.
— Это руны, — Басс провёл ладонью по камню. — Да, Олег?
— Угу, — буркнул я, рассматривая камень, обращённый к тропинке. Я видел руны только в книгах Иванова про викингов, а ещё про них мельком упоминали некоторые из ребят, в том числе — Джек. Для меня это были просто странные значки, и я удивлённо созерцал белые штрихи, глубоко врезанные в серо-серебристый гранит. На самом верху была высечена всего одна руна, ниже — цепочка из них.
Через какое-то время у камня собрались все наши. Я огляделся, кивнул Йенсу:
— Это ведь и правда руны? Можешь прочесть?
— Могу попробовать, — немец подошёл вплотную, чуть наклонился. Фергюс нетерпеливо спросил его:
— Ну, что там, наверху, написано?
— Ничего не написано, — мальком ответил Йенс. — Это, наверху, не руна, а рунная лигатура. Пожелание удачи… И вообще рунами редко писали. Ими обозначали . Это поздний, английский вариант. Думаю, надпись сделана не позже XII века, после этого рунами уже не пользовались… Так. Первая — зорн , рядом с ней — перевёрнутая кен , вместе — близость опасности. Дальше — нид , враждебное внешнее окружение. И последняя — беорк , возможность обмана внешним спокойствием. А тут — повторение всего этого. С обеих сторон. Куда ни кинь , как говорят русские. Странно, что об этих рунах нам не сказали американцы.
— Не заметили или не обратили внимания, — сказала Зорка. — Они, если честно, не произвели на меня впечатления развитых ребят. Наши, из Старого Света, умнее намного… Йенс, ты говоришь, что это писали англичане?
— Тогда ещё скорей англосаксы, — поправил немец, выпрямляясь. — Ну что, недвусмысленное предупреждение.
— Я никого не зову с собой против его воли, — заметил я. — Но сам не сверну. Мне хочется написать на той стороне долины что-нибудь сугубо героическое типа «проверено, мин нет!» Желающие могут идти со мной. Нежелающие — могут идти в обход через скалы, встретимся на той стороне.
Ответом мне было спокойно-презрительное молчание.

* * *

Больше всего меня поразило то, что я был не один. Кажется, остальные меня тоже не ожидали увидеть. Во всяком случае Басс смотрел на меня с искренним изумлением. Во взгляде Йенса была просто задумчивость. Танюшка радостно улыбнулась, а Зорка церемонно наклонила голову:
— Ты тоже здесь, князь…
— Вот это да! — вырвалось у меня. — Вы… здесь?!
Я знал, конечно, что видения  — это не сны, в которых мы можем увидеть кого и что угодно. Поэтому моё удивление было особенно сильным. Я даже засомневался — может быть, это всё-таки сон?
— Мы  здесь, — сказал Йенс. — И давайте не удивляться тому, что видим. Смотрите, нас ждут…
…Из пяти присутствующих я не смог узнать только одну — диковатого вида смуглую синеглазую девушку в овчинной безрукавке, за широким вышитым поясом у которой торчали пара выложенных серебром пистолетов и турецкий ятаган. Они с Зоркой улыбнулись друг другу одинаковыми гордыми улыбками, и я подумал, что это, наверное, сербская юначка, героиня легенд и песен… а может, образ, целиком созданный фантазией Зорки. Девушка сидела на балюстраде, прямо над пропастью, скрестив ноги.
Арагорн тоже сидел на своём обычном месте и в обычной позе. Но рядом с ним, поставив одну ногу на скамью и опираясь на колено локтем, стоял белокурый молодой атлет с лицом, словно вырубленным из гранита, но в то же время красивым и юным, на котором горели ярко-синие глаза. Одетый в кожу и мех, он из всего оружия имел только крылатый шлем на светлых волосах и длинный тяжёлый меч с простой рукоятью — на поясе. «Зигфрид, советник  Йенса,» — понял я. Привалившись к одной из угловых колонн, на нас весело смотрел русокудрый плечистый молодец в белоснежной рубахе с вышитым воротом, падающий с одного плеча алый плащ оттопыривал меч, на другом боку висели гусли. Сперва мне показалось, что я вижу артиста Столярова, но потом я сообразил, что это не Столяров, конечно, а Садко, которого Столяров играл в старом кино — и, как ни странно, это советник  Басса. И наконец, сидела отдельно ото всех на скамье, широко расставив ноги и положив ладони в латных перчатках на размашистую крестовину меча, одетая в поддоспешную кожу девушка с коротко и неровно подстриженными каштановыми волосами и пристальным, неприятным даже взглядом светло-серых глаз.

«Барабана тугой удар
Будит утренние туманы,

— вспомнил я, —

Это скачет Жанна а'Арк
К осаждённом Орлеану…»

— и, изумлённо посмотрев в сторону Танюшки, наткнулся на её улыбку и кивок. Несколько секунд я уважительно-удивлённо смотрел на свою девчонку…
— Чем вызвана эта коллективная встреча? — поинтересовался Йенс, поднимая руку вверх в ответ на приветствие Зигфрида.
— Вы вступаете на опасный путь, — сказал Арагорн.
— На путь великого подвига, — возразил Зигфрид.
— Почему ты решил идти через эту долину? — довольно резко спросил Арагорн, не обратив внимания на эту реплику и глядя мне прямо в лицо. Вопрос как всегда помог мне самому разобраться в своих желаниях:
— Я хочу приключений, король. Хочу, чтобы о нас пели: «Вот, они прошли долину, где жил Вендихо — и тот отступил перед ними!»
— Это их orlogs, — сказал Зигфрид, — их судьба. Они не могут иначе, и это хорошо.
— А вы знаете, что есть Вендихо? — спросила Святая Жанна. Я заметил, что советники  говорят обо всех, но обращаются прямо только к своим подопечным.
— Он что ? — Танюшка быстро облизнула губы. — Он не кто ?
— Нет, — усмехнулся Садко. — Вендихо — вся эта долина, и у него много лиц. Даже ваши  лица есть среди них. А есть и такие, в которые лучше не глядеть вовсе, чтобы сохранить рассудок.
— Они не повернут, к чему уговаривать? — пожала плечами юначка, вновь улыбнувшись Зорке. — Пусть идут. За славой и честью.
— Кто-нибудь проходил эту долину? — тихо спросил Басс, до сих пор молчавший.
— Проходили, — кивнул Садко. — Но это было давно. Очень давно. Когда люди даже ваших лет гнули волей стальные столбы, вышибали ворота городов своим именем и рвали цепи на куски приказом…
— Они шли с запада на восток, — сказала Жанна. — Вы видели оставленный ими камень.
— Ого, — сказал я. — А с тех пор больше никто не пробовал?
— Пробовали, — кивнул Арагорн. — Они погибли.
— Неплохо, — заметил Йенс.
— Всегда можно повернуть, — сказал Арагорн. — Только потом не стоит корить себя за то, что отступил.
— Король, — напрямую спросил я. — ты советуешь мне идти? И вести за собой остальных?
— Ты говорил о приключениях, — напомнил Арагорн. — Хотя я никогда не был сторонником приключений ради приключений.
— Да ему просто хочется делать всё назло, — вдруг сказал Йенс. Я повернулся к нему — немец нахально улыбался, а Зигфрид кивал головой в крылатом шлеме. — Что нельзя, то и можно. Куда не надо, туда и нужно. Где никто не ходит, там и пойдём. Хорошая, между прочим, жизненная философия.
— В целом — это правда, — признался я. — Примерно такой философией я и руководствуюсь.
Арагорн засмеялся — я даже вздрогнул, никогда раньше такого не слышал — и уставился на него изумлённо, потому что это был настоящий весёлый смех.

Гори, моя душа.
Пускай огонь сжигает
Мосты ко временам,
Где жил, собой греша.
Пока светла моя звезда, и воздуха хватает,
И разум злом не помрачён, гори, моя душа!

Пока ещё любить
И жить хватает страсти
И драться до конца,
Собой не дорожа,
Пока свободен мой язык и страху не подвластен,
Пока надежда в сердце есть, — гори, моя душа!

Когда же боль и тьма
Тоску поселят в сердце,
И ночь падёт на мир,
Безумием страшна,
Спаси меня от этих бед, пускай ценою смерти…
Да не погаснет твой огонь! Гори, моя душа!

Так дай нам бог понять
На нашей страшной тризне,
Что всё, в чём нет огня,
Не стоит ни гроша.
Нет родины иной, чем жизнь, —
но свет твой выше жизни.
Веди меня на свой огонь! Гори, моя душа!

Михаил Володин

* * *

Андрей
Йенс Олег (я)
Олег Танька и Лена Игорь
Фергюс Лена и Зорка Димка
Видов Ингрид и Линде Мило
Сергей Анри
Ян и Раде
Примерно таким порядком мы и двигались с самого утра, с того момента, как спустились в долину. Я строго-настрого запретил кому-либо отходить в сторону дальше видимости. Прежде чем спуститься, мы довольно долго готовились — чисто морально в основном, но не только. Мы внимательно разглядывали долину, насколько хватало глаз.
Ничего необычного не было видно, если исключить то, что в этих местах — явно благодатных! — нигде не поднималось ни дымка. Вообще не было видно признаков человеческого присутствия.
Я ещё раз спросил всех, не скрывая ничего в плане опасности, нет ли желающих «пойти другим путём». И испытал гордость за то, что ко мне прибились такие кретины…
…Надо сказать — пока что неведомый Вендихо никак себя не проявлял. Было тепло, но дул довольно сильный ветер (с деревьев то тут, то там уже летели листья), а на солнце время от времени набегали раздёрганные клочья облаков. Зверья тут было полно, мы то и дело пересекали хорошо натоптанные тропинки, слышали, а то и видели животных и птиц.
Как писал Гайдар в «Мальчише-Кибальчише»: «И всё бы хорошо, да что-то нехорошо.» я видел, что многим из наших не по себе. И сам понял, что имел в виду Джанни, когда впадал в истерику. Меня давило .
Давило , и всё тут. И это было не ощущение отталкивания, которое я испытывал в некоторых местах, в которых побывал — словно тебя тут не хотят ; есть такие места, чужие человеку, чаще всего — морское побережье или горные плато. Нет. Нас тут явно хотели .
Что-то подобное, наверное, испытывает животное, ощущающее присутствие охотника, но не видящее его. За нами наблюдали — жадно и оценивающе. И взгляд был осмысленный, а главное — повсеместный . Ниоткуда — и отовсюду.
Всё-таки этот мир надо кое за что благословить. Он «заморозил» в нас способности подростков, исчезающие с возрастом — в частности, интуитивное ощущение опасности, молниеносную реакцию, бесстрашие. И одновременно наделил опытом, вещью бесценной. Так вот. Не негры за нами следили. И не люди. И вообще…
Под «и вообще» начались чудеса. Андрей остановился, вскидывая левую руку, а правой молниеносно обнажив свою валлонку. Но он мог бы и не сигналить, потому что трудно было не увидеть то, что предстало нашим глазам.
Точно перпендикулярно к нашему курсу шла группа ребят. Очень похожих на нас (в том смысле, что похожи вообще-то все, прожившие здесь определённое время), но вооружённых как бы «потяжелее» — со щитами, многие в шлемах, кое-кто с копьями, некоторые — в чешуйчатых панцирях. Двигались они быстро, привычно-ходко и бесшумно.
Совсем  бесшумно.
Я наблюдал за этим шествием, а в голове вертелась почему-то похабная песенка из школьного фольклора:

А я с дерева упал
И на девочку попал…
Мы покатились под кусты,
Она сама сняла штаны.
Она смотрела в небеса,
А я ей делал чудеса…

«Чудеса… чудеса… чудеса…» — заевшей пластинкой заскрипело последнее слово, когда один из парней обернулся в нашу сторону, и я встретился взглядом с его глазами, светло-серыми и широко расставленными.
Он меня не видел. Отвернулся и зашагал дальше в этой странной процессии.
— У них ни у кого нет тени, — сказал напряжённо Йенс. Мы оставались на месте, словно не в силах пересечь ту невидимую черту, по которой они шли, пока странный отряд не скрылся за деревьями, двигаясь всё так же размеренно, бесшумно и уверенно.
— Пошли, Андрей, — окликнул я Альхимовича. Он обернулся, посмотрел на меня, сглотнул — и зашагал вперёд.
Ничего не случилось…
… — Олег, — мы с Йенсом шли в центре ромба, а Танька и Ленка Власенкова на время заменили нас в охранении, — ты понял, кто это был?
— Понял, не дурак — дурак бы не понял, — пробурчал я. — Те, кто погиб тут когда-то.
— Дурак, — искренне заметил Йенс. — Наоборот — те, кто смог пройти эти места. Вендихо сравнивает  нас с теми.
— С чего ты взял? — спросил я. Йенс вздохнул так, что мне захотелось дать ему по шее:
— «Тир», — палец Йенса описал в воздухе «наконечник стрелы».
. — У них на щитах была руна «тир», или «тиваз», не знаю, но скорее «тир», если это англосаксы, — и он прочёл: —

Тир — звезда,
веру крепит в атлингах,
не собьётся с пути,
туман в пути
ему не помеха…

…К вечеру мы вышли на берег тихого лесного озера.

* * *

Обычно я ставил на двухчасовые ночные дежурства по два человека и считал это более чем достаточным. Нормальным было и то, что часовые старались замаскироваться и не привлекать к себе внимания. Но на этот раз я изменил своей привычке — опасностью были не негры. Мы ещё засветло натаскали на поляну у речного берега огромное количество хвороста и сушняка (ходили по четверо!), из которого выложили огненное кольцо. На те же двухчасовые смены я назначил снова четвёрки, приказав ни в коем случае не покидать круга.
Как только стемнело — начались мелкие и гадкие чудеса. Ощущение взгляда  стало неотрывным и физически тяжёлым. По кустам вокруг ярко горящего огня крались отчётливые звуки. Из темноты протягивались сами собой ветви деревьев. Кто-то тяжело перепрыгивал с одного ствола на другой. Вода у озёрного берега шептала вкрадчиво и затягивающе. Что-то плескалось там.
Мы поели и стали укладываться — никто не рвался петь, сыграть в шашки или шахматы, просто посидеть и поговорить, хотя вроде и устали не очень. Ложились головами к огню, ногами наружу — такой «звездой». В первой смене стояли (было десять часов) Йенс, Видов, Димка и Фергюс. И я ещё какое-то время бродил по лагерю, стараясь не вглядываться в темноту и дёргая часовых без нужды, пока Йенс не сказал почти весело:
— Да ложись ты, князь. Тебе меньше чем через четыре часа вставать.
Я не признался ему, что боюсь ложиться, но вздохнул и отправился к Танюшке. Она уже спала, кстати — лёг и я, не разуваясь, просто накрывшись плащом и крепко зажмурив глаза. Я был уверен, что, если открою их, то увижу за линией огня нечто непередаваемо страшное.
Странно, но уснул я мгновенно и спал без сновидений, пока не проснулся от какого-то внутреннего толчка. Костёр в центре горел, кольцо тоже полыхало. Поднеся к глазам руку с часами (переставлять их по часовым поясам я уже давно бросил, но заводил регулярно, и они исправно отмеряли время), убедился, что проспал больше трёх часов, до смены ещё двадцать минут, а спать не хочется.
Я сел, потом встал, оглядываясь. Андрей неподалёку подбрасывал в костёр хворост. Ян и Мило мерили шагами внутренний круг, а Раде стоял у дальней его границы, напряжённо вглядываясь в темноту, и я подошёл к нему. Он оглянулся.
— Чего встал?
— Ну, что там? — вполголоса поинтересовался я, не отвечая на вопрос.
— Мерзость разная чудится, — признался он. — Такая, что волосы дыбом… Остальные говорят, что тоже.
— Не всматривайтесь, — резко и громко буркнул я, отворачивая его за плечо; размытая чёрная тень отдёрнулась от огненного круга в двух-трёх метрах от нас. — Вот сволочь!
— Князь, — Раде серьёзно смотрел на меня глазами, отражающими языки пламени, — ты встречался когда-нибудь с нечистью? В смысле — там?
— Никогда, — решительно ответил я. — А ты что, встречался?
Раде вздохнул:
— Вы, русские, совсем европейцы… А у нас до чёрта такого, о чём вслух не говорят. Мы жили в Скопье, отец нас всегда возил отдыхать в Италию, но пару раз не мог, дела были, и мы жили у прабабки, в селе на границе с Косово. Ей уже за сто, прабабке. Она нас после темноты даже из дома не выпускала, потому что говорила, что у околицы бродят вурдалаки.
— Кончай… — я передёрнул плечами. Раде моргнул, улыбнулся и продолжал:
— Вот… А во второй раз — мне было двенадцать — я ночью спёр у неё ключ, открыл дверь и вышел. Страшно было — не передать, но и тянуло… Там до околицы рукой подать было. Ночь лунная… Вот, помню, я иду и уговариваю себя, что всё это сказки, никаких вурдалаков не бывает… Пыль блестит, как серебро, никого нет, в домах — ни огонька, но видно всё равно неплохо, — Раде вдруг нервно засмеялся и продолжал: — Короче, я едва успел добежать до дому. А ключ потерял. ОН  до утра стоял прямо у у открытой двери и просил впустить, а я сидел у порога и трясся — чтобы дверь закрыть, нужно было руку наружу протянуть. Я даже что обдулся, заметил только утром, когда он ушёл. Прабабке я, кстати, всё рассказал. Так вот, ты не поверишь. Сельский шериф меня расспросил и сам пошёл на кладбище — я потом там был и видел, как он — в форме, при оружии! — загонял в одну могилу осиновый кол.
— Прекрати, страшно же! — сердито и откровенно сказал я. Раде хлопнул меня по плечу:
— А я думал, что ты только высоты и пауков боишься!
— Не только, — отрезал я. — Ещё я боюсь за всех вас. По обязанности.
— По обязанности? — не без яда уточнил Раде. Вода в озере заплескалась так, словно кто-то вылезал на берег; я похолодел и на вопрос Раде не ответил, а вместо этого спокойно сказал:
— Поднимай мою смену. Пора…
…В свою смену я взял Сергея, Басса и Олега Крыгина. Ребята быстро привели себя в порядок, и мы разошлись по периметру, подбрасывая хворост. Мы не разговаривали и не присаживались, но именно с этими парнями я чувствовал себя необычайно надёжно . И это было странно. Йенс и Джек были умней моих старых друзей. Фергюс, Видов, Раде — да и многие другие — умели лучше фехтовать. И не то чтобы я держался со «старичками» как-то особо близко.
Но вот поди ж ты… Мне вспомнился дневник Лотара. Как он писал про своих старых друзей, которых осталось мало, которые замешались в массе ребят и девчонок, ничем не худших, чем они… и всё-таки остались его старыми друзьями. Кажется, ребята мои ощущали то же самое, потому что Олег вдруг сказал:
— Интересно, как там Вадим?
— Через энное количество месяцев узнаем, — откликнулся Басс.
— Смотрите внимательно, — окликнул я их. Басс отдал честь. Я усмехнулся и неспешно зашагал вдоль огня, стараясь заставлять себя смотреть под ноги, не коситься в темноту. Следом за мною крался по кустам многолапый шорох, сопровождавшийся странным похрюкивающим звуком. — Сгинь, гадина… — процедил я против своей воли, косясь в ту сторону. В кустах захихикали, завозились, зашептали на несколько голосов: «Сгинь, сгинь, сгинь…» Я зашагал дальше, стараясь держать в поле зрения Сергея, шедшего мне навстречу и не прислушиваться к шёпоту, оставшемуся за спиной.
Мы поравнялись друг с другом, обменялись — низачем, для бодрости — кивками и уже почти совсем разошлись, когда до моего слуха донёсся (на самой его грани!) далёкий, но отчаянный крик. Я оглянулся и по настороженному лицу Сергея понял: он тоже слышал. Но всё-таки спросил:
— Слышал?
— Слышал, — коротко ответил мой друг. В этот момент крик повторился — более отчётливо. Кто-то кричал по-французски: «Помогите, ради бога!» — Опять… Что делать, Олег?
— Да ничего, — отозвался я, — это ловушка, ясно же…
Крик раздался в третий раз, примерно на том же расстоянии. В нём звучали отчаянье и ужас.
— Это километрах в двух, на берегу озера, — Сергей вгляделся в темноту. — Недалеко…
— Никого там нет, — отрезал я. Заорали снова. — Сам подумай — ну кто там может так орать, долго и вдохновенно? Бежит и орёт? Сидит на дереве и орёт? И кого он на помощь зовёт?
— Да, правда… — Сергей почесал висок. — Точно… Всё равно на нервы действует… Ладно, разошлись.
Мы вновь зашагали в разные стороны. В темноте по-прежнему разносились крики о помощи, но я уже и сам понял — никто там на помощь звать не станет. Крики больше не напрягали, просто раздражали, а человеческого в них оставалось всё меньше и меньше. Словно магнитофон тянул ленту, а по временам наоборот — «убыстрялся». Очевидно, Вендихо это понял, потому что вопли наконец стихли, как оборвало.
Интересно, чьим  голосом кричал он по-французски? Кто был (или кто была?.. Не поймёшь по голосу…) этот француз, погибший здесь? Я подбросил в нескольких местах хвороста в костёр, зевнул. Зевок вышел нервным, каким-то собачьим.
— Олег! — окликнули меня. Оклик раздался спереди, из-за цепочки костров, и голос был знакомым; я не успел задуматься — чьим, потому что оклик повторился: — Олег! Поди сюда!
Блин! Я выругался мысленно. Кто-то всё-таки вылез за ограждение! Не иначе как этого кого-то заела стыдливость, и он решил помочиться в темноте! Ведь говорил же, предупреждал, требовал! Надо идти, вытаскивать — куда кто там влетел? Рядом совсем кричат, минута туда, минута обратно — быстро обернусь…
Так. Стоп. А куда это я?! 
Этот вопрос я задал себе, уже примериваясь к прыжку через костёр. Помотал головой, рукой потёр лицо. Оглянувшись через плечо, я внимательно пересчитал всех наших. Конечно же, все были на месте!
В чаще раздался пронзительный, жуткий вой, бешено захрустели кусты — через них кто-то ломился, прямиком ко мне, явно намереваясь пробить костёр. Я шарахнулся назад, выхватывая оружие… но всколыхнувшая лес волна резко улеглась.
— Выходите, — раздался глухой, вездесущий голос, на этот раз говоривший по-русски. — Выходите сюда, хватит играть со мной. Всё равно вам не уйти теперь из долины, я получу вас всех, так облегчите свою гибель сами, придите ко мне!
— Иди сюда сам! — крикнул Сергей. — Что, обжечься боишься?!
— Не говори с ним! — рявкнул Басс. — Не обращайте внимания вообще!
Кое-кто из наших, похоже, проснулся, но явно не воспринял происходящее — повозился и удрых снова. Голос умолк, вместо него начали раскачиваться деревья. Сперва слегка, потом — всё сильней и сильней, пока шум ветвей не слился в страшный рёв, теперь уже перебудивший всех. Ребята и девчонки вскакивали, хватаясь за оружие и озираясь. Я, перекрикивая гвалт, заорал:
— Всё нормально! Просто под утро хозяин долины решил повеселиться как следует! Ложитесь! Ложитесь, спите, всё хорошо!
Шум, кстати, улёгся почти тут же. Наши укладывались дольше, но в конце концов затихли и они. Мы снова возобновили своё движение по кругу. Шорохи и треск по-прежнему преследовали нас, их сопровождал тихий, уходивший в неслышимость, вой, от которого начинало ломить виски, а в затылок отдавалась резкая боль. В какой-то момент я заметил, как Олег собирается перебираться через огонь, но Басс дёрнул его обратно. Крыгин дико посмотрел вокруг, признался:
— Вот ведь… Почудилось — Ленка оттуда зовёт.
— Вон твоя Ленка спит! — Басс потряс его за плечи. Олег улыбнулся:
— Вижу, вижу, я в порядке… Вот ведь гадина! Чуть не выманил… Слышишь, ты, сука?! — заорал он в темноту. — Я тебе…
— Заткнись! — прошипел я. — Всё! Тихо! Работаем дальше!
Вендихо не унимался. Очевидно, он чувствовал, что скоро рассвет (стоп, а ведь на американский отряд он днём навалился — надо не забывать…) — и решил нас донять. Из леса выходили слепые олени, двигавшиеся, как манекены, на прямых ногах. От них веяло запахом гниения, между задних копыт волочились чёрные, спутанные клубки внутренностей. Этой нечисти собралось целое стадо. Смотреть на них было тягостно, не страшно, а отвратно до тошноты. Кончилось тем, что Сергей начал швырять в них головёшками и разогнал. Вместо этого начался вокруг мяв, рёв и вой, кто-то шарахался с дерева на дерево и даже пролетал над поляной, над костром, заставляя пригибаться. Но где-то далеко за озером медленно начинала разгораться полоска зари — и вакханалия вокруг костра пошла на спад. Но, прежде чем она прекратилась окончательно, произошло ещё кое-что.
Я как раз раскочегаривал пригасший в одном месте костёр, когда ощущение взгляда стало непереносимым, и я, вскинувшись, схватился за наган. Прямо за пламенем высилась тёмная фигура — точнее я не мог ничего рассмотреть, взгляд как-то странно соскальзывал  с неё, как вода с промасленной ткани, и только два светящихся мертвенно-зелёным светом диска висели перед моим лицом.
Это только начало , услышал я у себя в голове.

* * *

Утром был мороз, и немаленький. Стало ясно, что наступила осень. Воздух меж деревьев стоял (именно стоял ) тихий и прозрачный, как стекло. Висела белёсая паутина. Конечно, можно было не сомневаться, что день вновь будет тёплым, но так же несомненно было и то, что накатывает зима. Может быть, не такая суровая, как в старушке Европе, но — зима.
Я не выспался, хотя после смены смог достаточно спокойно поспать ещё два часа. Вообще, если честно, все приключения, пока их переживаешь — это смертный страх или столь же смертная скука (вроде бесконечных пеших переходов). Но во-первых, как ни странно, потом вспоминаются только немногочисленные, но по-настоящему яркие моменты. А во-вторых — без этих приключений адреналин в кровь перестаёт поступать совершенно. Растительное существование…

— Раз пошли на дело —
Выпить захотелось…

— бурчал Игорь, затягивая ремни сапог. — Что-то холодно, Олег…

Что-то стало холодать.
Не пора ли нам поддать?

— Алкогольную тему отставить, — я зашарил по земле в поисках «сбруи». — А, вот… Доброе утро, Тань.
— Не очень доброе, — она села, ёжась. — Сны такие мерзкие снились… или наяву было, чёрт его знает… Ты в лес уходил?
— Ты что? — поразился я.
— Значит, снилось, — вздохнула она. — Ой, как холодно-то… Мороз, что ли?
— Невероятно точное замечание, — заметил Олег Крыгин.
— Так, никому никуда из лагеря не отходить! — гаркнул я, будя тех, кто ещё спал. — Если кому приспичило до «немогу» — собираться группами не меньше чем по пять человек и опять-таки далеко не отходить!.. Лен, когда завтрак будет?
— Будет, — туманно ответила Власенкова. — Олег, поохотиться бы сегодня. Свежее мясо нужно…
— Не только нам, поэтому перебьёмся сухпайком, — отрезал я. — Да вставайте же, наконец!
Мой вопль привёл наконец в действие всех. Реанимированный костёр разгорелся, утренний холод отступил, послышались шутки и подначки.
— Вообще-то если сегодня ночью мы видели всё, на что Вендихо способен…
— Чаю налейте…
— Слушайте, что мне сегодня снилось!
— Нет, это ты послушай…
— А мясо всё-таки плоховато коптили, попахивает…
— У нас с водой-то как?..
— Кто мой брусок для точки свистнул? Верните, а то будет, как на Кавказе!
— А там как было?
— А там не вернули…
— Фергюс, у тебя шов под мышкой разошёлся, давай я зашью…
— Фляжку заберёшь, вон, висит на дереве…
— Смотрите, какое красное солнце…
— Нет, всё-таки ночка была неприятной. Сколько ещё переходов-то?..
— А где тут всё-таки картошка растёт ещё?..
Я ел свою порцию и невольно улыбался. Честное слово, мне было хорошо среди этой компании. Правда. Но в то же время начинал я ощущать какое-то странное чувство. Оно подкрадывалось и росло последние месяцы, и до сих пор я как-то не обращал внимания на это… а вот сейчас задумался. И впять вспомнил тот сон. Я один. Холодный туман над поросшим острыми копьями осоки болотом.
Я — один .
Друзей у меня почти не осталось уже сейчас, и это был неприятный факт. Я сейчас могу любого из этих ребят, любую из этих девчонок окликнуть. Пошутить могу. Могу приказать, и никто не посмеет не послушаться. Могу пуститься в общие для всех нас воспоминания и сам посмеяться в ответ на дружеские подначки.
Дружеские — но не от друзей. Уплыл Вадим. Уплыл — и ушёл, как друг, и расстались мы с ним нехорошо. Сергей остался другом, но в душе я боюсь, что и с ним меня что-то разведёт… а раньше-то и мыслей не было таких! Джек — да, пожалуй, друг… а может, просто общность душевных установок? Йенс — словно какая-то стеночка не даёт нам сойтись вплотную — и он, похоже, это тоже понимает и не очень старается сблизиться.
Вот вам и шуточный титул. Смешной титул. «Князь». Смешно, весело, шутка… Но тот мальчишка, который глядит на меня из любого лесного озерка немигающими карими глазами — это не шутка. Это правда, и у этой правды жёсткое лицо…
… — Пошли, собираемся, — я решительно поднялся на ноги. — Кончайте жрать!.. Там, у кустов — подъём, блин!.. Не отходить!.. Строиться!..
— Ох, ё, — прокряхтел Андрюшка Альхимович. — Тань, он что у тебя — не выспался? Или в военное училище готовится?.. Грехи наши тяжкие, где мой нож?
— Ты на нём сидишь, — спокойно сказал Йенс.
И рывком затянул пояс.

То не облако в лес хоронится,
не туманы полезли с реки —
проскакала по лесу конница:
всё русалки да всё лешаки.
Сказку слушали, да не до конца —
разбежались, кому невтерпёж…
Старый конь просил добра молодца,
наточившего свой острый нож:
«Не губи меня, добрый молодец,
я тебе ещё пригожусь!
Я в жару дам воды колодезной,
с чародеем вмиг подружу.
Не губи меня понапрасну ты —
это наговор, это ложь!
Должен же меня ты хоть раз понять —
я же друг твой, в конце-то концов!
Или ты меня захотел сменять
на тех двух молодых жеребцов?!.»
Добрый молодец ножик вынул-то,
песню спел, чтоб идти веселей,
в лес дремуч пошёл, да и сгинул там —
лес не любит предавших друзей…

Галина Романова

* * *

К двум часам стало совсем тепло. Мы вышли к речке; Вендихо себя никак не проявлял. Холодная даже на вид вода стремительно неслась между узких пологих берегов отчётливо видимыми переплетающимися струями — прозрачная, тугая.
— Перейдём, — я вытер пот со лба ладонью. — Йенс, Олег, свалите поперёк вон то дерево.
Мальчишки отошли в сторону, застучали топоры. Олег и Йенс (похожие, кстати, «истинные арийцы») умело впеременку работали короткими острыми инструментами с оттянутым «бородой» полотном. Все даже засмотрелись.
— Смотри, — вдруг буркнул Раде. Он не наблюдал за тем, как рубят дерево, а что-то крутил головой и сейчас толкнул меня локтем.
— А? — я оглянулся. И больше ничего не спрашивал.
В двух десятках метров от нас, на прогалине, по которой мы шли недавно, пригибалась трава. Так, словно кто-то двигался в нашу сторону, приволакивая ноги.
— Быстро сюда, бросайте дерево! — заорал я, выхватывая палаш. — Спинами к берегу, оружие наголо! Живей!
Команда была выполнена молниеносно. Теперь все видели это странное шевеление — вернее, видели, что оно замерло в двух-трёх метрах от нас. Мгновенно появилось ощущение давящего, пристального взгляда в упор. Кто-то водил стылыми  глазами по нашим лицам, словно кистью — широкой, смоченной в липкой холодной слизи. Хотелось поднять руку и вытереться, как будто это и правда по-настоящему.
Не знаю, сколько времени это продолжалось. Но долго — на самом деле долго, не по ощущению. Это… нечто , или ничто , не знаю, как сказать… так вот — оно не стояло на месте, а двигалось вдоль нашей напряжённо замершей цепочки, словно искало слабое звено. Потом — ушло. Ушло в лес так же, принимая траву, как подходило к нам.
Я услышал, как кто-то со свистом выдохнул, словно не дышал всё это время. Ещё кто-то, как по команде зашевелился, кашлянул, переступил с ноги на ногу, звякнул сталью…
— Ну и что это было?! — взвинченно спросила Зорка. Её голос даже не был похож на обычный — её же.
— Переправу! — прохрипел Йенс. — Чёрт, скорей же!.. Текучая вода…
— Не поможет, — ответил Фергюс. — Вся эта долина — он .
— Переправляться всё равно нужно, — я отмахнул рукой, Олег и Йенс бросились к полуподрубленному дереву. — Не расходиться, стоять, оружие не убирать.
Йенс и Олег работали топорами, как заведённые, только щепа летела, причём часто промахивались, потому что оглядывались, хотя мы отгородили их от леса полукольцом, да ещё двойным, убрав девчонок во внутреннее полукольцо. В конце концов дерево, с хряском ломая ветви, рухнуло на другой берег. Мне кажется, оно ещё и упасть толком не успело, а половина наших была уже на другом берегу. Я переходил последним, и это, надо сказать, требовало почти всех запасов моего героизма. Но вопить: «Поджигайте мост!!!» — я начал ещё на середине.

* * *

Весь этот день мы уходили всё дальше и дальше вглубь долины, не теряя боевого строя и то и дело останавливаясь. Вендихо нас в покое не оставлял — среди бела дня, сволочь, чудил почём зря, выпуская из-за деревьев и кустов такую ересь, что я не удивился бы, окажись у меня к вечеру половина седых волос. Но к тому моменту, когда мы уже собрались останавливаться на ночлег, Йенс подошёл ко мне.
— Слушай, — он нервно улыбнулся, — есть риск не дойти.
— Имеется, — согласился я, отводя глаза от гниющего девчоночьего трупа, ковыляющего за кустами параллельно нашему курсу.
— Есть один способ, — предложил Йенс, — только я не знаю…
— Я знаю, — убеждённо заявил я. — Что угодно лучше, чем здесь.
— Придётся идти, не останавливаясь, пока не покинем долину.
— Если надо — побежим… Только всё равно не успеем, ночью даже лучше на месте…
— Олег, — оборвал меня Йенс, — кончай тратить время. Я раньше этого не пробовал, но может получиться. Во всяком случае, у того, кто мне показывал, получалось.
С этими словами Йенс полоснул себя по запястью…
…Не знаю, как и что там бормотал Йенс, глядя на заходящее солнце, пока его поддерживали — он потерял немало крови, пока нарисовал каждому на лбу руну. Потом мы вынуждены были его тащить, самым элементарным образом, на носилках, которые мы тут же соорудили. Йенс и позже не объяснял свой фокус… и был ли это вообще фокус.
Но все эти жутики Вендихо, которых он напускал массово, резко потеряли к нам интерес. Даже нет — их интерес сменился явным ужасом, они очищали нам дорогу, а мы шли, быстро, не оглядываясь и плотней сбившись в клин, в центре которого тащили Йенса.
Мы двигались таким порядком, пока не выбрались за пределы долины. И даже когда Йенс пошёл сам, а дорога уже вела в гору — долина кончилась — мы не остановились.

* * *

От долины Вендихо мы уходили ещё целых три дня после того, как пересекли её границы, хотя по ночам были заморозки, а листва на деревьях либо облетела, либо окончательно приобрела цвет золота и меди (дни, правда, были всё ещё тёплыми). Мы не сговаривались, я даже приказов не отдавал — просто по утрам, как само собой разумеющееся, мы снимались и шагали дальше. Зимовать возле долины мы не хотели.
Аппалачи не очень были похожи на горы в обычном понимании этого слова. Из бесконечных долин, густо заросших лесом, поднимались хребты и перевалы, тоже с деревьями, но редкими. В долинах текли речушки — притоки Огайо — и сбегали со склонов многочисленные ручьи. Помимо всего прочего, эти места кишели жизнью.
Утром четвёртого дня я задумался — во время завтрака — о том, что мы опаздываем с зимовкой. Задумался так глубоко, что слабо воспринимал окружающее. В таком состоянии я вполне мог исполнять обычные обязанности, но не более того.
— Олег!
Это слово и вывело меня из обалдения по поводу зимовки. Мы уже часа два шли по берегу ручья. Я вскинул глаза — на меня чуть ли не с сочувствием смотрела Ленка Власенкова.
— А? — встряхнулся я.
— Тебя зовут, — мотнула она головой. — Вон орут.
Перед нами была большая — метров триста — луговина, на противоположном конце которой поднимались пологие холмы, в свою очередь в нескольких местах увенчанные каменными клыками. Между двух таких «клыков» стоял, размахивая рукой, Димка. Увидев, что я смотрю в его сторону, он поднёс пальцы ко рту и засвистел так пронзительно, что эхо мячиком отскочило от леса за нашими спинами и заметалось по луговине.
— Олег!!! — донеслось до нас.
— Иду! — заорал я в ответ, поднимая руку…
…Весь передовой дозор, согнувшись пополам, заглядывал в полукруглый арочный вход, на две трети заплетённый уже отзеленевшим диким виноградом. Вход располагался прямо в основании каменного столба, как дупло в траченом кариесом зубе. Вокруг лежала широкая площадка, со всех сторон обрывавшаяся на глубину восемь-десять метров в ручей — только в одном месте тропинка вела через него, круто поднимаясь. Из пещеры тянуло теплом и не пахло зверем.
— Факелы давайте! — крикнул я, чуть повернувшись через плечо.
— Удачное место? — гордо спросил Ян. Оказывается, неистребимый инстинкт карпатского горца завёл поляка сюда ради интереса.
— Кажется, да, — я рывком сдёрнул виноградную занавеску. — Но интересно, почему оттуда тепло-то?
— Скорей всего, термальные источники, — это сказала Танюшка, взобравшаяся к нам. — Центральное отопление.
— Сыро будет с таким отоплением, — возразил Димка.
Снизу передали охапку наскоро, но умело сделанных факелов. Видов уже стучал кресалом, выбивая искры, и скоро от первого занявшегося факела разжигали остальные, раздавая их по рукам…
…Сразу за входом, без коридорчиков или переходов, располагался небольшой зал — где-то шесть на шесть, высотой метра два, с сухим песчаным полом. Я услышал довольный вздох Ленки Власенковой и про себя согласился — комнатка для проживания была идеальной. Дальше вёл ещё один проход — тоже арка в стене — и мы, пройдя в него (пригнувшись, иначе никак), оказались в маленьком «тамбуре», где голова практически чиркала о потолок. Тут было почти душно — влажным теплом тянуло из проходов в стене. За одним, куда мы сунулись, оказался тупик с трещиной в полу. Оттуда шло тепло, но сухое («Сортир,» — сказал кто-то, и я мысленно согласился опять). За вторым коридор довольно круто уходил вниз, и половина наших воинов во главе с Андреем полезла туда, а я с остальными отправился в третий — последний — проход.
Мы сразу застряли в коротком широком коридорчике — спереди слышались какое-то шуршание, вздохи и побулькивание, которые лично у меня вызвали ассоциации со скопищем огромных насекомых. Я застыл. Другие тоже остановились, но Зорка вдруг рассмеялась (откликнулось эхо) и сказала:
— Эх, вы, храбрецы! Это же вода!..
…Через большой зал — дальнего конца не достигал свет факелов — бежала в мелком каменном ложе широкая река. Слева под стеной бурлили несколько ям с кипятком, а справа из-под стены выбегал ручей, вода в котором была ледяной. В речушке же она оказалась горячей — очень, но рука терпит, а у того места, где в неё впадал ручей — прохладней.
— Баня и родник, — заявил я. — Это клад. Ян, я тебе благодарность в личное дело впишу.
— На лоб синими буквами, — хихикнул довольный поляк.
— Эй, а тут раньше жили! — подал голос Сергей. Он стоял у стены, водя факелом вдоль неё. Свет выхватывал из темноты строчки выбитых в камне букв. — По-английски, кажется…. Точно! — он помедлил и довольно бегло перевёл: — «Пятое января 1692 года…» сколько завитушек… тут имена и фамилии… сорок пять человек… «Уходим завтра на прорыв. Запасы берём с собой, раненых тоже не оставим. Если ударим внезапно — прорвёмся, есть все шансы. Да будет с нами Святая Троица, Дева Мария и Святой Георгий, покровитель доброй Англии.» А вот тут ещё, смотрите!.. И ещё, только уже по-русски!.. А вот ещё, дата времён войны, какой-то Лотар Брюннер… Олег, это не тот, про которого ты говорил?
— Да, он, — я подошёл ближе, с уважением окинул взглядом надписи. — Мемориальная стена… Всё, зимуем. Хорошее место!
— А я прямо сейчас нас увековечу, — Сергей достал складной нож, всаживая факел в трещину на стене…
… — Там ледник, — Ленка чихнула, почесала нос. — Крутой спуск со ступеньками и ледник. Кувшины — хорошие, но пустые. По мелочи кое-что. По-моему, тут стоит зимовать.
— По-моему тоже, — согласился я. — Ну что, тогда прямо сейчас начнём готовиться… Давай, Лен, бери всё в свои руки.
Глаза нашего завхоза загорелись хищным азартным огнём фанатика. Я понял, что в ближайшее время Олег Крыгин останется в одиночестве и днём и ночью — Ленке будет не до него. Зато нас она замордует, иначе не скажешь. Кулацкие у неё гены, иначе не скажешь тоже.
— Надо будет очень постараться, — вдохновенно заговорила она, — пока ещё снега нет, да и дни тёплые совсем…
Я постарался перестать слушать.

Чужие горы, долы и поля мне с детства снятся,
Алый стяг заката чужие осеняет небеса,
Хлеба обильные на пашнях колосятся,
Звенят под ветром корабельные леса…

Казалось мне, там солнце ярче светит,
Синее море, небо голубей,
А дева дивная полюбит и приветит,
Как ни одна из дев страны моей.

В погоне за несбыточной мечтой,
За дивным сном я в путь пустился дальний.
И пёстрый мир открылся предо мной,
Прекрасный мир, огромный мир. Бескрайний.

От гор до гор, от моря и до моря,
Через пески пустынь, соблазны городов
Я шёл, скакал и полз. Смеялся, выл от горя.
Ходил и в бархате, и вовсе без штанов.

Семи морей приливы пожирали
Следы, оставленные мною на песке,
И корабли стремительные мчали
Меня то к светлому веселью, то к тоске.

Дорогам счёт бесчисленный потерян,
Привычен вёсел плеск, скок конский, скрип телег,
И не страшит давно, что не уверен:
Поем ли вовремя, найдётся ли ночлег…

Чужих земель я много повидал,
Изведал дружбу, ненависть, любовь,
Но явью сон, мой дивный сон, не стал,
Как в детстве, он лишь будоражил кровь.

Мне не сыскать волшебную страну
И деву, что всех краше, не найти.
Я понимаю: глупо верить сну:
Мираж не цель — помеха на пути…

И всё ж вперёд, безумной жить надежде!
Пока хотя б во сне закатный алый стяг
Над Берегом Мечты вздымается, как прежде,
Как добрый стяг. Как путеводный знак!..

Игорь Басаргин

* * *

На этот раз меня «прижало» на охоте. Я огибал здоровенный муравейник, обитатели которого уже запечатали на зиму все входы и выходы, когда всё вокруг вдруг понеслось с невероятной скоростью — вниз и вперёд. Остро кольнули глаза искры звёзд. Почти неосознанно я вскинул над головой сложенные «лодочкой» руки, ощущая, как некая бездушная сила разворачивает меня вокруг оси… Солнце выкатывалось над горизонтом, похожим на чашу, потом начало опускаться, и я увидел летящую мне в лицо Европу. Это было так дико, что я зажмурился, а когда через миг заставил себя открыть глаза — на меня надвигалась Скала. Ещё секунда — и я увидел подземную гавань и оба драккара Лаури, лежащие на берегу… а в следующее мгновение я понял, что Скала пуста. Не опустошена, нет — именно пуста, покинута…
…Первое, что я увидел, рухнув обратно к муравейнику — остриё самодельного копья, покачивающееся перед моим левым глазом.
— Да ну нафиг, — заметил я, не пытаясь отстраниться. Копьё сжимал — излишне сильно и нервно — мальчишка на год-два старше меня, одетый в яркую куртку с откинутым капюшоном, джинсы и высокие кроссовки, слегка веснушчатый, бледно-рыжий, с испуганными голубыми глазами. Руки у него дрожали. — Глаз выколешь, — дружелюбно добавил я, перейдя на английский. — тебя как зовут?
— Ю… — он поперхнулся, сглотнул, дико глядя на меня, кашлянул и договорил: — Юджин Барнум.
— Очень приятно, — я отвёл ладонью копьё от своего лица. — Олег. Можно без фамилий.
Мальчишка попятился куда-то в направлении муравейника и с тихим треском исчез в буреломе. Слышно было, как он катится куда-то вниз.
— С приобретением, — вслух поздравил я себя.

* * *

— По-моему, он голодал всю предыдущую жизнь.
В голосе Ленки прозвучала определённая опаска. Наблюдая за тем, как американец ест, я спокойно ответил:
— Не объест, чего там.
Хотя мёл Юджин действительно со страшной скоростью, и уже два раза кивал в ответ на предложение добавки — первое Ленка сделала радушно, второе — с опаской.
Пока мы возвращались в лагерь — без добычи, хотя это как ещё посмотреть! — Юджин то и дело принимался бессвязно рассказывать мне свою историю, одновременно цепляясь за мои рукава. В общем, всё было понятно. Жил мальчишка в городе Луисвилл, штат Кентукки. Отрывался по полной (а это что за бред?). Девять дней назад с компанией пошли в пригородный парк — барбекю, пивко. Ну, он отошёл к воде, посмотреть на уток, а дальше понятно.
Юджин тем временем смёл добавку — тушёное с травами мясо — и, застенчиво улыбаясь, протянул котелок Ленке.
— Хватит, — отрезала та, — обрыгаешься.
— Точно, — подтвердил я, отталкиваясь плечом от стенки пещеры. — Если ты говоришь, что восемь дней почти ничего не ел, то пока хватит… Вставай, пошли.
— Куда? — он, кажется, испугался.
— Трахаться, — беззастенчиво и мстительно заметила Ленка, подтягивая к себе свои записи. — Олег — он знаешь, какой?! Ууууу…
— Ерунду не говори, — без какого-либо раздражения отозвался я. И пояснил Юджину: — Поменьше её слушай. Пошли, подберём кое-что тебе… Ну, чего смотришь? — я засмеялся. — Пошли, пошли, пошли, нам ещё на охоту идти, сейчас время такое: один час зимний день кормит… Да, Лен! — спохватился я. — Танюшка где?
— Они с Анри и Яном час назад ушли… Слушай, вали, куда ты там шёл, не мешай, у меня цифры не сходится!
— Сальдо, бульдо… — пропел я, взмахом руки подзывая Юджина в пещеру. Американец пошёл не очень охотно. Кажется, он всё ещё не до конца понял, что к чему.
В пещере я указал ему на запасное оружие.
— Выбирай… Девчонки потом тебя обошьют, а пока ты нормально одет. По сезону.
— Мы что, правда идём на охоту? — он с сомнением рассматривал клинки.
— Конечно, — кивнул я. — Не охотился никогда?
— Не-а… Вот это что?
— Это палаш, — пояснил я, — почти такой, как у меня.
— Я возьму?
— Бери, — пожал я плечами и посмотрел на часы. Они исправно шли, хотя местное время не показывали. Отстукивают — и ладно.
— А что, с этим охотятся? — он крутил в руках перевязь.
— Руки подними, — я шагнул к нему. — Да поднимай, ты что? — он как-то мялся и жался. — И запоминай, как всё это носить… Да чего ты шарахаешься?!
— Я не шарахаюсь… — пробормотал американец. — Только я это… в общем, мне девчонки нравятся…
— А мне иногда не очень, — признался я. — Вредные, крикливые и с амбициями… А ты это к чему? — я приладил перевязь, полюбовался.
— Ну, как же, она же… Елена сказала…
— Еленой её называть жирно, Ленка она и есть Ленка, — поправил я. — Ну и что?
— Ну, она сказала, что ты вроде бы… нет, я ничего против не имею, но сам я натурал…
— Ничего не понимаю, — признался я. — Ты по-английски говори! Ладно, по дороге объяснишься. Пошли. Да пошли же, чего ты мнёшься?!
Если честно, американец вызывал у меня недоумение, и я правда временами не понимал его слов — казалось, он говорит одно, думает другое, а имеет в виду третье. Но на этот раз смысл его невнятного бормотания дошёл до меня, когда и мы дошли — до леса.
— Ты что имел в виду? — уточнил я. — Что я пидарас?
— Э… ну… — он споткнулся о корень. — Ну, та девчонка сказала же…
— Она тебе ещё и не такое скажет, — объяснил я. — Стиль шуток в нашей тёплой компании такой… Пидарасов у нас нет. Атмосфера не та. Не выживают. Одинокие есть… одиноких девушек, кстати, нет. Ну так вот, я — нормальный. В этом отношении, — поправился я после некоторого раздумья.
— Ну… голубые, они, вообще-то, тоже нормальные… — начал Юджин, но я отмахнулся:
— Нет.
— Ну вообще-то… — начал он снова, на что я вновь его прервал:
— Не вижу ничего нормального в том, чтобы трахать особь одного с собой пола в то место, из которого срут. Возражение?.. Нет?.. Тогда теперь тихо. Смотри, слушай и нюхай.
Кажется, он хотел ещё что-то спросить, но моя спина ярко продемонстрировала новичку, что лучше помолчать. В конце концов, подумал я, этот Юджин не более и не менее странный, чем все мы. У каждого свои закидоны, и любой поначалу ничего толком не умеет. Обтешется, научится, станет не хуже остальных, а то и лучше многих…
— Ты говоришь, никогда не охотился? — не поворачиваясь, спросил я.
— Никогда… — подтвердил Юджин. — Рыбу ловил…
— Рыбу? — уточнил я. — Удочку сам сделать сможешь?
— Ну… в принципе, да, только крючок… хотя, и крючок смогу, из акации…
— Отлично. Я тебе покажу рыбное место, и вечером отчитаешься уловом — вот и первое задание, — объяснил я.

* * *

— Олег, иди к нам! — заорал кто-то. Я махнул в ответ рукой, но остался сидеть, положив на колено блокнот. Если честно, мне хотелось присоединиться к нашим, затеявшим на поляне беготню — я толком не могу понять, во что они играют, однако на расстоянии выглядело интересно.
Я вздохнул. Князь есть князь, дура есть лекс, а за меня этого никто делать не станет… Чёрт побери, мне, в конце концов, четырнадцать лет! Мне охота и побегать, и попрыгать, и вообще…
«Это ещё посмотреть, какие тебе четырнадцать,» — заметил я сам себе, берясь за карандаш. Но работать у меня так и не получилось начать, потому что кто-то подошёл ко мне и остановился рядом.
Я поднял голову. Это был Юджин, и лицо американца выглядело насмешливо-недовольным. Ничего не говоря, он присел рядом и, набрав в горсть камешков-галек, начал бросать их в валун неподалёку, то и дело промахиваясь.
— Что такой скучный? — осведомился я, откладывая блокнот почти с облегчением. Юджин дёрнул плечами, скорчил гримасу:
— Потому что скучно, — бросил он, стараясь попасть в основание кустика, выросшего в трещине камня. Камешки летели мимо. Упорно.
— Скучно? — я подобрал пёструю гальку со сверкающими вкраплениями кварца, подбросил на ладони. — Вон, иди. Они, по-моему, в догонялки играют.
— В догонялки! — фыркнул Юджин. — Мне шестнадцать, а не шесть!
— Это заметно, — согласился я и движением кисти бросил камешек.
Кустик подскочил и завалился в сторону, срезанный у основания. Юджин досадливо фыркнул, высыпал гальку под ноги и агрессивно продолжал:
— Скучища тут! Так посидишь, посидишь и думаешь, что уж лучше б убили поскорей!
— Угу, — равнодушно кивнул я. — Есть такая тенденция… Скучно. Ну так изобретай что-нибудь. Занятие, в смысле.
— Да что тут можно изобрести?! — возмутился американец. — Живём, как в средние века!
— Точно, — с удовольствием подтвердил я. — Даже хуже. Как при первобытнообщинном строе. Слышал про такой?
— Слышал! Ну и что скажешь, это хорошо, что ли?!
— Скажу, что это поправимо, были бы руки, ноги и голова, — пожал я плечами.
— Нет, ну вот ты умный парень… — продолжал агрессию Юджин.
— Спасибо, — усмехнулся я, потягиваясь. Мне было немного скучно, немного смешно, а главное — я видел его насквозь и стопроцентно знал, что он сейчас скажет. Это было бы утомительно, если бы в парне не просматривались хорошие задатки, забитые эгоизмом, разбалованностью и пресыщенностью.
— Здоровенные парни и девчонки, — говорил он, — носятся друг за другом, — он махнул рукой в сторону поляны, — как младшеклассники на большой переменке — и рады до уссачки! В догонялки играют!
— Компьютер, конечно, лучше, — заметил я. Юджин, не различив подвоха, энергично кивнул:
— Лучше!
— Да вот беда — нету их тут, — развёл я руками. — А что до догонялок… — я встал, наклонился к земле, шлёпнув по ней ладонями. Распрямился и предложил: — Пошли, сыграешь со мной в жмурки.
Лицо у мальчишки было такое, словно я объявил себя вторым воплощением Гитлера.
— Пойдём, пойдём, — я хлопнул его по плечу. — Развеемся, а то мне тоже что-то скучновато стало…
…Увидев, что мы с Юджином идём к ним, наши прекратили беготню и замолчали. Без особых предисловий я махнул рукой:
— А ну-ка — очистить плацдарм! Я с Юджином в жмурки играть буду!
— Оппа, — сказал кто-то, и почти все уставились на американцы с нехорошим весёлым интересом.
— Молодой-то какой… — понёсся шепоток.
— Ага, был…
— Янки, ну ты попал…
— Жаль, дитё ещё совсем…
— Ничего, Олег его не сильно покалечит… через недельку и встанет, глядишь…
Юджин растерянно улыбался. Кто-то уже накладывал мне на глаза повязку — обычную головную. Басс разъяснял Юджину:
— Тут всё просто… Вот, за пределы поляны выходить нельзя, а тут можно бегать, приседать, на месте стоять — главное, чтобы за минуту Олег тебя не осалил… ну, вон, палкой не коснулся. Продержишься — выиграл.
— И всего-то?! — голос Юджина был удивлённым, и я его понимал — поляна была большой. — Это даже нечестно как-то…
— Нечестно, — согласился Басс, — надо было Олегу ещё ноги стреножить…
Я вытянул руку и поймал брошенную палку. Сказал в темноту:
— Спасибо, Тань… Ну что?
— Начали! — гаркнул Басс.
Стало тихо. Исчезли человеческие звуки. Несколько секунд я стоял на месте.
Мне было смешно.
Юджин крался мне за спину по краю поляны. Я развернулся к нему; трава зашуршала, я прыгнул вперёд. Шаг в сторону… бросок вперёд… бросок влево… палку вправо… ага! Я выставил ногу, Юджин, кравшийся мне под руку на корточках, отшатнулся… и я коротко ударил его в колено. Не сильно, но больно — Юджин вскрикнул и сердито завопил:
— Нечестно! Он видит! Нечестно жееее!!!
Кругом засмеялись. Я, тоже смеясь, сдёрнул повязку. Юджин, явно с трудом удерживая слёзы, стоял на одной ноге, держась за колено. Без малейшего раздражения я подал ему повязку:
— На. Попробуй, — он приложил повязку к глазам и. понурившись, вернул её мне обратно. — Я не вижу, но слышу и ощущаю, — пояснил я. Юджин сердито сопел. — А хочешь попробовать взять реванш?
— Я же не увижу ничего… — пробормотал он.
— Да не в этом, — я бросил Танюшке палку и повысил голос: — Дайте-ка кистень! — мне перекинули кистень — гранёную гирьку на двухметровой кожаной плетёнке с петлёй под руку. Я протянул оружие Юджину; тот его растерянно взял и выжидающе посмотрел на меня. — Не подпускай меня к себе, — пояснил я. — Как хочешь. Можешь бить, хлестать, вертеть кистень, как угодно. Только чтобы я не подошёл.
— Ого… — Юджин взвесил гирьку. — А если я попаду? Она тяжёлая…
— Попадёшь — так попадёшь, — весело согласился я, отходя. — Ну? Давай, начали!
Секунду Юджин сомневался… но потом кистень в его руке закрутился. Крутил он его быстро, однако — в одной плоскости, вертикально справа. Я метнулся влево. Юджин попытался сместить ось вращения, кистень врезался в землю, взрыв её фонтаном… Я перекатился ближе через плечо — кистень свистнул над мной, а я, вновь пнув Юджина ногой в уже пострадавшее колено, другой подсёк его сзади и, прыжком вскочив, перехватил ремень кистеня. Оп! Петля легла на запястья. Оп! Вторая охватил шею.
— Всё очень просто, — я раскланялся и, выпустив ремень, пошёл обратно к блокноту, бросив через плечо: — Продолжаем занятия. Развяжите парня…
…Юджин догнал меня уже когда я уселся и взял блокнот. Он сел рядом, потирая колено:
— Больно…
— Наверное, — согласился я, — только в бою сделают в сто раз больней. А точнее — просто убьют. Особенно если не негры, а наш брат белый отморозок.
— Мне никогда так не научиться, — Юджин сердито сопел.
— Это куда проще, чем кажется, — возразил я и вновь (не без тайного удовлетворения) отложил блокнот. — Понимаешь… Я никогда в жизни компьютера не видел…
— Ни разу?! — ужаснулся Юджин.
— Ага, — весело подтвердил я. — Вот ты старше меня и, если брать чисто физически, сильней. А я тебя сделал, как маленького, потому что… Видел, как щенки или волчата возятся? Они не играют. Они жить учатся . То же самое и здесь. То, что ты назвал «детскими играми» — это складывалось тысячелетиями как народный опыт борьбы с враждебным окружающим миром. А ты… да и мы в какой-то степени, хотя и меньше… привыкли, что мир вокруг стабилен и предсказуем. Мы забыли о реалиях. Об играх волчат, в которых и растут волки. Тут, Юджин, нельзя быть компьютерщиком. Можно — только волком в волчьей стае. А ты пока даже не волчонок… Жмурки, салки, прятки… лапта — кажется, это бейсбол по-вашему… Бокс, наконец, драка на палках. Вот наши игры, и скучать тут просто некогда. Если, конечно, ты умён и жить хочешь.
— Ты никогда не скучаешь? — спросил Юджин. Он смотрел на меня с открытым ртом.
— Уже давно, — ответил я. — Несколько лет назад ещё иногда хандрил. А до этого, в начале… да, скучал, и сильно.
— Но ведь… — он запнулся, но я понял, что хочет сказать американец.
— Да, мы все всё равно умрём… Но я человек. И не собираюсь умирать без борьбы. Я считаю, Юджин, что даже за короткую жизнь надо бороться. Изо всех сил. Я боролся. И буду бороться. А ты решай для себя. Это легко — решить. Делать — вот что трудно. Очень.
— Ты будешь меня учить? — спросил Юджин.
— Время, — развёл я руками. — Но Сергей тебя научит даже большему, чем умею я. Значит, ты решил?
— Решил, — кивнул тот.

Кто сказал, что страсть опасна, доброта — смешна?
Кто сказал: «Другие времена!»?!
Как и встарь, от ветра часто
Рушится стена —
Крепче будь —
и буря не страшна!

Встань!
Страх преодолей!
Встань в полный рост!
Встань
На земле своей —
И достань рукой
до звёзд!

Кто сказал: «Один не воин, не величина!»?!
Что в наш век отвага не нужна?!
Мир жесток и неспокоен,
За волной волна…
Не робей —
и не собьёт она!

Кто сказал: «Живи покорно, не ищи руна,
Не летай и не ныряй до дна!»?!
Сталь легка, судьба проворна —
Грош тому цена,
Кто устал
и дремлет у окна!

Кто сказал: «Борьба напрасна — зло сильней добра!»?!
Кто сказал: «Спасайся — вот нора!»?!
Путь тяжёл, но цель прекрасна,
Как огонь костра!
Человек! Настал твой час!
Пора!

Встань!
Страх преодолей!
Встань в полный рост!
Встань
На земле своей —
И достань рукой
до звёзд!

Александр Елин

РАССКАЗ 19 
Далека дорога твоя 

Мёртвой свастикой в небе орёл повис.
Под крылом кричат ледяные ветра…
С.Калугин

* * *

Снег пошёл ночью, когда мы с Сергеем спали недалеко от широкого чёрного ручья. Собственно, на это походило ещё со вчерашнего утра, когда мы вышли из лагеря — небо наглухо зашторило сплошным пологом туч густо-свинцового цвета. День прошёл в глухой тишине, а ночью, проснувшись, я увидел, как медленно падают крупные хлопья. «Снег,» — подумал я и, плотнее завернувшись в плащ, уснул снова…
…Когда я проснулся утром, снег уже перестал, но небо по-прежнему было цвета свинца. Гладкие гранитные валуны снег то ли не сумел покрыть, то ли они обтаяли, но в остальных местах он лежал ровным покровом. Мой плащ по краю прихватило к земле морозом. Я с треском отодрал его и сел.
Было не так уж и холодно — градуса два мороза, не больше. На снегу лежали куртка и сапоги Сергея, он сам сидел на одном из валунов на корточках и умывался.
Отпихнув плащ, я стащил куртку и, подойдя к Сергею, присел рядом. Поболтал рукой в воде, сказав:
— Доброе утро.
— Доброе, — он фыркнул, последний раз плеснул себе в лицо водой и поднялся в рост, потянувшись. — Ночью подходили волки, два раза.
— Чего же не разбудил? — я плескал водой на плечи. Сергей бомбардировал воздух серией молниеносных ударов и пожал мускулистыми плечами:
— Зачем? Они не особо нахальничали… Ещё одного оленя сегодня завалим — и назад, — он посмотрел в ту сторону, где стояли запорошенные снегом сани, передёрнулся: — Пойду оденусь и костёр разведу. Умывайся скорей…
…Снег снова пошёл — в тот момент, когда я, застёгивая куртку, подсел к костру, который развёл Сергей. Пахло оттаивающим копчёным мясом.
— Лук будешь? — спросил он, с хрустом рассаживая складником крупную луковицу в золотистой чешуе.
— Давай, — я переместился на брошенный поверх валуна сложенный вдвое плащ. Два или три крупных волка сидели метрах в ста на другом берегу ручья, поглядывали на волокушу и на нас. Я сделал вид, что целюсь в них из пальца. Звери даже не пошевелились. Я задумчиво поинтересовался: — Если их станет больше, как думаешь — нападут?
— А, не знаю, — отмахнулся Сергей. — Ну что, я пойду, или ты на месте посидишь?
— Ш-ютынык, — с акцентом ответил я, застёгивая ремни. — Я пойду, конечно… Вот блин, надо было лыжи с собой взять, или хоть снегоступы. Часа через четыре вернусь… — я передёрнул плечами и сообщил: — Ненавижу холод…
…Около того места, где ручей делал петлю, а берег поднимался, я вскарабкался на откос по валунам и довольно хмыкнул. Олени паслись на опушке рощи, метров за триста от меня. Было полное безветрие, снег всё падал. Волчья стая — штук семь — рысила туда-сюда между мною и стадом. Тоже дожидались своего… Олени гребли снег, наклоняли головы к серо-зелёным обнажавшимся проплешинкам. Стадо медленно переползало в мою сторону. Я посмотрел вдоль реки — вон там они выйдут к воде — и, присев между двух камней, глубже надвинул капюшон. Предстояло ждать.
Метрах в ста от меня колебалось пятно серого тумана. Я с трудом отвёл от него взгляд, медленно вытянул ноги. Снег падал, пушистый, казавшийся тёплым. По серому небу, тяжело взмахивая крыльями, пролетели несколько больших воронов.
Мне было тоскливо и хотелось домой. В смысле — туда, где все наши.
Олени приближались, я их слышал уже и достал метательный нож. Снял крагу, сунул правую руку в левый рукав, чтобы не замёрзла. Я ждал, что подойдут волки. Но они не подошли — скорей всего, учуяли меня издалека и решили не связываться. Почему-то подумалось: а ведь можно, в принципе, сделать из одного метательного ножа дротик… Правда, я не учился их метать, так что вряд ли поначалу будет много пользы.
Первые олени появились на берегу ручья. Цокали по камням, входили в воду, наклонялись к ней, пили, поднимали головы, снова пили… До меня доносило резкий тёплый запах. Ближайший олень оказался метрах в пятнадцати от меня, и я, больше не скрываясь, резко вскочил, сделал по камням несколько больших прыжков и в последнем метнул нож в уже бросившегося в сторону оленя.
Стадо уносилось прочь. «Мой» тоже делал прыжки по камням, но на пятом или шестом его неожиданно повело вбок, и он рухнул в снег, забрызгивая его своей кровью, струёй бившей из-под ушедшего в шею, в сонную артерию, ножа. Олень пытался ещё подняться, но я уже был рядом и, перехватив корону рогов, оттянул голову назад, движением даги перерезая горло на всю ширину.
Кровь шарахнула в снег, вскипая с шипением, протаивая его до земли. Я, бросив дагу, несколько раз быстро подставил горсть, схлёбывая с неё густую, с тяжёлым тёмным запахом жидкость. Вытер руки и лицо снегом, засучил рукава и, выдернув метательный нож из шеи оленя, занялся разделкой туши.
Вот странность. Сколько лет я здесь кукую — а к разделке привыкнуть не могу. Мерзкая работа, а главное — руки потом долго и непередаваемо воняют. А уж как разит содержимое желудков жвачных!..
Но, тошная работа или нет, а делать я её научился хорошо. Сноровисто работая метательным лезвием, я «разбирал», как это называется, тушу оленя по суставам, снимая мясо с костей и укладывая в шкуру. При этом я не забывал поглядывать по сторонам на предмет волков, которым я, кажется запорол охоту. Если они и обиделись, то претензий не предъявляли.
Снег перестал почти одновременно с тем, как я закончил работу. Потом долго оттирался холодной водой с песком, пока не замёрз. Отмылся дочиста, но от запаха, конечно, избавиться не удалось.
Мяса получилось много, на себе особо не потащишь, особенно по снегу. Зато можно было тянуть, и я начал, вздыхая, пристраивать лямки из ремней…
…Получилось неплохо, но волочь груз по камням вниз-вверх было неудобно, и я зашагал стороной от ручья. Снег пошёл снова, я думал, шагая, что Сергей, наверное, приготовил уже поесть, а после обеда мы отправимся в обратный путь и завтра утром, если пораньше встанем, доберёмся до дома.
Впереди на снегу чернели точки, они трепыхались, метались и вспархивали. Вороны дерутся над падалью… Похоже, волкам всё-таки повезло. Когда я подошёл, вороны стали нехотя вспархивать, перелетать подальше, недовольно и назойливо каркая.
И тогда я увидел, над чем они дрались.
Чертыхнувшись, я сбросил с плеч самодельные лямки и откинул капюшон. Конечно, а чего я ещё ожидал?
Лицо лежавшего в загаженном и испещрённом следами птиц и лис снегу мальчишки разобрать уже было нельзя, да и пол разбирался с трудом. Зато было ясно, что парнишка просто замёрз. Он лежал в снегу голый, и руки у него были натуго скручены за спиной в запястьях и локтях шершавой верёвкой.
Я вновь несколько раз выругался покрепче для успокоения нервов. Заорал на одного из воронов: «Пошшшёл!» Он отскочил, но не улетел, а уставился на меня чёрным бессмысленным глазом.
Труп успел окоченеть. И если ему уже было всё равно, то мне — тошно. Кто-то опять развлекался в окрестностях. Не негры — они простые, как юбилейный полтинник. Отпустить связанного и раздетого пленного может прийти в голову только белой  сволочи.
Интересно, далеко ли он ушёл? Мы-то живём здесь, но пока никого не встречали, а выяснять этот вопрос надо…
Вздохнув, я начал таскать камни от ближайшей россыпи и обкладывать тело по контуру, постепенно наращивая загибающийся свод.
Но перед этим — срезал верёвку.

* * *

— Значит, где-то рядом снова обосновался маньяк с гипертрофированным властолюбием.
Все закивали, но молча. Всё равно лучше Йенса сказать было нельзя.
Снаружи разгулялся настоящий буран, но в нашей пещере было тепло и достаточно уютно, только время от времени нервно содрогался полог, когда вихри били прямо в него. Ярко и жарко полыхал очаг, мы только что закончили ужинать и обдумывали вышеуказанную проблему. Не все, впрочем — кое-кто просто спал, а Димка и Олег Крыгин играли в шахматы. Да и я, если честно, не очень участвовал в этом важном разговоре, потому что Танюшка взялась делать мне массаж (я не просил, честно!). По-моему, она сама от этого тащилась, но за себя могу сказать, что в разговоре я участвовал только нечленораздельными репликами, находясь на тоненькой грани между сном и бодрствованием, но не сваливаясь ни туда, ни сюда.
— Может быть, нам не стоит вмешиваться? — предложила Ленка Чередниченко, но неуверенно — она сидела, прислонившись к Сергею, и изящно позёвывала.
— Да во что вмешиваться? — хмыкнул Мило. — Мы ведь даже не знаем, где, кто и чем таким занимается… Если бы узнать… А что, — глаза у серба загорелись, — может, провести разведку?!
— Вот, вот, вот, поехали, — пробормотала Ленка, устраиваясь удобнее, — разведку боем… Олег, ты чего молчишь?!
— Я не молчу, — мне понадобилось сделать усилие, чтобы прийти в себя, — я говорю… Можно разведку, конечно. Надо только подумать, куда и как, — и я снова бесстыдно нацелился впасть в бессознательное состояние, но Танюшка неожиданно привела меня в чувство точным ударом сгибом пальца под рёбра. — У-у!!! — взвыл я. — Ты чего?!
— Прими участие в совете, князь, — она повторила тычок.
— Тань, больно! — я сердито накинул куртку. — Ладно, какой совет, о чём?! Сейчас всё по своим местам расставим. Усилием воли.
Поднялся страшный хохот. Наконец прорезался Андрей:
— Он не слышал просто ни фига!
— Всё я слышал! — возмутился я. — Ладно, я сказал. Воевать будем обязательно. Когда найдём врага, — я тряхнул головой, отбрасывая остатки дурмана и включился в проблему полностью. — Вообще-то, ребята и девчонки, — я подсел к огню поближе, — я вот что хочу сказать. Не знаю, как вы — а мне, если честно, морально тошно сидеть спокойно, пока кто-то развлекается, издеваясь над людьми. Я всех предупреждал, что со мной легко не будет, что я собираюсь восстанавливать по дороге справедливость — ради развлечения и морального удовлетворения… Сергей, — я кивнул ему, — поведёшь разведку?
— Конечно, — легко согласился он. — Кто со мной?
— Я!!! — взревел дикий дружный хор.
— Отставить!!! — перекрыл их воплем я. — Сергей, не разлагай массы… Потом решим, кому идти. Когда буран кончится…

… — …слёзы — горе,
Горя — море,

— мурлыкал Басс, —

Счастье — тихий ручеёк,
Убегающий в песок…

— он выдохнул, приглушил струны. Ингрид, прильнувшая к его спине, тоже вздохнула. — Раде, подыграй.
Македонец охотно достал самодельную свирель, продул её. Линде, улыбнувшись Видову, вытащила глиняную дудочку, поднесла к губам. Басс пощёлкал струнами, подкрутил колки. —

Белая гвардия, белый снег,
Белая музыка революций,
Белая женщина, белый свет,
Белого платья скорей коснуться…

Я вскинул голову и замер. Печальной была музыка, и слова, падавшие холодными снежинками, не таяли в свете костра. Негромко, тоненько вступила на разные голоса свирель Раде — македонец играл, прикрыв глаза, а через миг другим тоном вплелась дудочка задумчиво глядящей в пламя Линде…

— …белые пальцы играют аккорд —
Нам не простят безрассудного дара…
Бьются в решётку твоих ворот
Пять океанов земного шара…

Я посмотрел на Раде — мне вдруг почудилось, что он заплакал. Но это совсем по-человечески зарыдала его свирель…

— Когда ты вернёшься —
Всё будет иначе,
и нам бы найти
друг друга…
Когда ты вернёшься —
Всё будет иначе —
А я не жена
и даже
не подруга…

Там ещё что-то было, но я уже не слышал слов.

Незыблема твердыня Камелота,
Британия становится сильней.
Но что за неотступная забота
Тебя не выпускает из когтей?
Ах, все, от бедняка до кавалера,
Все знают, в чём печали той вина:
Прекрасна королева Гвиневера,
Прекрасна, но Артуру не верна.

Сильны и многочисленны отряды,
Что за тобой идут на саксов в бой.
Но кто стоит с тобой так часто рядом,
Кто взглядом не встречается с тобой?
Цвет рыцарства, герой, краса турниров,
Твой давний друг, уже почти что брат…
Но королева любит Бедуира,
И вряд ли кто-то в этом виноват.

Ты уезжаешь в дальние походы,
Ты закрывать глаза на всё готов,
Ты им обоим подарил свободу,
Ведь это называется «любовь».
Ты грешен, несмотря на святость целей,
Так для чего же быть ещё грешней?
Скажи теперь, о предсказатель Мерлин,
Ответь мне, о пророк придворный Мерлин,
Поведай мне, о ясновидец Мерлин —
Кто на земле несчастней королей?

Скади

* * *

Больше всего на свете Сергей любил именно такие моменты. Впереди — интересный путь, рядом — друзья, ничего не тянет за душу. Он временами размышлял, почему всё-таки с такой лёгкостью ушёл обратно к Олегу. Конечно, в первую очередь — потому что Олег был друг… нет — Друг. Но ещё и потому, что, если честно, всегда предпочитал выполнять, а не командовать. И испытывал гордость за то, что выполняет точно и умело — ведь недаром именно его Олег отправил в разведку.
Андрей и Ариец так же уверенно, как и он сам, шагали в снегоступах по быстро тающему снегу между деревьев, ловко перебираясь через валежины или подныривая под них. Снег скоро потает совсем, тогда надо будет идти пешком.
Небольшой отряд третьи сутки искал следы людей. Выпавший во время недавнего урагана снег сильно затруднял поиски, полностью скрыв следы. Правду сказать, Сергей подумал бы, что тут вообще не может быть людей, если б не видел труп своими глазами.
Мальчишки почти всё время молчали — разговаривать им было сейчас особо незачем, дело своё они знали хорошо и накручивали не очень спеша километры, всматриваясь с верхушек скал и холмов в окрестности. Живности вокруг было полно. Людей — нет.
Про себя Сергей решил, что они покрутятся ещё два дня, исключая сегодняшний, а потом вернутся и будут думать. Он ещё раз проверил эту мысль, присев возле кипящей во впадине воды родничка. Зачерпнул ледяную прозрачность, отпил, посмотрел по сторонам.
Андрей свистнул и махнул рукой. Спихнув с ног снегоступы (снега тут почти не было), Сергей подошёл — Альхимович, сидя на камне, подбрасывал, улыбаясь, на ладони длинный — в палец — узкий наконечник стрелы, похожий на лавровый лист из красноватого кремня, в мелких выемках тщательной обработки.
— Обронили? — Сергей взял наконечник.
— Выбросили, — Андрей чиркнул ногтем по еле заметной трещинке, рассекавшей наконечник вдоль точно по центру. — Ископаемых тут нету, так что это здешние.
— Или захожие, — возразил Олег, подходя и сбрасывая капюшон. Андрей хмыкнул и носком ноги указал на мелкие кремнёвые чешуйки, разбросанные на протаявшей земле:
— Если и захожие, то они тут были вот — перед самым снегопадом. Эту мелочь сразу мешает с песком, с камешками, а тут вон — поверху лежит, только снежком прикрыло.
— А что это у них наконечники кремнёвые? — удивился Ариец. Андрей улыбнулся:
— Да просто у нас-то аркебузы в основном, а так — встретим Джека, ты посмотри: у него три четверти наконечников и есть кремнёвые самоделки.
— Не обращал внимания, — признался Олег. — Значит, не больше недели назад кто-то делал тут наконечники…
— Это и правда могла быть разведка, — раздумчиво произнёс Сергей. — Ну что ж, надо искать дальше.
— Только давайте пообедаем, — предложил Олег, — а то солнышко на ели, а мы ещё не ели.
Мальчишки присели на камнях, подстелив плащи и, развязав мешки, достали припасы.
— Олег, — задумчиво сказал Андрей, жуя кусок сушёного мяса, — когда тебя Ленка спать укладывает — она тебе косы расплетает, или как?
— Поговори, — спокойно буркнул Ариец, откидывая за спину очень стильные косы, заплетённые на висках. — Жуй вон… пока есть чем.
Сергей, пользуясь правой рукой, левой рассматривал, вертя в пальцах, всё тот же наконечник. Выходы красного кремня были тут везде. А вот откуда пришёл и куда ушёл человек — поди пойми…

* * *

— Пойдём, покажешь.
Юджин просил уже не первый раз, и я, покосившись на него, промолчал. Но янки не отставал:
— Сергея ведь нет, кто тренировать-то будет?!
— Тебе мало утренней тренировки? — не выдержал я.
— Мало, — честно сказал американец. После той осенней истории он превратился в фанатичнейшего фехтовальщика и добился уже немалых успехов. — Ну пойдём, а?
Под слегка ироничными взглядами, стараясь не обращать на них внимания, я подхватил перевязи и первым заспешил к выходу. Вслед мне Басс беспощадно пропел:
— Я специальность себе выбрал по наследству —
Стать учителем не думал, не гадал.
Я всяких ужасов боялся ещё с детства…
…Снаружи был тёплый ветер, сырой, он слизывал снег на пару с вылезшим солнышком — совсем весна, не январь никакой. Я положил на камни снаряжение, сбросил куртку. Юджин, помедлив, потянул за шнуровку своей куртки, но я усмехнулся:
— Не стоит… Ну, что показать-то?
— Атаки на оружие, — он шмыгнул носом.
— Ты батман разучил? — я несколько раз полоснул воздух клинком.
— Батман и контр-батман, — готовно кивнул он.
— Тогда смотри, вот фруассе… Шестое соединение…
— Шестое?.. А, ага… Так?
— Так, так… Ооопп!
Юджин удержал палаш, но сам развернулся в сторону толчка. Вернулся на место и потребовал:
— Ещё раз.
— Это просто, — усмехнулся я, повторяя толчок медленно. — Главное — угол соприкосновения клинков поострее… Давай ты… хорошо!
Мы немного поиграли клинками. Юджин неожиданно спросил:
— Послушай, а почему ты любишь поединки? Ребята рассказывали, что…
— «Рассказывали, что…» — сердито буркнул я. — Да, поединки я люблю… Почему? — я неожиданно сам задумался над этим. Повторил: — Почему… Мне нравится быть первым и лучшим, скажем так. Веришь?
— Ты не тщеславный, — уверенно сказал Юджин. Я засмеялся:
— Это верно!.. Дело просто в том, что мне нравится процесс. Когда я схватываюсь один на один — всё равно, всерьёз или для развлечения — я ощущаю себя рыцарем. Свои и чужие на меня смотрят. Я, противник — и бог, как раньше говорили. Это непередаваемое ощущение.
— Ты торчок, — определил Юджин. — Адреналиновый наркоман, вроде тех, которые с мостов на резинке прыгают.
— С мостов на резинке? — удивился я. — Это как?
— Привязывают к ногам такую прочную резину, точно рассчитанную, и человек прыгает — с моста или с плотины там… Говорят, интересно.
— Брр! — я передёрнул плечами. — Но ты прав, похоже. В этом.
— А в чём не прав? — насторожился Юджин.
— Что-то там  у вас  неладное творится в мире, — пояснил я. — Если уж стремление защищать справедливость объясняют адреналиновой наркоманией — что-то не то творится. И моё пристрастие к поединкам отношения к защите справедливости не имеет, Юджин.
— Да я уже понял, что вы… мы , — поправился он, — рыцари. И ничего против не имею, можешь быть уверен… Давай ещё, а?

Ночь коротка, цель далека,
Ночью так часто хочется пить,
Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька,
Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить.

Доброе утро, последний герой!
Доброе утро тебе и таким, как ты,
Доброе утро, последний герой.
Здравствуй, последний герой!

Ты хотел быть один, это быстро прошло,
Ты хотел быть один, но не смог быть один,
Твоя ноша легка, но немеет рука,
И ты встречаешь рассвет за игрой в дурака.

Утром ты стремишься скорее уйти,
Телефонный звонок, как команда «Вперед!»
Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,
Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет!

Доброе утро, последний герой!
Доброе утро тебе и таким, как ты,
Доброе утро, последний герой.
Здравствуй, последний герой!

Виктор Цой

* * *

— Сюда часто ходили за водой, — Андрей, присев на корточки, похлопал ладонью по плоскому камню, удачно выдающемуся над берегом. Сергей огляделся и удовлетворённо хмыкнул: теперь он отчётливо увидел поднимающуюся на откос тропинку.
— Ходили, но последнее время не ходят, — сообщил Олег с середины откоса. — Тут всё оплыло… Я поднимусь наверх? Если лагерь и был, то только там.
— Погоди, сейчас вместе пойдём, — махнул рукой Сергей. — Пошли, Андрей, вставай. Хотя едва ли они ещё здесь. Мне кажется, это всё-таки была разведка…
…Это была не  разведка.
Селение располагалось в укромной, защищённой от ветров откосами ложбине. Кажется. Тут тоже стояли типичные вигвамы.
Стояли когда-то. А сейчас стаивающий быстро снег уже обнажил обгоревшие, полуобвалившиеся каркасы жилищ, чёрные пятна на месте кострищ… Мальчишки ощущали ещё не выветрившийся, тяжёлый запах мокрой гари. Похоже было, что тут погуляли негры. Так одновременно подумали все трое, но только в первые секунду. А потом так же синхронно они поняли — отсутствуют основные признаки налёта чёрных. Нет остатков пиршества. Нет тел. Нет разбросанных вещей.
— Сожгли до снегопада, — заметил Андрей. Его взгляд быстро и цепко обегал ложбину. — Тут жило человек пятнадцать-двадцать.
— Бой был, — сказал Олег, успевший пройтись по кустам. — Смотрите, что я нашёл, — он держал на ладони обломок арбалетного болта с кованым крестовидным наконечником и метательный нож. — Если пошарить, наверняка ещё найдётся.
— Давайте поищем хозяев этого места, — чувствуя, как растёт неприятное ощущение, не сказал, а приказал Сергей. — Не могли же всех увести, куда-то дели трупы…
…Трупы нашлись. Их стащили и свалили в распадок у ручья, а с тех пор над ними хорошо потрудились лисы. Тут были десять тел. Подальше нашлись ещё четыре. Две девчонки были распяты между вбитыми в землю кольями. Ясно было, что их изнасиловали, а потом ещё повеселились — развели на животах костерки.
Сосиски, наверное, подрумянивали.
А двух пацанов раздёрнули верхушками согнутых берёз. То, что висело на деревьях, было до такой степени ужасно, что и сейчас смотреть было жутко. Даже закалённым ребятам…
— Да, это не негры, — процедил Андрей. — Это наш брат белый… развлекался.
— Смотрите! — окликнул их с Сергеем Олег. Он стоял возле одного из деревьев, на которых висели останки, и касался ладонью ствола. — Смотрите, что тут написано!
На стволе берёзы были глубоко вырезаны английские слова:

Sow the seeds of peace and justice. I enjoyed myself very much.
Manny.

— «Сейте семена мира и справедливости, — перевёл Олег. — Я получил огромное удовольствие. Мэнни.» Мэнни… — повторил он. — Да, это белые. Наши.
— Наши?! — процедил Сергей. — выбирай выражения!
— Ребята… — начал Андрей, но продолжить не смог. Кусты вдруг буквально вскипели орущими людьми с оружием. Скользя по размокшей земле, они ломились со всех сторон, за ложбинкой среди ветвей угрожающе зашевелились луки арбалетов.
— Засада! Спина к спине! — заорал Сергей, выдёргивая палаш и дагу. Прыжок — они сомкнулись треугольником, выставив во все стороны клинки. Про себя Сергей крыл себя же матом в три этажа — до такой степени обалдел при виде разорения, что перестал слушать — вот и подобрались…
Странно, но ребята (и девчонки), которых было человек тридцать, с отличным оружием, явно решительно настроенные, не спешили нападать. Они замкнули троих друзей в полукольцо, прижав к краю спуска. Яростные лица, вытянутое вперёд оружие… Олег скользнул шпагой по слишком далеко протянувшемуся мечу, отбросил его, что-то прокричал… Сергей приглашающе улыбался, играя кончиком палаша… Андрей держал валлонку и дагу скрещенными…
— Эва! Эва! — крикнул кто-то, и окружение раздалось, чтобы тут же сомкнуться за спиной рослого, стройного воина. Под распахнутой курткой с меховой оторочкой была видна бригантина, усиленная роговыми бляхами, в правой руке незнакомец держал остриём вверх корду, на плечи падали каштановые локоны, а голову и почти всё лицо скрывал кожаный шлем с металлической маской. Глаза были не видны в чёрных глазницах.
Несколько секунд воин мерил всех троих ощутимым, хотя и незримым взглядом. Потом невероятно точным движением бросил корду в ножны за спиной и, обеими руками в жёстких крагах снимая шлем, сказал мелодичным голосом:
— Это не люди Харди… Кто вы такие?
— Девчонка! — вырвалось у Андрея.

* * *

— Ну, что с рыбой? — Раде слегка зевнул, прикрыв рот снятой перчаткой. Зорка, потрошившая вытащенный македонцем вентерь, отмахнулась: не мешай! Впрочем, Раде в самом деле задал вопрос «от не фига делать» — видно было, что рыбы попалось немало, а есть ведь ещё второй вентерь, который как раз дружно тянули неподалёку из второй лунки Видов с Линде.
Раде, посвистывая сквозь зубы, огляделся — просто так. Весна, не весна?.. Тут всё-таки гораздо более тёплая погода, чем в Европе. Январь, сейчас бы морозам быть за двадцатник, а тут — оттепели, снега почти нет, по небу проносит временами дождевые тучи, а если нет — то солнце припекает, как весной… Как ещё лёд-то устоялся…
Так, а это кто?
По льду от ближнего берега — того, с которого спускались сами рыбаки — шагали неспешно пятеро парней. С оружием, но вида вовсе не угрожающего.
Раде свистнул, и Видов подошёл к нему, а девчонки, отойдя наоборот — назад — приготовили аркебузы. Но незнакомые мальчишки шли совершенно спокойно, не обнажая оружия, а шагавший первым открыто улыбался. Это был светло-русый невысокий парнишка, лицо которого шрам, идущий через левую щёку сверху вниз, даже не портил, а делал более привлекательным.
— Привет, — сказал этот парнишка с уже знакомым американским акцентом. — Так это вы — наши соседи? Мы уже несколько раз видели чьи-то следы, а вот теперь встретились наконец…
Позже Раде сказал, что именно эта улыбка идущего первым парня его и насторожила. Ну, понятно, можно в самом деле испытывать радость при виде кажущихся тебе симпатичными людей — но с чего уж так улыбаться? Не родственники и не близкие друзья встретились… И слишком уж активно они шли на сближение, хоть обнимайся.
— Нам надо бы к князю, — буркнул Раде, — если уж встреча такая долгожданная… — покосившись, македонец с досадой отметил, что девчонки остаются на месте, опустив аркебузы, и к ним уже подходят двое, а один зашёл за спину Видова. Это Раде полностью убедило в том, что тут что-то не так.
— Пойдём, — легко согласился парнишка. Остальные молчали. — Вашим девушкам не тяжело нести аркебузы? мы поможем.
Короткий шум позади убедил Раде в то, что его подозрения оправдались, и он, прокляв себя за то, что не начал действовать сразу, схватился за барте, но резкая боль в правой руке заставила его вздрогнуть — один из пришельцев, просунув лезвие шпаги под локоть Раде, заблокировал его руку.
Раде сшиб его ударом кулака. Видов оказался быстрее всех — он проскочил между двух парней, один из которых держал за локти Линде, и валлонка в его правой руке прошлась по плечу отшатнувшегося парня. Линде стремительно нагнулся за аркебузой, но парень ударил её в лицо ногой. Видов зарычал; Раде прыжком ушёл от стремительного удара двух палашей сразу. Зорка гневно, коротко вскрикнула, быстро щёлкнул кистень Видова, один из нападающих завалился в снег, а в следующую секунду четверо бежали к лесу, таща пятого, Раде зажимал раненую руку, Видов поднимал Линде, а Зорка вскидывала аркебузу — шея у неё слева была порезана.
Зорка выстрелила, но промахнулась, а пока хватала аркебузу Линде — вся группа скрылась в лесу. Зорка выругалась с треском, спросила:
— Как у тебя рука?
— Ничего, ничего… — Раде посмотрел резаную рану. — Что у тебя с шеей?
— А, ерунда… Линде, ты как?
— Убью, сволочь! — взревел Видов, рванувшись к лесу. Раде перехватил его за плечо:
— Стой, стой, стой! — серб дёрнулся, но македонец его удержал. — Стой, тебе говорю, стой!
— Он Линде губы разбил!! — заорал Видов.
— Да нет, ничего, стой, — Линде роняла на талый снег тяжёлые капли. — Держи его, Раде…
— Уходим отсюда, — Зорка успела зарядить обе аркебузы и следила за опушкой. — Скорей, а то ещё ахнут чем…
— Кажется, сегодня день визитов, — сказал Раде. Он, обернувшись, внимательно смотрел на другой берег.
Оттуда, растянувшись широкой дугой, бегом приближались не меньше двадцати парней.

Рука на плече. Печать на крыле.
В казарме проблем — банный день.
Промокла тетрадь.
Я знаю, зачем я иду по земле.
Мне будет легко улетать.
Без трёх минут — бал восковых фигур,
Без четверти — смерть.
С семи драных шкур — шерсти клок.
Как хочется жить! Не меньше, чем петь.
Свяжи мою нить в узелок.

Холодный апрель. Горячие сны.
И вирусы новых нот в крови.
И каждая цель ближайшей войны
Смеётся и ждёт любви.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц.
И иглы лучей найдут нашу кровь.
Не надо, не плачь. Сиди и смотри,
Как горлом идёт любовь.

Лови её ртом. Стаканы тесны.
Торпедный аккорд — до дна.
Рекламный плакат последней весны
Качает квадрат окна.

Дырявый висок, слепая орда.
Пойми, никогда не поздно снимать броню.
Целуя кусок трофейного льда,
Я молча иду к огню.

Мы — выродки крыс. Мы — пасынки птиц.
И каждый на треть — патрон.
Ну так сиди и смотри, как ядерный принц
Несёт свою плеть на трон.

Не плачь, не жалей! Кого нам жалеть?
Ведь ты, как и я, сирота.
Ну что ты? Смелей! Нам нужно лететь!
А ну, от винта! Все от винта!

Александр Башлачёв

* * *

Костёр получился трескучим и беспокойным. Он отплёвывался во все стороны роями искр и с хрустом разгрызал поленья.
Мы сидели у костра втроём — я, Эва и Сэм…
…Жили на канадской границе, в штате Северная Дакота, в городе Майнот, пятнадцатилетние близнецы Форшем — Эва и Стэн. Пять лет назад они с компанией друзей попали сюда. В смысле, в здешнюю Америку. Два года они странствовали — от мексиканских плато до севера Канады. А три года назад случилась беда.
Эва с несколькими товарищами была на охоте. Когда они вернулись — их лагерь, разбитый недалеко от этих мест, был разорён, почти все в нём — убиты или зверски замучены. Стэна сестра нашла распятым на сосне, и, хотя его удалось снять, через сутки мальчик умер — он был несколько раз тяжело ранен…
Сделали это не негры. Особого труда не понадобилось, чтобы выяснить — руку приложил приобрётший за последнее время печальную известность Фрэнк Харди, пришедший с юга.
Эва поклялась мстить. С оставшимися в живых друзьями она напала на лагерь бандитов ночью, но удача отвернулась от неё. Малочисленная группа была перебита. Эву взяли в плен и сделали служанкой-рабыней. Конечно, её насиловали, часто и компаниями. Она выжила. Бежала. Добралась до побережья, откуда перебралась в Европу и больше года сражалась там (удивительно, что мы не встретились!) Скоро вокруг энергичной и напористо-бесстрашной девчонки сложился круг «личной гвардии», начавшейся с нескольких парней-скандинавов, назвавших её «валькирией». С полутора десятками лично преданных ей отчаянных голов, ни один из которых не смел за нею ухаживать, Эва Валькирия перебралась обратно в Америку и начала с того, что, собрав остатки нескольких разбитых неграми отрядов, утроила тем на берегах Рио-Гранде кровавую баню.
Это было год назад. С тех пор Эва со своим отрядом искала Фрэнка Харди — и вот напала на его след…
…История Сэма Роумэна была несколько иной. Он попал сюда три года назад вместе с Фрэнком Харди и его братом Джо. По его словам, братья были нормальными парнями там . А здесь — словно с цепи сорвались! (Меня это не удивило. Я давно понял, что этот мир высвобождает в человеке его настоящее Я ) Это была даже не жестокость, а что-то запредельное. «Ради интереса» пленного могли посадить в костёр или зарыть в землю заживо. Особенно отличался прибившийся к отряду Харди позже Мэнни Брэннер, ставший фактически главным палачом банды.
Сэм вступился за пленную девчонку. В возникшей короткой схватке он раскроил Мэнни щёку и вынужден был бежать вместе с девчонкой — и ещё двумя парнями, тоже выступившими против братьев Харди. Но, как выяснилось, те не забыли «дезертира».
Год назад — примерно когда Эва вернулась из Европы — Сэм с большей частью подобравшегося у него постепенно отряда ушёл на запад. Про Харди давно уже ничего не было слышно…
Лагерь, в который они вернулись, был сожжён, оставшиеся там — убиты или зверски замучены. В том, кто это сделал, не было никаких сомнений. Сэм бросился на поиски, даже не похоронив мертвецов…
…Мы смотрели друг на друга. Эва сказала, постукивая ножнами по сапогу:
— Я слышала о тебе, Олег. В Европе… Ты всегда сражаешься за справедливость. Ты взял неприступную крепость Нори Мясника…
— Я там был не один, — проворчал я, скрывая, что польщён.
— Люди Фрэнка напали на твоих людей, — вмешался Сэм. — Парень со шрамом — это Мэнни, проклятая тварь… Ты поможешь нам?
Вопрос был прямой. По-мальчишески прямой.
Я поднялся. Небо затянули плотные тучи. Из пещеры слышались смех, выкрики и песня:

— А когда мы соберёмся —
Тут же вдребезги напьёмся,
Скажем, братцы, тем, кто попрекнёт:
«С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год!»

— Похоже, наши уже побратались, — заметил я. — Пошли в пещеру. Завтра… сегодня утром выступаем. Будем искать вашего Фрэнка, пока он не сбежал.
В пещере уже пели новую:

— Держись, братишка,
Крепись, братишка —
Ты серому волку брат…

* * *

— Останетесь завтра дома, — сказал я, закидывая руки под голову. Танюшка возразила:
— Ещё чего!
— Останетесь, — отрезал я. Несколько секунд Танюшка молчала, сдержанно дыша. Потом вдруг прошептала:
— Ты так изменился, Олег… Я иногда тебя боюсь.
Вот оно. Я медленно повернулся к ней. В отсветах огня лицо Танюшки казалось бронзовым, в углах губ и у глаз лежали тени.
— Меня? — тихо спросил я, и голос показался мне одиноко дрожащей в ледяной пустоте струной. — Тань, ты что? У меня же… никого нет, кроме тебя.
— Я знаю, — она отвернулась, натянув на себя одеяло. — Всё, я спать хочу.
Несколько секунд я лежал, глядя в её затылок. Потом — достал из кобуры под боком наган.
Сунул в рот холодный, пахнущий железом и салом ствол.
Закрыл глаза.
И — нажал спуск самовзводом…
…Я открыл глаза, плавая в ледяном поту, с бешено ломящимся из горла сердцем. Танюшка трясла меня за плечо:
— Олег, Олег, ты чего?!. Ой!
Это я вцепился в её запястье, сбивчиво забормотав:
— Тань, ты здесь?!. Ты не ушла?!. Такой жуткий сон…
— Ну сон, сон… — она погладила меня по вискам. — Ты же не веришь в сны?
— Слишком страшный сон… — я перевёл дыхание, удержал её руку у своей щеки. — Тань, ты то немногое, что у меня осталось моего .
— Расскажи сон, — попросила Танюшка, устраиваясь у меня на плече.
— Нет, — отрезал я. — Тань, завтра вы со мной не пойдёте. С нами не пойдёте.
— Ладно. Хорошо, — отозвалась она. — Но вы там осторожнее. Пожалуйста — осторожнее, Олег…

Когда меня не будет на земле,
Вселенная покажется пустою.
Но, может быть, напомнят обо мне
Слова, когда-то сказанные мною.

А звёзды будут жить на дней морей
И так же по ночам срываться с неба.
Но, может быть, напомнят обо мне
Мои стихи, в которых быль и небыль.

Акация всё так же зацветёт,
Подснежники распустятся весною.
И роковая надпись: «Всё пройдёт»
Глаза на мир уже другим откроет.

И мир успеет миллионы раз
Разрушиться и снова возродиться…
Но на земле уже не будет — нас —
Нам только сны о жизни будут сниться.

Аня Бабкина

* * *

Тучи с стали ещё гуще, плотней и ниже. Похоже было, что вот-вот пойдёт дождь. Часовые неподалёку разговаривали о чём-то, костёр над входом горел нехотя, словно его тоже придавило сырое небо.
Эва сидела у огня, завернувшись в плащ и держа ладони на рукояти корды в ножнах. Она смерила меня внимательно-равнодушным взглядом и подвинулась на бревне, давая место. Я подстелил плащ и сел, позёвывая и ёжась. Внимательно посмотрел на американку:
— Ты что, не ложилась спать?
— Нет, — медленно ответила она. — Знаешь, мне было двенадцать лет, когда я первый раз увидела мёртвого… ребёнка. Парнишка двумя годами старше меня умер на старой барже. Покончил с собой, до сих пор не знаю — почему. Баржа называлась «Хоуп» — «Надежда»… — Эва усмехнулась. — Мы играли неподалёку, подошли, на нас не обратили внимания… Шериф расстегнул «молнию» мешка, посмотрел… У мальчишки было лицо такого… — она пошевелила пальцами в воздухе, — …сероватого оттенка, но очень спокойное и умиротворённое. Словно ему наконец хорошо… У тебя нет брата или сестры?
— Нет, — покачал я головой.
— Стэн мне тогда сказал, что ничуть не испугался. Мы с ним часто дрались, а когда он умер у меня на руках, у него стало такое же лицо, как у того парня с баржи… А я вот уже четвёртый год почти не сплю по ночам. Знаешь, чего я хочу? — она погладила рукоять корды. — Чтобы Сэм, младший брат Фрэнка, погиб раньше своего старшенького. И тот хоть немного пожил бы один — и понял, как  это.
— Они хорошие фехтовальщики? — спросил я. — Братья Харди?
— Очень, — это сказал, подойдя, Сэм. Он был полностью одет, перемазан грязью. — Особенно Фрэнк, старший, но и Сэм очень неплох. Они оба ещё там  занимались фехтованием на саблях… Вставайте, да и всех поднимайте. Моя разведка нашла их лагерь.

* * *

— Сколько у него человек? — поинтересовался Йенс. Разведчик Сэма, черноволосый гибкий мальчишка, ответил:
— Два десятка парней, полтора — девчонок, но драться будут все, они у него один к одному. Кстати, они собираются уходить. Не очень спешат, но собираются.
Мы стояли на склоне холма, за которым начинался спуск в ложбину, где расположились лагерем Харди. Был даже слышен шум — ветер дул в нашу сторону. Странно, что не было часовых — впрочем, если они собираются бежать…
— Если с той стороны ложбины, как вы говорите, подъём и обрыв в каньон, — я присел, вынимая дагу, начал чертить, — то сделаем вот как. Ты, Эва, зайдёшь с левого конца ложбины. Ты, Сэм — с правого, я пойду отсюда, по склону. И погоним их вверх, на обрыв. Ну а там — всё.
Мы совершенно спокойно планировали смерть трёх-четырёх десятков наших ровесников, потому что они были опасны для всех…
Сэм поднял голову:
— А дождь всё-таки будет, — заключил он. — Ладно. Пошли по местам, что ещё говорить-то…
…Вигвамы тут, кажется, были национальным видом жилищ. «Древняя индейская народная национальная изба — фиг вам называется,» — вспомнил я, шагая по склону. Выкрикивать боевые кличи не хотелось. Хотелось не поскользнуться. И чтобы дождь не пошёл.
В лагере нас заметили издалека. И, кажется. Так же заметили и два других отряда.
Вы видели людей, которые понимают, что им некуда деваться?
Страшное зрелище…
Внизу заметались. Среди мельтешения я не мог разобрать, где там кто… но группа человек из десяти, отделившись от общей массы, рванулась нам навстречу — плотной кучкой, явно на прорыв. Впереди бежал, закрываясь круглым щитом, рослый светловолосый парень, державший в правой руке на отлёте длинную шпагу.
— Фрэнк это или Сэм — он мой! — закричал Сергей. — Не трогать его! Олег, не трогай! — и он рванул вперёд длинными прыжками. Мы с шага перешли на бег, собираясь остановить поднимающуюся группку, но Сергей опередил всех и, прыжком взлетев в воздух, ахнул обеими ногами в подставленный щит, сшиб его хозяина — и они врубились в набегающих сзади парней единым рычащим комком.
— Плотней строй! — успел рявкнуть я, принимая на дагу удар меча мальчишки с безумно расширенными ужасом и ненавистью глазами. Меч соскользнул в сторону, на камни остриём во весь размах, я свалил мальчишку одним косым ударом палаша в левое плечо, развалив его тело до середины груди.
Посреди общей схватки сражались Сергей и тот парень — уже без щита. Я это заметил краем глаза, но было не до этого — Анри с трудом отбивался от своего противника, и я перехватил американца.
— Я… сам… — пропыхтел Анри, пытаясь отдышаться.
— Вместе, вместе, — спокойно ответил я.
— Не убивайте! — американец в отчаянье бросил валлонку. — Ради бога! Не убивайте!
Анри опустил палаш, но я не остановил удара — точнее, укола, пробившего парня слева между рёбер. И обернулся. Схватка практически закончилась, только Сергей ещё сражался… нет! Как и тогда, во время схватки на зимнем берегу, я не понял, что же сделал мой друг. Но американец рухнул на сырую землю с разрубленной головой, а Сергей вскинул над собой палаш. По левой руке у него бежала кровь.
— Эва! — закричал Йенс. — Эва, смотри!
Американка в сопровождении двух белокурых атлетов прыжками поднималась по склону. Я подбежал тоже — как раз когда она склонилась над трупом — и, издав улюлюкающий вопль, одним ударом корды отсекла мёртвому голову, и, подхватив её за окровавленные волосы, раскрутил над головой и метнула страшный трофей в сторону лагеря с криком:
— Фрэнки! Дружище! Это тебе! — и, повернувшись ко мне, выдохнула: — Это был Сэм.
У неё было весёлое, счастливое лицо человека, который увидел, как исполняется его мечта…
…Ветер закручивал на небе водовороты чёрных, тяжёлых туч.
— Дайте дорогу! — закричал я. Словно в ответ на мой крик, хлынул дождь — ледяной ливень, сразу, обвалом, мгновенно превращая подтаявшую землю в грязь. — Дорогу! Фрэнк! Где ты?!
Кто-то шарахнулся с моей дороги сам, кого-то я отшвырнул за плечо, расчищая себе дорогу — даже не понял, кого, но впереди оказалось открытое место, лежащие трупы и — шагах в десяти — ощетинившаяся оружием группка людей.
Земля вскипала от дождя.
— Фрэнк, — я сплюнул густую слюну боевого осатанения. — Идти сюда, Фрэнк. Ну? Я жду.
В глубине кучки кто-то лающе рассмеялся. Озлобленно дышащие ребята раздались, и вперёд — плечом, словно протискиваясь в узкую щель — вышел рослый светло-русый парень в широкой кожаной броне, похожей на плащ с нашитыми роговыми бляхами. В правой руке у него был палаш, в левой — остриём к себе — большой, чуть изогнутый охотничий нож. С обеих лезвий стекала размытая дождём кровь, и Фрэнк мерил меня оценивающим холодным взглядом. Наверное, и мой взгляд был таким же…
— Олег! — словно выплюнул он моё имя, и его взгляд из холодного стал яростным и непримиримым. Я понимал — сейчас он видит во мне человека, разрушившего его привычный, надёжный, устоявшийся мир. И улыбнулся в ответ, потому что меня радовала мысль об этом разрушении. Мир Фрэнка того стоил. Очевидно, именно эта моя улыбка и стала последней каплей. Цедя непонятные ругательства, Фрэнк пошёл ко мне по раскисшей земле.
Убивать пошёл. Видно было по походке, по хвату оружия, по лицу. Я ждал, стоя на месте, сдувал с губ воду и разминал пальцы на рукояти палаша. Дождь, казалось, ещё усилился.
В двух шагах от меня Фрэнк прыгнул вперёд — напористо, молча. От палашей, столкнувшихся над головами, брызнул сноп бледных искр. Мы отшатнулись; следующий удар нанёс я, такой же яростный — и вновь шарахнули искры. Мой удар дагой Фрэнк отбил ножом у своего живота, но я ударил его ногой в колено и попал — американец с хриплым рычанием отшатнулся, но тут же вновь нанёс удар, а за ним — ещё палашом и ножом в бок. Я отбивал удары и удачно ушёл от пинка в бедро.
Дождь хлестал нас, хлестал кипящую землю, хлестал застывших ребят — наши и врагов, стоящих на ногах и неподвижно лежащих в грязи.
— Убью, сволочь… — прохрипел Фрэнк, рубя сплеча. Я нырнул под удар, врезал ему ногой в грудь ударом из саватта, но американец ловко ушёл, подбил пинком вторую мою ногу, и я полетел в грязь.
Через долю секунды он уже навис надо мной. Я видел — как-то одновременно — безумные, почерневшие глаза и палаш в руке с задравшимся широким рукавом брони. Я сжался в комок, перекатываясь под ударами, потом обеими ногами пнул Фрэнка в пах и, когда он согнулся, добавил ногой в лицо, опрокидывая его наземь. Он упал неудачно (для себя) — крестом разбросав руки, и я, навалившись сверху, потерял секунду, пытаясь заколоть его палашом. Фрэнк ревел, я отвечал ему тем же рычанием и бил уже дагой, но не попадал, а потом — получил страшный удар в левую скулу и кувырком полетел в сторону. Не потерял сознания, но сразу встать не смог — правда, Фрэнк тоже не вскочил, одним из ударов я глубоко приколол его плащ-панцирь к земле, моя дага так и осталась торчать в поле. Я нашарил палаш; мы одновременно поднялись на колено и вразмах несколько раз скрестили палаши. Нож Фрэнк тоже выронил и, когда он потянулся за ним, я вскочил и с размаху ударил американца ногой в лицо, но Фрэнк подставил плечо, ловко перекатился и вскочил, выставив уже обе вооружённых руки. Левый глаз, кажется, у меня заплывал… Волосы Фрэнка почернели, с них текла жидкая грязь. Я опомниться не успел, а он прыгнул вперёд, как большая страшная кошка. Отвратительно скрипнул его палаш, остановленный моим где-то над нашими головами, ударом кулака в краге прямо по ножу я вновь вышиб его у врага, но пальцы Фрэнка жуткими клещами впились мне в горло через жёсткий ворот бригантины. Я вцепился в запястье врага свободной рукой, краешком сознания отмечая, что хриплю. Сил оторвать руку Фрэнка от горла не было, и по его оскалу я понимал — ещё сколько-то мучительных вдохов, и он выдерет мне горло вместе с куском ворота.
— Задушу, сломаю… — прорычал он мне в лицо, — молись, русская сволочь…
Страх, который я испытал в тот миг, был страхом не перед болью, которая меня ждала, а перед поражением. Несколько раз вслепую я бешено ударил коленом, но попадал в полы этой чёртовой брони. Дышать становилось всё труднее, я краем сознания отметил, что у меня широко открылся рот, и из него сам собой вылезает язык, а глаза распирает изнутри…

Опрокинутой чашкой опустится ночь
Шорох крыльев спугнет чей-то сон
Станет страшно, а значит уже не помочь
Не спастись за преградой окон

Точит когти луна среди черных ветвей
Темноту факелами согрей
Пляска смерти одна
Ты летишь из окна
Убей, слышишь, убей
Убей, слышишь, убей

Бархат тяжких знамен
расшивай серебром
Поцелуем впечатывай нить
На прощальном ветру
нам гореть по утру
Мы умеем за пляску платить

Разбивайся об лед
Видишь время не ждет
Часовые торчат у дверей
В спину вылетит нож
Просыпайся, поймешь
Убей, слышишь, убей
Убей, слышишь, убей

Из разорванных туч
В руки выпадет ключ
Треплет болью остатки души
Не спеши отпускать
Мертвый ветер плясать
Росчерк молнии штрих заверши

Пусть холодная сталь
Разомкнет нам уста
В небе вспыхнут осколки цепей
Кровь легка и чиста
Камни сдвинет с креста
Убей, слышишь, убей
Убей, слышишь, убей
Убей, слышишь, убей!!

« Джэм»

…Я вывернул правую кисть и услышал, как палаш Фрэнка со скрипом скользнул куда-то в сторону. Почувствовав, как освободилась рука, я с отчаяньем ударил американца торцом эфеса сверху по голове — и ещё, ещё, ещё, не помню — сколько раз, цедя сквозь зубы почти без голоса:
— Отцепись, отцепись, отцепись!..
Он попытался ударить палашом, но на таком расстоянии длинный клинок скользил по моей бригантине — не было места для размаха. Я просунул кулак в гарде ближе к лицу Фрэнка и уже почти вслепую — перед глазами бурлил алый туман — нанёс врагу ещё несколько ударов прямо в губы.
Американец отпустил меня.
Добить его я не смог, потому что был занят упоительным ощущением — я дышал . У Фрэнка по лицу текла кровь, из рассечённых губ, из-под волос… Да, такого противника мне ещё не попадалось. И бой-то не окончен… Я атаковал, как только продышался — рубя сплеча и держа левую руку наготове. Добраться бы до даги — но я запретил себя об этом думать, чтобы не расслабляться.
Фрэнк оборонялся недолго. Он пришёл в себя и, отразив мой четвёртый или пятый удар, сам нанёс ответный, да такой, что у меня хрустнуло в кисти. Я подпрыгнул, спасаясь от возвратного кругового в бедро, но третье размашистое движение пришлось слева в рёбра.
Бригантина спасла меня от гибели, но я ощутил (больно почти не было, таково оказалось напряжение), как сломалось ребро — или даже не одно. Меня перекосило, дыхание вырубилось. Второй удар пришёлся сверху в левое плечо — тут, наверное, и бригантина не уберегла бы, лежать бы мне разрубленным надвое, если бы я не успел чуть повернуться на пятках — клинок прошёл концом вдоль груди, а ответным уколом я пробил рукав брони Фрэнка у левого плеча. Ответом мне был рёв — не боли, а досады. Американец отскочил, но тут же, словно на пружинах, метнулся вперёд, взмахнув рукавом… и меня полоснуло болью по левому бедру снаружи. Я ощутил, как брызнула кровь и мельком подумал, что Фрэнк запросто мог отрубить мне ногу, ударь он поточнее.
Но удар и так был точным достаточно, чтобы я захромал. Тем не менее, я запретил себя думать о ране и боли — вместо этого я бросил себя вперёд, молотя Фрэнка палашом сверху вниз снова и снова. Американец начал отступать, из рукава на кисть бежала и капала с пальцев кровь.
В какой-то момент он не просто отбил, а отбросил мой удар и нанёс свой — я качнулся назад, а, не угадай я этого удара, моя голова сейчас прыгала бы в грязи. А удар ногой в бок бросил меня на спину, второй раз за какие-то минуты. Причём удар был в бок со сломанными рёбрами…
Наверное, на секунду я потерял сознание, потому что, когда я открыл глаза, Фрэнк стоял надо мной, держа палаш обеими руками остриём вниз. Его лицо было страшным.
«На правый бок!!!» Я подумал это позже, чем опрокинулся в сторону — и палаш на пол-длины ушёл в мокрую, раскисшую землю. Фрэнк сунулся вперёд, не удержав своего собственного размаха, и я обратным движением ударил его по виску локтем и в затылок кулаком. Фрэнк коротко хрюкнул и зарылся в грязь. Из уха у него выскользнула струйка крови.
Я рванулся за палашом и дагой, мельком заметив, что этот бык начинает возиться! Добравшись до своих клинков, я вскочил на ноги и на миг ослеп от боли в ноге… а когда открыл глаза снова — Фрэнк уже стоял на ногах, держа и палаш и нож. Он часто встряхивал головой и покачивался, но всё-таки стоял , хотя последними двумя ударами — да что там, любым из них! — я мог его убить.
Двигаться мне было тяжело, нога немела и скользила в сапоге, левый глаз плохо видел, бок кроила и выворачивала боль в рёбрах. Но и Фрэнк выглядел кисло, даже не шёл в атаку, а переминался на месте. Кровь из уха у него не останавливалась, хотя её размывал дождь.
Я коснулся кулаком в краге с зажатой в нём дагой рубленой раны в бедре и, вытянув кулак в сторону Фрэнка, сказал по-русски, не очень-то заботясь, чтобы меня понял враг:
— За эту кровь я тебя заставлю захлебнуться своей…
…На этот раз мы дрались обеими руками. Точнее, Фрэнк дрался полутора — левая у него плохо двигалась в плече — но он всё ещё был сильнее и бил, словно кузнечным молотом, снова и снова высекая искры. Я и не пытался парировать удары дагой, зато, выбрав момент, достал его изнутри в левое бедро сквозь раскрывшийся разрез брони. В артерию не попал, но двигаться Фрэнк тоже стал затруднённо. Ответный удар (я не мог отпрыгнуть быстро) пришёлся по бригантине, Фрэнк не удержал проклятья. Глаза у него побелели, он вдруг отшатнулся, бросил вверх палаш — я невольно проследил за ним глазами — и, перехватив правой нож, швырнул его в меня, а потом подхватил палаш у своего плеча.
Но этого я уже не видел. Резкий удар ожёг мою грудь справа, а за ним вспыхнула боль. Она была неглубокой, но острой, а пересилить себя и отвлечься я смог только когда увидел, что Фрэнк рядом со мной и его палаш вновь занесён…
Я вскинул над головой «вилку» из даги и палаша — и судьба Фрэнка была бы решена в секунду, не задень я правой рукой торчащий нож. Боль вновь резанула меня длинным огненным лезвием, и я выронил палаш, а рука бессильно упала сама по себе. Обрушившийся на дагу клинок вражеского оружия отбросил её в сторону — единственно, дага не дала раскроить мне череп. Палаш плашмя ударил меня в правое плечо, и я отрешённо ощутил, как сломалась ключица.
Палаш взлетел вновь.
Подавшись вперёд, я ударил снизу левым плечом под мышку Фрэнка, и его рука повисла вместе с оружием у меня за спиной, так и не нанеся удара. Рядом — в упор — я увидел его глаза, в которых не было страха, только удивление, досада и… уважение . Он понял, что проиграл, но всё-таки попытался ударить меня левой, просто кулаком.
Не успел. Моя левая рука с дагой была у него за спиной, и я, перехватив оружие испанским хватом, вогнал дагу ему в левый бок сзади, толкнув его навстречу клинку всем телом.
Потом левая рука у меня отказала окончательно — и я рухнул сверху на упавшего навзничь Фрэнка. От боли в рёбрах почернело в глазах, но — странно — эта чернота отхлынула, я не потерял сознания.
Фрэнк был жив. Он лежал с закрытыми глазами и вяло выталкивал изо рта кровавые пузыри. Я свалился с него вбок, потом сел, опираясь на правую ногу, шлёпнулся на мягкое место в грязь. Левой рукой я взялся за рукоять ножа и, выдернув его, отбросил в сторону. Под бригантиной потекло, но, похоже, рана правда была неглубокой.
Фрэнк застыл. Кровь всё ещё текла изо рта в грязь. Я бросил взгляд на американцев.
И увидел — как-то сразу увидел — наведённый из-за их голов арбалет.
Мэнни, стоя на краю обрыва, улыбался, целясь мне в лицо.
«Какая нелепость,» — подумал я.
Потом Мэнни исчез за краем обрыва. Послышался короткий плеск. Американцы разом оглянулись, а я повернул голову в сторону наших.
Андрей стоял чуть сбоку от остальных, держа в руках аркебузу Зорки.
— Нечестно, — сказал Андрей. Дальше я помню, что мимо меня рванули с обеих сторон орущие люди, а я падал, падал, падал и никак не мог упасть.

От пустой коновязи вдаль уходит дорога.
На дорогу из тучи молча смотрит звезда.
На себя лишь надейся — на себя, не на бога!
Жизнь даётся на время, а честь — навсегда.

Вновь сойдёмся грудь с грудью, правда встретится ложью,
Будем в битве друг друга, как пшеницу, молоть.
В нас одних наша сила, нам господь не поможет,
И раздастся свист стали, рассекающей плоть.

Вот опять горьким ветром потянуло с Востока,
Полыхают пожары в злой, кровавой дали,
Будет битва кровавой, будет битва жестокой,
И со стуком, как кегли, упадут короли.

Юрий Ряшенцев

* * *

Горлу было страшно больно, но я выдавил:
— На… ши… все… жи?.. — и закашлялся. Голос Ингрид отрезал:
— Все. Ещё слово скажешь — язык отрежу, хуже не будет, но хоть помолчишь.
Я открыл глаза — глаз, правый, левый не открывался. Танюшка тоже сидела рядом, смотрела больными от сочувствия глазами.
— Я тебя буду держать за руку, — сказала она, и твёрдые тёплые пальцы оплели моё запястье. — Только ты молчи, пожалуйста. Ингрид, расскажи ему.
— Посветите получше, — приказала Ингрид. Кто-то — не было видно, кто — притащил факел, спросил: «Как он?» Ингрид лягнула темноту и, чем-то звякая, начала пояснять с некоторым даже удовольствием. — Значит, левый глаз у тебя пройдёт, ерунда… Слева у тебя два ребра сломаны, правая ключица — тоже, надо будет складывать… Горло цело, но помолчать надо, этот бугай тебе мышцы повредил, там всё синее, даже чёрное… Справа на рёбрах рана — лёгкое цело, но рана длинная и между рёбрами дырка. Ну и правое бедро тоже будем шить. Крови ты потерял не меньше литра… Ну, Олег, я начинаю.
— Держи мою руку, — со слезами попросила Танюшка. Я улыбнулся ей и погладил пальцами тыльную сторону её ладони.
Наверное, из-за кровопотери я здорово ослабел, потому что скоро почувствовал, как по щекам сами собой текут слёзы. Не то чтобы так больно было, но очень долго. Слишком уж… Я был бы не против потерять сознание и, когда Ингрид начала возиться с ключицей, я всё-таки вырубился. Боль продолжала существовать, но отдельно от исчезнувшего тела, как зримый колеблющийся огонь, по временам приближавшийся вплотную. «Он не умрёт?!» — услышал я голос Таньки и с неохотой пришёл в себя. Ингрид шила рану на рёбрах — это было последнее, что оставалось сделать. Лицо у меня было мокрое, развести пальцы на руке Танюшки не удавалось, но она свободной рукой гладила меня по волосам и что-то шептала.
— Всё, — Ингрид перерезала нить и махнула кому-то: — Иду, уже иду!.. Тань, напои его и пусть спит. Пои осторожней, ему трудно будет глотать.
Если честно, это было последнее, что я слышал.

* * *

Я выздоравливал тяжело. Честное слово, зимы приносят мне несчастье… Оказывается, вдобавок ко всему прочему, я, когда свалился с умирающего Фрэнка, проткнул себе обломком ребра лёгкое. Я и не заметил, а со стороны это выглядело жутко, представляю: я сажусь, а у меня изо рта хлещет кровь, да ещё я начинаю с потусторонним лицом падать в грязь. Ребята тут же рванулись вперёд, смяли американцев. Живым не взяли никого — просто рубили в куски, вот и всё. У нас убитых не было, Сэм потерял троих, Эва — тоже… Труп Мэнни Андрей нашёл ниже по течению и даже спускаться к нему не стал — даже сверху было видно, что лежащий на камнях лучший палач Фрэнсиса Фентона Харди убит наповал.
Всё это я узнал позже, когда начал адекватно воспринимать происходящее. Горло ныло, я не мог говорить толком и лишь улыбался, когда Танюшка начинала мне рассказывать новости. Поднялся я на ноги через восемь дней после ранения, говорить начал через две недели, нагнуться нормально у меня получилось через месяц, хромать перестал через пять недель, а правой рукой толком не владел, скажу, забегая вперёд, почти до конца зимы.
Короче, отделал меня Фрэнк крепко. Печально, если исключить, что я его убил. Впрочем, Фрэнка это опечалить уже не могло. А я выбрался на свет божий из пещеры уже когда начиналась настоящая весна.
Хорошо помню — вовсю светило солнце, оно успело слизнуть с южных склонов весь снег, а с северных шумно бежали ручьи. На пригревах пробилась щетина травы и цвёл багульник. Птичьи стаи шумливо перемещались в ярком высоком небе.
Танюшка постелила плащ, и я сел рядом с ней, щурясь на солнце. Слегка отстранившись, девчонка поводила пальцем по моей щеке:
— Ты такой бледный, даже синеватый, — сочувственно сказала она.
— Ничего, — отозвался я, — через месяцок выйдем и я быстро восстановлюсь… Зимы для меня — очень неудачное время.
— Олег, я не об этом, — Танюшка слегка потёрлась носом о мой висок, потом — об ухо. — Мне жалко тебя.
— Жалко? — я плавно опрокинулся затылком на её колени, вытянуло над головой руки и углом рта улыбнулся Танюшке, которая, ответив улыбкой, начала мягко и размеренно разбирать мои волосы надо лбом на пряди.
— Ты всё равно красивый, — негромко сказала она. — И загар всё-таки не весь сошёл. Наверное, кожа у нас насквозь им пропиталась.
Я ничего не ответил, и Танюшка тоже какое-то время ничего не говорила, только играла с моими волосами… но потом я вдруг услышал её негромкий голос, напевавший тихо, но ясно…

— В старом городе тихом,
Где задумчивый вечер,
Спит листва на деревьях
Под гирляндами звёзд,
Захотелось мальчишке
Мальчишкой быть вечно —
И желание это его
Почему-то сбылось…

Не страшит мельканье дней и лет
Мальчика теперь на свете…
Хорошо таким быть — или нет?
Сразу кто ответит,
кто ответит…

Остывают вулканы
И деревья стареют,
Гаснут в небе созвездья
И растут города…
И только мальчишку
Не трогает время —
Мальчишка мальчишкой
Останется здесь навсегда…

Мелодия песенки была простенькой, но красивой — кажется, это называется «блюз». А слова успокаивали и убаюкивали, хотя время от времени странным диссонансом прорывалась в них и в мелодии тревожная нотка…
— Что это? — тихо спросил я, с усилием открывая глаза. Танюшка улыбалась:
— Нравится?
— Да, а что это? — настойчиво повторил я, поймав её ладонь и поднося к губам.
— А это из кино, из «Питера Пэна». Я только слова переставила…
Я пожал плечами. Да, кино я помнил, и оно мне понравилось, в отличие от книжки (а вот Танюшка балдела и от того, и от другого чуть меньше, чем от Грина). Но песня не вспоминалась, и странно — она была красивой…
— Не знаю, хотелось ли мне быть мальчишкой вечно, — заметил я. — Я просто не думал об этом.
— Американцы зовут нас с ними — и Сэм, и Эва, — Танюшка откинулась на камни, прилегла рядом. — Они идут на север, только Сэм к Большим Озёрам, а Эва западней… Но ведь у нас своя дорога?
— Своя, — отозвался я, осторожно потягиваясь и прислушиваясь к шрамам. — Вылупишь зенки, откроешь варежку — и с катушек. Редкая птица дочешет до середины, а какая и дочешет, то так гикнется, что копыта отбросит… Вот наш путь!
Танюшка захихикала, вспомнив эту классику «Ералаша», которую у нас не вспоминали уже давно, дёрнула меня за прядь на виске, потом провела пальцем по бровям, словно разглаживая их:
— Шёлковые брови… — пропела она тихонько. — А волосы у тебя жёсткие, потому что ты злой…
Я вытянул руку и пропустил между пальцев её прядь — русую, густую и мягкую.
— Значит, я злой? — хмыкнул я, снова потягиваясь (боли почти не было). — Вот спасибо…
— Ты мне и злой нравишься, — успокоила меня Татьяна. Я прикрыл глаза (в наступившей темноте плавал яркий диск весеннего солнца) и заговорил:

— Да не сойдутся берега
у бешеной реки.
Да не возьмёт тебя тоска
в железные тиски.

Да не обманет верный друг,
останется стеной.
Да не сведёт любимый рук
не за твоей спиной.

Да ты сама, не оступясь,
по жёрдочке пройдёшь.
Да никогда в сплошную грязь
лицом не упадёшь.

Да не упрячешь за душой
постыдного гроша.
Да не окутается ржой
летящая душа…

Мы скоро выйдем, Тань. Нам пора.

* * *

Топоры дробно и весело стучали в плавнях. На берегу перекликались голоса, вкусно пахло похлёбкой с копчёным мясом и — наконец-то! — картошкой, найденной в больших количествах. Кто-то смеялся. Девчонки на три голоса исполняли:

Ах, как пахнет дождём это тёплое лето!
Кто-то в рупор ладоней кричит в небеса…

Мы добрались до берегов Миссисипи — великой американской реки, на которой разворачивалось действие любимых мной твеновских «Приключений…» Дальше, на том берегу, за узкой полоской лесов, начинались степи — Великие Равнины, как в кино или в книжке.
— Треть пути пройдена, — сказал Сергей, подходя ко мне. Он широко улыбался, отряхивая руки, плечи блестели от пота. — Если всё будет хорошо, — он треснул меня по спине, — то, может, нам больше и не придётся тут зимовать!
— Хлопай осторожней, — проворчал я, передёргивая плечами. — Я тебе не тот несчастный ребёнок, которому ты когда-то сломал нос.
— Заканчивай работу! О-бед, о-бед, о-бе-ед! — заорала со стороны костров Ленка, для вящей убедительности колотя ложкой в котелок.
— Пойду помоюсь, — сообщил Сергей.
— Погоди, я с тобой, — задержал его я, расшнуровывая куртку и бросая её на молодую траву.
Мы спустились к самому берегу, откуда Миссисипи казалась ещё шире, другой берег практически не был виден. Сергей присел на корточки, зачерпнул воды… и кувырком полетел в реку, получив от меня полновесный пинок!
— История повторяется, — невозмутимо сказал я, подавая смеющемуся Сергею руку. Он дёрнул на себя, но стащить меня в воду не смог и, всё ещё смеясь, выбрался на берег. Его волосы, светлые от природы и выгоревшие до белизны, потемнели от воды.
— Ладно, я тебе это припомню, — добродушно пообещал он. — Пошли есть, это самое разумное…
…Девчонки и правда расстарались — приготовили кучу всего. Доскребая ложкой остатки картошки, тушёной с мясом и кореньями, я задумчиво сказал:
— И всё-таки — где же наши любимые негры?
На несколько секунд воцарилось недоумённое молчание. Потом Ян поинтересовался осторожно:
— Ну негры-то тебе на кой чёрт?
— Да они мне, собственно, и не нужны, — я пожал плечами. — Просто странно.
— Нет, ну и ладно, — Видов перекрестился, и этим тема негров была исчерпана… по крайней мере — вслух. Да и мысли мне перебили, потому что Игорь, сидевший рядом со мной, вдруг замурлыкал, отрешённо глядя в горячий настой:

— Девочку и мальчика
Силой разлучили…
Без сестры мальчишке…
Па-ра-ра, ти-тили…
Пам-пам-пам… пам-пам-пам…
Сердце тихо бьётся…
Время уходит — мальчик остаётся…
Снегом тают зимы, пролетают вёсны…
Где же наши братья, где же наши сёстры?..

— и снова мурлыканье без слов.
— Игорь, а что это будет? — осмелилась спросить Ингрид. — Красиво…
Игорь посмотрел на неё затуманенными глазами, встряхнулся и ответил:
— А, не знаю пока… Это когда Эва про себя и про брата рассказывала, у меня что-то такое зашевелилось, а сейчас вдруг… выскочило. Если досочиняю — спою.
— Часа через три плот будет готов, — внёс во всё это прозаическую нотку Димка, подбрасывая на ладони финку. — Будем переправляться на ночь глядя?
— А сколько на переправу? — уточнил я. Зорка, не поднимая глаз от аркебузы, которую протирала, ответила первой:
— Часа три.
— И снесёт, — добавила Танюшка. — Течение не сильное, но на километр стащит точно.
— Больше, — возразил кто-то из девчонок.
— Плот неправильно делаем, — сердито сказал Анри. — Надо так… — он скрестил ладони, — а вон Сергей всех заставил так… — и он словно бы ухватил что-то щепотью. Я посмотрел на Сергея:
— Э… что он имеет в виду?
— Дурь он имеет в виду, — сердито сказал мой дружок. — Я распорядился плот на стяжках делать — чтобы быстрей, ну не Тихий же океан мы на «Ра» переплывать собираемся, в конце концов! — а он агитирует врубные слеги делать. И разорался, словно ежа против шерсти рожает… Мы же так сто лет провозимся!
— Тихий океан переплывали на «Кон-Тики», — сердито не меньше, чем Сергей, сказал Анри. — А ты хочешь, чтобы как у вас в сказке: тяп, ляп, вышел корабль.
Кругом захохотали, Сергей сам не удержался от смеха. Андрей поинтересовался:
— Это кто же тебя насчёт наших сказок так просветил?
Вопрос остался без ответа, Анри сердито отмахнулся и претенциозным голосом потребовал добавки.
— Нет уж, Анри, — покачал я головой, — будем делать, как быстрее. Ради трёх часов не стоит строить корабль, а акулы тут вряд ли водятся.
— К вопросу об акулах, — Ленка Чередниченко вытянула руку с ложкой в сторону реки. Примерно в полукилометре от берега неспешно плыли штук двадцать крокодилов. Не каких-нибудь сраных аллигаторов, а местных, солидных, до — насколько можно было судить — десяти метров каждый. Мы все какое-то время молча провожали глазами невозмутимую эскадру. Потом Раде неуверенно сказал:
— Может, правда надо было попрочней делать?
— Полезут на плот — получат в рыло, — заявил Сергей. — Лен, хочешь сапоги из крокодиловой кожи?

* * *

Течение оказалось неожиданно сильным на середине, а у плота крайне скверные мореходные качества. Хорошо ещё, мы озаботились приобрести вёсла — вырубили их из дерева, грубые и тяжёлые, но вполне работоспособные, а рук на плоту хватало, чтобы интенсивно грести, не давая течению стащить нас далеко.
Короче, беспечной переправы с болтанием ногами в воде не вышло. Крокодилы заинтересовались нами примерно там же, на середине — я так и не понял, откуда они взялись и где находились до этого. Скорей всего, подплыли под водой. Если мерить в попугаях — в смысле, в крокодилах — то наш плот был где-то 0,8 квадратного крокодила.
Неутешительный результат.
Первый крокодил пошёл в атаку на плот, когда до берега оставалась треть пути.
— Куда, скотина?! — процедил Йенс по-немецки и съездил его по бронированному рылу веслом. Крокодил резко отвернул — гребенчатый хвост взбил пену — словно хотел познакомиться, а его страшно оскорбили негостеприимством. — Ублюдок, — добавил немец, и я увидел на его лбу крупный бисер пота. Странно, я сам не особенно боялся…
Почти одновременно второй и третий крокодилы пошли в атаку на корму. Зорка, Танька и Линде одновременно спустили курки аркебуз — пули отчётливо, как по металлу, щёлкнули по башке того, который плыл впереди, отскакивая рикошетами. Крокодил грузно полез на плот — как-то не страшно, вяло, разевая бледную розовую пасть. Раде ударил по лапам второго, грозившего опрокинуть плот, своим барте. Пасть — из неё несло склизким  рыбным запахом — оказалась совсем близко. Вытянув руку, я трижды выстрелил из нагана в эту пасть, и верхняя челюсть крокодила захлопнулась с отчётливым стуком, он сполз в воду и поплыл по течению — не шевелясь, растопырив лапы.
— …курва! — прорвался крик Димки, и я вдруг сообразил, что вокруг орут все. Димка лупил топором по башке второго крокодила, Раде рубил его лапы, а Юджин пытался, сопя, пролезть между ними с томогавком, и его яростно отпихивали свободными локтями. Крокодил не выдержал оголтелого насилия — обиженно съехал в воду. В том, что эти зверюги действовали молча, была такая чуждость , что пробирало холодком.
— Только бы не опрокинули, — процедил Олег Крыгин, всё ещё сжимая топор.
— Куда ты лезешь под руку?! — заорал Димка на Юджина. Тот рявкнул в ответ:
— Я помочь хотел!.. Чёрт, как в фильме ужасов…
— Хорошо, что они не умеют подныривать, — заметил Игорь. — Я читал, что не умеют… вроде.
— Утешительно, — буркнула Танюшка. — А пасть у них, по-моему, уязвима, — она взвела аркебузу.
— Ещё в глаз можно, — сказала Зорка. — Я попаду.
Я вспомнил её советницу  и подумал, что и правда может попасть. Потом пришла посторонняя в данной ситуации, но странная мысль, интересная: Зорка и Танюшка никогда не общались прямо друг с другом и даже не садились рядом. Это не очень бросалось в глаза, потому что людей вокруг было, в общем-то, много. И в то же время эти две девчонки были немного похожи. Если мыслить категориями киношных сравнений, то Зорка напоминала мне девчонку-гайдука из болгарского фильма «Козий рог» — не внешне, а характером. А Танюшка… Танюшке больше подходила героиня какого-нибудь фильма 50-60-х годов. Такая решительная, целеустремлённая, преданная любимому человеку и общему делу.
— Сволочи, надоели уже! — Сергей ахнул веслом крокодила, высунувшего рыло из воды, и тот ушёл на глубину, на прощанье так врезав Сергея хвостом по ногам, что, если бы не реакция того, остался бы мой друг со сломанными голенями. А так дело ограничилось тем, что ему рассекло кожу на правой ноге под подвёрнутой штаниной. — Ублюдок! — крикнул вслед крокодилу Сергей, прыгая на одной ноге.
Зорка выстрелила. Крокодил взбил воду в пену, погружаясь.
— Попала, — сообщила Зорка. Проверить это было нельзя, но крокодил больше не появлялся. Остальные резко изменили направление движения — и клином ушли на середину реки. Словно команду получили.
Я выбил из барабана стреляные гильзы и, дозарядив наган, убрал оружие в кобуру. Вздохнул:
— Ну и слава богу…
…Причаливать пришлось на полкилометра в стороне от того места, на которое мы рассчитывали. Из прибрежных зарослей вышли несколько платибелодонов, воткнулись в ил и с урчанием начали перемалывать какие-то корневища, которые с хлюпаньем извлекали тут же из дна. Они были вдвое длинней плота и в отличие от крокодилов не проявляли стремления вообще  ни к какому контакту.
Там, где мы высадились, грязи было по пояс.

В низкое небо смотрят глазницы
Улиц пустых и гулких дворов.
Медленный вихрь листает страницы
Воспоминаний, мыслей и слов.

Не передвинешь — названы сроки,
И не возьмёшь с собой за порог
Писем забытых жёлтые строки
В траурных лентах старых дорог.

Холодно что-то стало на свете…
Всё обретает истинный вид:
Милой улыбки нет на портрете —
Злая усмешка губы кривит.

А ведь когда-то — дальше от края —
Думал, что вечно будешь любим…
Саваном пыли след заметает
Ветер времени — неумолим.

Игорь Басаргин

* * *

— Кувшинки как в той заводи, в Испании, помнишь? — Танюшка поддела ногой воду, брызнула на середину спокойной протоки, в прозрачной толще которой колыхались в такт течению водоросли.
— Конечно, помню, — я стоял по колено в неожиданно тёплой воде, уперев руки в бока. — Вот и кончается наша шестая весна здесь, Тань… Сегодня, по-моему, первое мая. Во всяком случае, май или уже идёт или скоро начнётся.
Вечерело, солнце садилось в тучу, внутри которой что-то угрюмо ворчало и ворочалось. Похоже было, что надвигается действительно весенняя гроза. Но двигалась туча неспешно, и мы с удовольствием гуляли в окрестностях лагеря, который был разбит сразу за переправой. Мы с Танюшкой уже нахохотались, почему-то начав вспоминать смешные случаи из первого нашего года здесь и, успокоившись, спустились к этой тихой заводи, в которой плавали кувшинки.
Танюшка вошла в воду. Её штаны тоже были подвёрнуты, куртка полностью расшнурована, и я этим не замедлил тут же воспользоваться, глядя Таньке в глаза. Танюшка, тоже посматривая на меня — с усмешкой — позволила моей руке путешествовать по её телу.
— Ну? — поинтересовалась она через какое-то время.
— Что «ну»? — удивился я.
— Дальше что?
— А что?
— Да ничего, — Танюшка подалась чуть вперёд и укусила меня за ухо. Довольно сильно, у меня вырвалось:
— Ау!!!
— Да, — подтвердила Танюшка и тяпнула меня ещё раз, сильнее. — Ну? Ты долго ещё будешь валять дурака?
— Может, лучше валять дурочку? — осведомился я, стягивая куртку с её плеч. — Ты не знаешь, где тут ближайшая ду… ай, Тань, хватит!
Она укусила меня в третий раз и шепнула в самое ухо:
— Ну так принимайся за дело…
Мы неспешно, со вкусом, раздели друг друга — этот процесс сам по себе вещь весьма приятная (у нас как-то раз было, что Танюшка «дораздевала» меня до того, что я кончил ещё «до начала»). Спешить в самом деле было некуда — вечер принадлежал нам, никто не будет искать… Танюшка, увлекая меня, опустилась на траву, улыбаясь счастливо и рассматривая меня. Я коротко улыбнулся в ответ, потянулся к ней, но Танюшка удержала меня:
— Погоди, дай я ещё на тебя посмотрю… сядь. Да, если в этом мире есть счастье, то я его получила, и это счастье — ты…
— Они жили долго и счастливо и умерли в один день, — тихо сказал я. — Это про нас, Тань… Иди сюда…
— Подожди, я сейчас повернусь… делай так, только не спеши…
Тело Танюшки под моими ладонями то твердело, как сталь, то таяло и плавилось, словно масло. Я чувствовал, что она готова, но и правда не спешил, пока не ощутил — всё, больше не могу. Танюшке, похоже, тоже было невтерпёж — она подавалась мне навстречу, глаза ошалело посвёркивали.
— А-а-а! — вырвался у неё крик, когда это  началось. Что она выкинет во время наших с нею игр, предугадать заранее было невозможно — вот на этот раз она начала материться, выплёвывая до того сложно построенные структуры, что в другое время я бы ужаснулся. Но сейчас мне было не до этого. Я даже не замечал, что трава ранит мне бок и руку при каждом судорожном движении. Танюшка, выгнувшись, как дикая кошка, укусила меня в плечо, потом в шею и, не отрывая от неё лица, застонала вибрирующе:
— Этттоо… вес… нааа… — услышал я её задыхающийся, ликующий голос. — Ещё… ррррррааААА!!! — и снова полился мат такой отборности, что листья вокруг должны были пожелтеть, свернуться в трубочки и осыпаться.
«Ещё раз» у меня не получилось — меня выгнуло последний раз, я вскрикнул, окаменел, потом обмяк. Голова гудела и ехала с дребезгом. Танюшка смотрела сквозь меня слепыми глазами. Потом моргнула, выдохнула и съехала на траву рядом со мной.
— Фу, — выдохнула она, вытягивая руки над головой. — Хо-ро-шо… хотя и не совсем.
— Извини, — я провёл пальцами вокруг её сосков, — не удержал… А ты слышала сама, как ругалась?
— Не-а… — сонно ответила Танюшка, замирая на траве. Я несколько секунд смотрел в район её уха, потом спросил, запинаясь:
— Тань… а тебе никогда не хотелось… с… с другим мальчишкой?
Не открывая глаз, Танюшка улыбнулась:
— Вообще-то мне один раз снилось, как меня сразу трое… представляешь?
Я обалдело приоткрыл рот, потом прыснул, представив себе эту картину — почему-то она была не оскорбительной и не страшной, а смешной. Просмеявшись, я серьёзно спросил:
— Ну нет, это сны, а сны, они… — я сбился, вспомнив некоторые свои сны, потом решительно продолжали: — А конкретно с каким-нибудь мальчишкой? — и осекся, поразившись собственной глупости: вот сейчас она скажет , назовёт чьё-то имя… и что мне тогда делать?! А Танюшка тянула; серьёзно размышляла… и вдруг открыла глаза:
— Нет. Олег, — спокойно ответила она, — мне никто не нужен, кроме тебя… Откровенность за откровенность. Олег. А ты думал о других девчонках?
— Нет, — честно ответил я.
И Танюшка ответила тоже:
— Верю.

* * *

Подобное зрелище из всех нас наблюдали только я, Йенс и Андрей — в закаспийских степях. Остальные обалдело смотрели вперёд, и на высокой, колышущейся под ветром траве лежали наши длинные тени от бьющего в спины восходящего солнца.
— Вот они, Великие Равнины… — выдохнул Игорь.
У степи не было конца и края. Левее, на юге, лежала цепочка пологих холмов, над которыми вились точки птиц. Больше на всём этом огромном пространстве не было видно ничего живого.
— Тысяча километров пути, — сказала Танюшка, невозмутимо переплетавшая косу. — Дальше горные цепи Кордильер до самого океана.
— К середине лета будем там, у этих Кордильер, — спокойно решил я. — Ну?.. Йенс, Юджин, Димка, Фергюс — давайте в передовой дозор… Пошли!..
…Метёлки трав хлестали по штанам выше колен с мягким шорохом, оставляя на них легко осыпающуюся сухую пыльцу. Мы шли широким строем, косой полосой, в двухстах метрах от маячащего впереди клина дозора. Идти было даже приятно, хоть и не любил я степей.
Степь, конечно, была вовсе не безжизненной. Правильней сказать, она кишела жизнью, хотя эта жизнь была немного нам непривычной, и Сергей, подойдя ко мне, тихо сказал:
— Еду-то как добывать, на кого охотиться?
Спереди режуще засвистели — так свистел Димка. Мы остановились. Димка, отчаянно крутя рукой, другой указывал вправо. Там катилась — и я только теперь ощутил, как плавно, в барабанном ритме, затряслась под ногами земля — катилась в степь бурая волна. Я не сразу сообразил, что это такое, а Андрей ахнул:
— Бизоны!!!
Это в самом деле были бизоны — те, про которых когда-то рассказывал Джек. Неисчислимое стадо лилось из-за горизонта за горизонт. Вокруг раздались выкрики на нескольких языках:
— Чёрт побери!
— Да такая добыча затопчет и не заметит!
— Сколько же их?!
— Такие стада бывают по нескольку сот тысяч…
— Смотрите, пыль из земли выбивают!
— А смотрите, сколько птиц над стадом!
— Ну, тут и поменьше какая-то добыча должна быть…
Сперва мы хотели дождаться, пока это гигантское стадо «схлынет», но, постояв две-три минуты, поняли, что, если это и будет, то к вечеру. Тогда я махнул рукой в сторону холмов. Йенс просигналил, что понял — и повернул…

* * *

Между двух холмов росла небольшая рощица, пробивался, стекал вниз по склону, в распадок, убегая по нему, прозрачный ручеёк. Мы добрались сюда, когда уже начало вечереть. Удачно подгадали — как раз пора было разбивать лагерь.
Встал вопрос об употреблении нашего НЗ — сушёного мяса, копчёной рыбы, леваша, сушёных грибов, сухофруктов и муки из камышовых корней. Всё это весило мало, а следовательно, всего этого мы несли много (каждый парень — на 8-10 дней нормального питания, девчонка — на 5–7 дней), но это был именно НЗ, поэтому я обрадовался, когда Йенс подошёл ко мне с аркебузой Таньки и предложил себя в качестве охотника, клянясь, что вернётся с добычей максимум через час. Я кивнул — и вместе с Йенсом испарились Андрей (с аркебузой Линде) и Фергюс (со своей собственной). Рванул было с ними и Димка, но Ленка Власенкова перехватила его и бросила на заготовку дров…
…Мы разбили лагерь на внутреннем склоне холма, где огонь закрывали другие возвышенности. Темнело очень медленно, неохотно, но вместе с темнотой рождались в степи множество странных звуков. Зазвучал ночной хор насекомых в травах. На небе одна за другой зажигались звёзды, между ними застыли в безветрии лёгкие перья облаков — три или четыре на всём небе, и было ясно, что и завтра придёт солнечный день. Когда девчонки начали уже косо на меня поглядывать, а костёр горел вовсю, и к нему подтаскивали последние сучья и охапки хвороста, чтобы хватило на всю ночь — появились наши охотники. Они тащили двух антилоп — ну, во всяком случае, это были существа, похожие на антилоп — и здоровенную, чуть ли не больше антилоп, дрофу. Прибытие экспедиции было встречено шумным одобрением…
…Отблески костра погасли позади, но я по-прежнему слышал шум и не чувствовал себя одиноким. Трава под босыми ногами была уже прохладной, а земля под нею — всё ещё тёплой, прогретой за день… Я вышел на склон холма — третьего от нашего — и, легко взбежав на вершину, остановился.
Почти полная луна заливала равнину серебром. Ковыль катился волна за волной, вперемешку — свет и тень, отчего степь казалась живой, шевелящейся. Ни в одну сторону, сколько хватало глаз, не было видно человеческих огней; на востоке я различил всё ещё видную тёмную стену леса вдоль Миссисипи, из которого мы вышли.
Я вновь повернулся на запад — и, вздрогнув, напрягся — мне показалось, что чуть ниже по склону стоит человек. Но уже в следующий миг я расслабился — лунный свет превратил в человека каменную глыбу, гранитный выход…
Хотя — нет! Не лунный свет. Я подошёл ближе к камню и убедился, что зрение меня не обмануло. Когда-то, очень давно, человеческие руки обработали его. Правда, с тех пор над ним потрудились ещё и солнце, жара, ветер, дождь и холод, но всё равно было видно, что изобразил когда-то мастер.
Широколицый мальчишка постарше меня стоял, уверенно разведя ноги и опираясь правой рукой — на уровне груди — на рукоять бастарда. На левой, согнутой перед правой, сидела охотничья птица. Голову покрывал шлем с наносником и выпуклыми надглазьями, из-под него падали волосы. Ноги статуи вырастали прямо из камня и, присев, я различил на нём буквы, похороненные в зауми готических завитков:

AD HONORES

— Ад… хонорес… — призвав на помощь все свои знания, прочёл я. — Ад хонорес… Ради чести, если по латыни… — я встал с корточек и, положив руку себе на бедро, посмотрел в ту сторону, куда смотрел каменный мальчишка. — Ради чести…
Я не знал, кто и когда он был. Во всяком случае, он пришёл из тех времён, когда  на письме мысли считалось приличным излагать лишь на латыни, не важно, из какой ты страны — значит, не позже xv века.
Но слова, выбитые на граните — под ними я мог подписаться.

Ну что ж, корабль готов,
Поймали ветер снасти,
Над башней маяка
Созвездия зажглись…
И окнами домов,
Распахнутыми настежь,
Глядит издалека
Притихший сонный Лисс.

На сотню мелочей
Удача неделима,
На сотню мелких бед
Не делится беда.
Когда в судьбе твоей
Гроза проходит мимо,
То в чьей-нибудь судьбе
Она гремит тогда.

И если злой недуг
В сердцах ещё горячих,
Ты щедростью своей
Им светишь до конца.
Но жалко, что крадут
Огонь твоей удачи
Огарками свечей
Холодные сердца.

Когда придёт пора —
Устало веки смежишь,
Свой долг перед судьбой
Давно вернув сполна…
А где-то до утра
Глядит с тоскою Режи,
Как тает над водой
Ущербная луна.

Михаил Трегер

* * *

Я стоял с трёх до пяти вечера вместе с Раде и Анри. Было ещё совсем темно, когда Сергей растолкал меня.
Луна торчала где-то на юго-востоке. Было холодно, особенно если учесть, что я вылез из-под плаща во сне и не нашёл его. Раде где-то неподалёку с хряском и воем зевал. Анри не было слышно.
— Проснулся? — уточнил Сергей. — Тогда я ложусь, давай. Всё тихо… Да, роса легла. Обуйся…
…Роса в самом деле легла. За мной оставалась чёрная дорожка. Я чуть не налетел на Анри — он сидел на корточках и, вздрагивая, умывался этой росой.
— Помогает? — осведомился я. Анри фыркнул, кивнул:
— Ага, я уже проснулся…
— Ну тогда подкинь дровишек в костёр, а мы посмотрим, что и как вокруг, — я на ходу нацеплял росы в ладони, вытер лицо. — Раде!
Он подошёл, бесшумно ступая, предложил:
— Пройдёмся, глянем туда-сюда.
— Угу, — я махнул рукой и, на ходу затягивая ремни «сбруи», зашагал вокруг холма. Раде двинулся в другую, я услышал, как он засвистел что-то явно народно-македонское. Костёр разгорелся поярче — Анри до него добрался наконец.
Я отошёл подальше, постоял под прикрытием склона холма, ожидая, пока привыкнут получше глаза. Нет, ничего опасного или необычного в степи не было. Я постоял ещё, зевнул, передёрнул плечами и широко зашагал назад.
Раде вернулся одновременно со мной. Анри устроил возле костра несколько охапок хвороста, на которые вполне можно было сесть. Мы и сели, помолчали, низачем протянув руки к огню. Потом Анри сказал:
— Анекдот вспомнил. Димка сегодня рассказывал, то есть, вчера, пока шли… Кто такие хохлы?
— Украинцы, а что? — не понял я.
— Ну, анекдот же… Двое хохлов идут по лесу. Один над другим подшутить решил, как гаркнет: «Нэгры!» Второй аж присел: «Дэ?!» Первый смеётся: «Здрыснув, а?!» А тот в ответ: «Да тэ ж я з яросты!»
Анри ухитрился даже воспроизвести украинский акцент. Мы посмеялись, снова немного посидели, и Анри, вздохнув, немного смущённо сказал:
— Там, у американцев, у Сэма… такая девчонка была… Фредди, Фредерика. Я чуть с ним не ушёл из-за неё.
— Чего ж не ушёл? — лениво спросил Раде, сцепляя пальцы и потягиваясь. Анри вздохнул:
— Да ну…
— Ну, к нам бы её переманил.
— Не успел, — признался Анри.
— Ну, хоть повалялся с ней? — продолжал допытываться Раде. Анри густо покраснел и кивнул. Потом признался:
— Думал, что ничего не получится.
— Получилось?
— Вроде да…
— С высоты своего сексуального опыта… — начал Раде, но я его безжалостно перебил:
— Полученного не так давно, а?
— Ладно тебе… — добродушно отмахнулся он, но тему не продолжил, задумался о чём-то. Его девичьи красивое лицо стало угрюмым.
— Ты чего? — тихо спросил я. Раде поморщился, потом сказал:
— Да… Слышал, наверное? Югославии-то моей больше — ау. Война там идёт. Настоящая гражданская…
— Слышал, — отозвался я. Раде поморщился снова и добавил:
— Понимаю, что ко мне это отношения уже не имеет, а всё равно тошно…
— А я когда узнал, что Союз накрылся, то как-то слишком даже спокойно воспринял, — вспомнил я, вставая. — Ладно, Анри, ты посиди, а мы ещё пройдёмся, посмотрим…
…У тебя отец ведь был шишкой? — уточнил я. Мы стояли и смотрели на степь. Раде кивнул. Потом признался:
— Знаешь, ты мне сперва очень не нравился.
— Ты мне тоже, — ответил я так же искренне. — Не из-за отца, конечно… Смотри, вон бизоны пасутся… Или спят?
— Поохотиться бы на них, — заметил Раде.
— Ещё успеем, — кивнул я.

Далека дорога твоя —
Далека, дика и пустынна…
Эти даль и глушь
Не для слабых душ…
Далека дорога твоя…

Прерия,
Прерия,
Великая Даль…
Индейские перья,
Английская сталь…
Высокая плата —
Смешная цена…
Вот только бы шляпа
Была бы цела —
Ну и, конечно, мне дорого где-то
То, на что эта шляпа надета…

Впереди ещё полпути —
Позади уже полдороги…
Помолись богам,
Сколько есть их там…
Впереди ещё полпути…

Быстро едешь —
Раньше помрёшь…
Тихо едешь —
Вряд ли доедешь…
Так живи, не трусь,
Будь, что будет — пусть,
А что будет —
после поймёшь…

Юрий Ряшенцев

* * *

Весной тут, наверное, течёт река. Но сейчас из-под моих ног облачками поднималась тонкая серая пыль, слоем оседавшая на одежде, коже и волосах. Нестерпимо пекло стоящее в зените солнце.
Воды не было вторые сутки. Только то, что во флягах, пока полных на две трети.
Андрей помог мне подняться на обрыв, бывший речным берегом, мы вместе вытащили Видова и Мило. Где-то километрах в сорока впереди маячили невысокие, но крутые скалы, у их подножья ярко зеленела полоска растительности. Там вода наверняка была, но расстояние значило, что до воды мы доберёмся только завтра к вечеру, а пока предстоит полдня, ночь и день мучений. Впрочем, в отряде давным-давно уже никто ни на что не жаловался. Не жаловались и сейчас — на сушёное мясо, обдирающее рот и глотку; на соль, склеившую волосы и слоем выступившую на коже; на невероятную ночную духоту и на постоянный горячий ветер с юга в левую щёку; на пропылившуюся насквозь кожаную одежду и на резь в глазах, которые нечем промыть…
Мило несколько раз махнул в сторону скал. Видов сказал:
— Интересно, почему тут всё так пересохло? В обычной прерии вода есть…
Ему никто не ответил. Мы подождали, пока пройдёт основной отряд. Мальчишки и девчонки неспешно перебирались через высохшую речку, чертыхались и отплёвывались, влезали наверх и, обмениваясь негромкими репликами, всматривались в скалы.
— В той Америке тут небось везде города и парки? — поинтересовался Димка у Юджина. Тот помотал головой:
— Да нет, тоже пустыня… Только дороги через неё и городки. С мотелями.
— Ты чего босой? — поинтересовался я у Юджина. Тот посмотрел на подвёрнутые выше щиколоток драные джинсы и покрытые толстенным слоем пыли ноги, покривился:
— Да, кроссовкам п…ц пришёл.
— Лен! — рявкнул я. Чередниченко заметила:
— Если таким голосом, то Власенкову.
— Я всё знаю и всё вижу, — деловито отозвалась Ленка Власенкова. — Вечером будут ему сапоги… Кстати, это безобразие, как вы подошвы пронашиваете.
— Смотрите! — крикнул Видов и захохотал, указывая чуть вперёд. — Тут не один Юджин обувку потерял!
Ответом был уже общий смех. В самом деле, как это ни странно выглядело, метрах в десяти от нас, около двух выступающих глыбок песчаника, мирно лежали покрытые толстым слоем пыли разбитые ботинки. Анри сбегал за ними и принёс. Это были кожаные, с верхом выше щиколотки (как ни смешно, верх был целым, только от времени потрескался) мальчишеские ботинки. Толстая, прочная подошва, пробитая двойным рядом отшлифованных ходьбой гвоздей, была протёрта насквозь, у левого — в двух местах. Остатки шнурков с медными кончиками были тоже кожаными.
— Тридцать девятый, сороковой, — определила Ленка. — Смотрите, тут надпись на ранте сохранилась… «Дойчес Райх шумахер… Отто Курцбах».
— Сапожник германского рейха Отто Курцбах, — перевёл Йенс, хотя почти все и так поняли. — Похоже, тоже от твоего Лотара осталось, Олег, — обратился он ко мне. — Прямо по следам идём!
Ленка торжественно водрузила ботинки на вершину камня. Юджин фыркнул и бегом бросился обратно… а через пять минут рядом с изделием Отто Курцбаха, служившим неизвестному гитлерюгендовцу, гордо стояли вдрызг разбитые «найки» массового производства, которые носил американский пацан.
Мы ещё долго оглядывались на эту картину…

* * *

Уснуть я так и не смог. Вообще-то бессонницей я не страдал, но сейчас меня почему-то доводило всё — абсолютно. Было жарко, во сне многие хрипели, и этот звук выводил меня из себя. Костра не было (не из чего разжечь, нафиг, дожили!), видно было, как мотается по периметру Сергей. Игоря и Яна не наблюдалось.
Я не выдержал и, поднявшись, подошёл к нему.
— Ты чего не спишь? — буркнул Сергей как-то гнусаво. Я скривился:
— Неохота… Э, у тебя что, кровь?!
— Носом пошла, — Сергей потянул в себя. — От духоты, блин… Умыться бы…
Как и большинство светловолосых, крепко сбитых людей, он плохо переносил жару. Мне — от природы тёмненькому и жилистому — было намного легче, но помочь другу я ничем не мог.
— Игорь и Ян лагерь обходят? — уточнил я. Сергей кивнул и тут же вновь задрал голову. — Ладно, я тут, вокруг, пошатаюсь.
Я решил сам себя «уходить», но довольно быстро разочаровался. Было жарко. Тогда я уселся на довольно высокий камень (тут немного обдавало ветром) и прикрыл глаза…
… — Вода там есть, — Арагорн повернулся ко мне. Я с наслаждением ловил лицом прохладный ветерок из пропасти, в которой зеленели леса, и в ответ на его слова улыбнулся:
— Да меня это, если честно, не очень беспокоит, ваше величество…
— А что тебя беспокоит? — в упор спросил король.
— Негры, — отозвался я. — Точнее, их отсутствие.
— Если их нет — то будь доволен. Разве не так?
— Если где-то нет кого-то —
Значит, кто-то где-то есть, — вспомнил я стишок из детской книжки. — Мы прошли почти половину материка. На таком пространстве за то же время в Европе мы выдерживали десятки боёв…
— Будь осторожен, — сказал Арагорн, и его холодные серые глаза проникли мне, казалось, в самую душу. — Будь осторожен, — повторил он, — но берегись не негров, князь…
…Полёт, полёт, полёт… Воздух упругим коконом обтекает меня, уже знакомая сумасшедшая скорость…
Что это? Непонятно… Что это, в конце концов?! Туча? Нет, не туча, что-то плотное, что-то… Это… это…
…Я охнул и скатился с камня, приладившись о него копчиком. Пока я валялся на земле, пытаясь вдохнуть, послышались торопливые шаги, мягкие и уверенные — и сбоку от камня появился сперва клинок палаша, а потом — удивлённо-испуганное лицо Яна:
— Олег?! — он быстро огляделся. — А где он?!
— О-о… кто «он»? — я с трудом встал. — Чёрт, как больно…
— Он на тебя напал?! — добивался от меня какой-то чуши Ян, озираясь, словно нас вот-вот должны были атаковать отовсюду, в том числе — с неба.
— Чего?! — разозлился я. — Ты о чём вообще?!
— Ну как же… — начал он и вдруг, осекшись, подозрительно начал рассматривать меня, а заговорил медленней намного. — Такое… вроде собаки… или, может, офигенная летучая мышь — я иду, а оно  на камень падает… потом слышу — ты ругаешься, а его  нет… Оле-ег? — он отступил, не сводя с меня глаз и держа палаш неуверенно-оборонительным хватом.
— Летучая мышь? — уточнил я со смешком, внутренне холодея.
— Нет, скорей всё же собака… с крыльями, — он сглотнул. — Семург, как на наших старинных браслетах… Олег, не подходи.
— Чего? — я правда остановился. — Ты чего, Ян?
— Я тебя боюсь, — искренне сказал он. — Это ведь… ты  был, Олег. Я знаю, у нас в Карпатах до сих пор про такое рассказывают…
— Ещё раз расскажи, — снова холодея (не от страха, а от какого-то непонятного восторга), попросил я. Ян, не приближаясь и не сводя с меня глаз, заговорил:
— Сергей мне сказал — иди, посмотри, как там Олег… Я пошёл, иду, гляжу… Потом вдруг раз — метрах в десяти от меня вот на этот камень пикирует… ну да, точно, огромный такой пёс с крыльями. Сел, как ударился, а потом ты с камня скатываешься и ругаться начинаешь.
— Так, — я посмотрел на свои ладони, потом — на босые ноги. — По крайней мере, этот вопрос ясен, как стекло… Спокойно, Ян. Своих не ем. Но съем, если болтать начнёшь.
Ян сглотнул.
— Так это и правда был… ты ?
— Скорей всего, — ответил я и, повернувшись, зашагал обратно в лагерь.

* * *

Первое, что мы увидели, подойдя вплотную к деревьям — вода. Собственно, мы уже с километр слышали её шум и этот километр почти бежали, хотя жажда и жара мучили невероятно.
Наши страдания были вознаграждены. Вода — чистейшая, прозрачнейшая и холодная даже на вид — выбивалась множеством струек из плоской трещины в камне и падала вниз с высоты метров в десять, прямо в чашеобразное озеро, дно которого покрывал мелкий кварцевый песок. Отсюда она уходила под скалу, в урчащую и булькающую холодную тьму.
Свалив оружие на берегу, мы побросали барахло в озерцо, себе под ноги, и нагишом всей кучей влезли под ледяной природный душ.
— Будем жить, — сообщил Игорь, приваливаясь спиной к скале, по которой тоже сбегали струйки воды. Ему ответили утвердительное бормотание и довольное плюханье.
Мы вылезли из воды только тогда, когда позамерзали, а солнце окончательно скрылось за скалами, оставив эту сторону гряды во власти теней — между тем, как за скалами ещё был день. Девчонки занялись выполаскиваньем одежды, а мы начали таскать дрова для костра, у которого можно будет высушить барахло…
…Огромная всё-таки разница — есть у вас вода или нет. Помимо всего прочего, среди скал в ложбинке удалось найти всё ещё молодую картошку и накопать килограммов десять. Всю грязищу, которую мы развели в озерце, очень быстро стянуло под скалы, выемка наполнилась вновь чистейшей водой, а налетевший с юга ветер перестал хлестать по лицам жёсткой раскалённой метлой и красиво шумел в кронах деревьев.
Усталость довольно быстро прошла (ещё одно доказательство того, что она происходила от жары и жажды), и мы полезли по скалам с самодельными факелами — досконально выяснить, что это за место и какие в нём имеются достопримечательности. Вообще-то затея была несвоевременной и небезопасной — совсем стемнело.
Скальный выход чётко ограничивал пустыню — сразу за ним снова начиналась самая обычная степь, от которой мы за дни шатания по пустыне успели поотвыкнуть, но которой обрадовались. Солнце только-только село, запад ещё сверкал багровой полосой. Я довольно долго любовался этим зрелищем, но меня отвлёк свист Видова — потише, чем у Димки, но достаточно резкий. Серб размахивал факелом, стоя возле каменной щели, в которой мелькали огни ещё чьих-то факелов.
— Смотрите, что тут! — голос Видова гулко отлетел от каменных стен. Тут же размножились шаги — наши со всех сторон спешили на зов — и замирали, оставляя раскатистое эхо.
Ничего особенного там не было. Так. Могилы. Это я определил издалека, ещё не подойдя вплотную — по тому, как стояли вокруг мои ребята и девчонки.
Тут хоронили людей, потому что место было удобное. Клали в расщелину и задвигали подходящим обломком гранита, на котором выбивали короткие строчки.
— Дайте-ка я гляну, — придерживая рукой палаш, я подошёл ближе. Могил было пять. Три слева, две — справа пониже, и эти две были поновей. На трёх левых белели строчки:

Shvejc Bromberg
16. X.27–10.VII.44
Maksim Jasunenko
22. I.26-10VII.44
Hovik Klasse
22. IX.25–10.VII.44

А на тех, что справа, было написано по-французски:

Unis pour la Victorie.
Igor Dashkevitch. 11.05.1969
Sean Margeotte. 16.12.1970
il mort 19.06.89.

— Швейц Бромберг, Максим Ясуненко и Ховик Классе, — прочёл Йенс.
— Я их знаю, — без особой горечи, но хмуро сказал я. На меня повскидывали удивлённые глаза, я пояснил: — Не лично. Я в дневнике Лотара про них читал, это его люди, они тут погибли. Во время стычки с американцами… Странно, — вот тут даже я ощутил в своём голосе грусть, — какая встреча…
— А это французы, — Анри потрогал строчки. — «Вместе для победы…» Нет, не французы. Русский, Игорь Дашкевич…
— А второй француз, — возразила Зорка. — Жан Маргит. И отряд, наверное, французский… Олег, ты чего?
— Игорь Дашкевич, — повторил я, потирая лоб. — По-моему, я его знаю… Тоже знаю.
— Заочно? — серьёзно уточнил Раде. Я сердито — от того, что не вспоминалось — дёрнул плечами:
— Не вспоминается… Может, заочно, может — нет…
— Олег, — подал голос Олег Крыгин, улыбаясь углом рта, — ты что, правда не помнишь? Летом, самым первым… Избушка в Подмосковье. Записка в банке!
— А! — я хлопнул себя по бедру. — Чёрт, конечно! — и примолк, в самом деле вспомнив короткую записку на листке с рисунком плотины Днепрогэса, которую Щусь нашёл в пустой банке — записку, написанную летом 85-го парнем по имени (точно!) Игорь Дашкевич. Он с четырьмя девчонками собирался уходить на юго-запад… — Значит, он прожил ещё четыре года…
Кто-то, кажется, спрашивал, в чём дело (а Олег, похоже, объяснял)… Я слушал плоховато. Танюшка подошла, положила руку мне на плечи, но я на неё и не поглядел.
Значит, он жил ещё четыре долгих года, попал сюда и погиб здесь… Встреча поразила меня. Да, именно встреча. Я никогда не видел в глаза Игоря Дашкевича, но эти две короткие встречи сделали его для меня живым знакомым. В конце концов, он ещё был жив, где-то ходил, что-то делал уже в то время, когда мы были здесь, мы вполне могли встретиться…
И было грустно. Не страшно, не как-то ещё, а грустно.
Я сбросил с плеч вещмешок, повозился, достал дневник Лотара, а из него — записку, хранившуюся с того самого лета. Разгладил её на ладони, потом свернул квадратиком и опустил в щель могилы Игоря:
— Вот так. Всё, — я грустно улыбнулся Танюшке, она пожала мне плечо. — Смотри, Тань, правда всё. Эта история закончилась, — я тронул ладонью камень. — За-кон-чи-лась…

На коня — и с ветром в поле
Полечу, полечу!
Догоняй! Я на воле,
Я подобен лучу!
Шею обнимаю у милого коня.
Безрассудство скачки — это для меня!
Безрассудство скачки — это для меня…

Жить, тоскуя, в этих стенах
Не могу, не могу.
Загоню коня до пены —
Я из плена бегу.
Шею обнимаю у милого коня.
Никакая сила не вернёт меня!
Никакая сила не вернёт меня…

Поле, поле, чисто поле,
Обними, обними —
Быстроту у погони
Отними, отними.
Шею обнимаю у милого коня:
— Ну ещё немного пронеси меня!
Ну ещё немного пронеси меня…

Игорь Ченцов

* * *

Бум! Юджин на полном ходу ловко протаранил меня, и мы покатились по траве — но перед этим я успел швырнуть мяч Олегу Крыгину, и мой тёзка великолепным отработанным движением влепил подачу в левый верхний угол, поверх головы Йенса — великолепной «свечкой». Я вскочил на ноги, перекатившись через плечо и показал Олегу большой палец.
— Играем, играем! — кричал Фергюс, хлопая в ладоши. — Хватит обмениваться любезностями, два-пять!
— Этим мячом можно убить! — засмеялся Юджин. — Никогда не думал, что буду играть мячом, набитым травой!
— Никогда не думал, что найдётся кто-то, кто сможет сшибить на площадке лучшего полевого игрока команды школы номер три города Кирсанова! — одним духом выпалил я в ответ.
— Я был одним из лучших раннингбэков в нашей  школьной команде по футболу! — махнул рукой Юджин.
Если учесть, что я соврал насчёт лучшего игрока, у Юджина всё равно получилось неплохо. Да и из двух мячей, что команда Йенса ухитрилась вколотить моей, один был его (из пяти, которые мы влепили им, два были мои…)…
…Второй раз у Юджина не прошло — я поймал его в момент хорошего броска (финалом было бы падение на спину «всем прикладом») и швырнул через бедро… ну, сделал  так, чтобы он полетел через бедро. Никакого нарушения правил, но хороший эффект…
…Мы решили задержаться на два-три дня в оказавшихся столь гостеприимными скалах. Если бы я вёл дневник или хоть отмечал прошедшие дни, то эти даты обвёл бы красными кружочками или ещё как обозначил. Хорошие были дни. Будь вокруг осень, я бы непременно решил тут зазимовать. Но до осени было ещё почти целое лето! Мы набили мяч, пели, купались, играли в шашки и шахматы, загорали, отсыпались и разговаривали — короче, приятно проводили время.
Матч так и закончился 2–5 в нашу пользу. Не обошлось без мелких травм, но я вышел целым.
— Интересно, — Юджин рассматривал ссадину на левом бедре. — Пыль набилась… А вот интересно, — он несколько раз плеснул водой, — почему ты, Олег, князь?
— Его голосованием выбирали, — пояснил лениво Олег, листавший свой блокнот с зарисовками. — Ещё в самом начале.
— Но вообще-то от тех, кто его выбирал в самом начале, почти никого не осталось, — заметил Фергюс.
— Да ради бога, ребята, — я заложил руки под голову и откинулся на траву. — Кто хочет занять моё место?.. — всеобщее молчание было мне ответом, и я пожал плечами: — Значит, буду я и дальше мучиться.
— А ты что, недоволен, морда американская? — уточнил Игорь.
— Да нет, что ты! — махнул рукой Юджин.
— Маль-чиш-ки-и-и-и!!! — заголосила за скалами Ленка Власенкова. — Идите обеда-а-а-а-ать!!!
— Твоя надрывается, — толкнул Олега ногой Димка.
— Заботится, «надрывается». — ответил пинком тот. — Пошли, что ли?
— Выходим когда, завтра?..
— Ты моих штанов не видел?.. А, я на них сижу…
— А неплохо мы вас раскатали…
— Сегодня… Олег, слышь, вечером покажи мне тот прыжок…
— Щиколотка болит. Босиком играем, а кто-то так въехал…
— Я второй день точилку найти не могу…
— У меня чего-то мышцы на спине болят…
— А ты попроси Линде, массаж пусть сделает…
— Смотрите, смотрите, Раде у нас чего-то возбудился…
— Это он на тебя, Анри…
— Да пошли вы все…
— Интересно, что на обед?..
Я шёл вместе со всеми, перебрасывался вполне глупыми репликами — и мне было хорошо.
Очень хорошо.

* * *

— Вьюн над водой,
Вьюн над водой,
Вьюн над водой,
завивается.
Жених у ворот,
Жених у ворот,
Жених у ворот,
дожидается…

Танюшкин голос серебристо вплетался в ночь, чем-то похожий на звёздный свет. Все вокруг притихли, даже дыхание затаили, хотя никто, наверное, не взялся бы объяснить, зачем Танюшка начала петь эту старинную свадебную песню…

— Вынесли ему,
Вынесли ему,
Вынесли ему
сундуки,
полны добра…
«Это не моё,
Это не моё,
Это не моё —
это батюшки мово…»

я ощущал песню, как оцепенение, в котором нельзя не слушать — и не сводил глаз с искр костра, переливающихся в волосах Танюшки, с пламени, танцующего в её глазах…

— Вывели ему,
Вывели ему,
Вывели ему
ворона 
да ой коня…
«Это не моё,
Это не моё,
Это не моё —
это шурина мово…»

Танюшка жестом, который, кажется, не осознавала сама, запустила пальцы в волосы на висках, чуть запрокинула голову…

— Вывели ему,
Вывели ему,
Ой, вывели ему
свет Настасьюшку!
«Это вот — моё,
Это вот — моё,
Это вот моё —
богом сужденное…»

Она отпустила волосы, скрестила руки на коленях и, уронив на них голову, ни на кого не смотрела. Я приобнял её и привалил к себе, ощущая, как Таньку трясёт мелкой нервной дрожью. Сергей негромко попросил Игоря:
— Давай, Басс… «То не вечер…»
— Подпойте, — предложил Игорь, тут же начав:

— Ой — то не вечер, то не вечер,
Мне малым-мало спалось,
Мне
Малым-мало спалось,
Ой — да во сне привиделось…

И разные голоса дружно подхватили старую казачью песню…

… — А есаул догадлив был —
Он сумел
сумел сон мой разгадать…
«Пропадёт, — он говорил, —
Да твоя буйна голова…
Эх, пропадёт, — он говорил, —
Да твоя буйна голова…»

— Пропадёт твоя буйна голова, — заметил Йенс явно в мой адрес. Я пожал плечами:
— Когда-нибудь — да.
Я сказал это спокойно. Но внутренне меня вдруг сотрясла нервная дрожь, потому что мысленным взором я увидел свои останки — не труп, нет, труп свой я представлял много раз и никогда особо не боялся, как бы реалистично не выглядела в моём воображении эта картина. Я представил себе череп . В чьей-то руке, как череп Йорика в руке Гамлета. Когда я прочитал эту вещь, мне было тринадцать, и я долго мучился теми же мыслями, что и принц — не страхом смерти, а именно недоумением… Кто-то найдёт мой, мой  череп, как я сам много раз находил чужие останки. И ему трудно будет представить, что в этом  был мозг, и кость скрывалась под плотью и кожей, и это  зеленоглазая девчонка называла красивым… а в пустых глазницах жили зоркие глаза… Меня пугала не мысль, о смерти, а именно вот эта картина, нарисованная воображением. Мой череп, лежащий где-нибудь в лесной траве — год, десять лет… Век.
— Ты чего дрожишь, Олег? — спросила Танюшка. Она сама уже успокоилась. Я поцеловал её в висок:
— Ничего. Всё нормально… Утром выходим! — громко, для всех, сказал я.

* * *

Три чудовищных столба, упиравшиеся воронками своих верхушек в небеса, покачивались в синхронном, жутковатом танце. Мы сидели на плоской верхушке холма и созерцали торнадо, отмахиваясь от мух, роившихся над нами. Самое интересное, что все были абсолютно спокойны — может быть, потому что от нас ничего не зависело.
Жуткое ощущение.
Чудовищная масса бизонов лилась вокруг холма, давшего нам пристанище, мимо нас, как река. Бизоны спасались от смерчей. В общей бурой лаве тут и там виднелись другие животные, нёсшиеся в ту же сторону, что и бизоны. Мимо нас пробежали, распихивая бизонов и ужасающе трубя, даже несколько гигантских динотериев.
Нам бежать было некуда — хорошо ещё, что мы успели спастись на этот холм от внезапно разразившегося странного половодья. Конца ему не предвиделось. Олег Крыгин, устроившись со скрещенными ногами на склоне, быстро делал зарисовки в блокноте. Горячий ветер, даже не дующий, а хлещущий в сторону торнадо, шевелил его волосы и страницы блокнота.
— Они движутся сюда, — сказала Ленка Чередниченко. И взялась за локоть Сергея.
Я присмотрелся. Да, похоже, что это было правдой — смерчи, красиво и вальяжно выгибаясь «в поясе», неспешно, но уверенно шли в нашу сторону. Я оглянулся на своих. Все были по-прежнему невозмутимы, лишь Йенс, достав зачем-то свой меч, улыбался и щурил глаза на смерчи, как на врагов, которых надо одолеть. Ян негромко и без патетики молился.
— Торопится время, бежит, как песок… — мурлыкал Игорь. — А красиво, скажи, Олег?
— Красиво, — искренне согласился я, подходя к Юджину, который покусывал травинку. Тихо спросил: — Жутко?
— Угу, — кивнул он и улыбнулся. Я ободряюще ткнул его в плечо: американец неплохо «вырос». — А главное — сделать ничего нельзя. Затянет сейчас… Я такое в кинохрониках видел.
Танюшка, подойдя ко мне, взяла меня за руку — молча. Я посмотрел на неё и так же молча стиснул её пальцы, больше не собираясь их отпускать.
— Доколе над нами горит синева —
Лишь Жизнь, а не Гибель пребудет права… — напевал Игорь.
Обезумевшая толпа животных всё ещё текла мимо нас, но мы видели, как смерчи, словно пылесосы — мусор, втягивают внутрь десятки живых существ. Те моментально исчезали в чёрной круговерти, словно весили не больше пушинок. Ровный, монотонный гул нарастал, полностью заглушив рёв и вой животных. Сергей что-то кричал мне, разевая рот, и я услышал:
— …красотища-то!
Если честно, с ним было трудно не согласиться. Но и стоять на ногах тоже было трудновато.
— Они расходятся!!! — проорал мне в самое ухо Андрей. — Смотри, расходятся!!!
В самом деле, два смерча явно должны были пройти по сторонам нашего холма — метрах в ста примерно тот и другой.
— А этот прёт прямо на нас!!! — крикнул я в ответ, указывая на уверенно, хотя и неспешно приближающийся третий смерч, до которого оставалось примерно полкилометра.
— иди сюда! — прокричал Йенс, взмахивая мечом и заставляя его кружиться около туловища. Светлые волосы немца летели возле его смеющегося лица к торнадо. — Ну, иди, иди сюда, отродье ветра! — он кричал уже по-немецки и хохотал: — Я, Йенс Круммер, жажду познакомиться с тобой ближе! Иди ко мне!
Нас прекратило дёргать, но вместо этого возникло странное ощущение — как будто кто-то высасывает глаза, мозг, внутренности, словно всё это стало огромным, разбухло и просто не помещается внутри. Это два боковых смерча шли точно по сторонам от нас… У меня в ушах зашумело, и я ощутил, как на подбородок из обеих ноздрей толчками выплёскивается густая, солёная кровь.
А в следующую секунду я понял, что перед нами нет смерча. Его остаток быстро поднимался кверху, в облака, расплываясь по ним грязным пятном… а подальше во весь окоём уже сияло чистое летнее небо.
Смерч исчез — внезапно и необъяснимо.
— Берегись! — крикнул Андрей. И, прежде чем я смог понять, что это значит, в каких-то трёх метрах от меня на склон холма грохнулась туша бизона. Подскочила в воздух, перевернулась и покатилась вниз. В течение последующих двадцати-тридцати секунд мы метались из стороны в сторону, спасаясь от этого чудовищного «зверепада». Со стороны это выглядело, должно быть, смешно, но нам было не до смеха, и я не знаю, как никого не прибило.
— Дожди из лягушек, — тяжело дыша, определил Мило. — Я про такое читал…
— Хороши лягушки, — отозвался Димка, — весом по тонне… Чёрт подери мою тощую жопу! Смотрите сюда!..
…Девчонка лежала ничком, вцепившись широко раскинутыми руками с посиневшими ногтями в землю. На ней оставались трусики и — идиотизм! — клёпаная перевязь с кордой. Большие бледно-серые глаза застыли, сохранив выражение непередаваемого ужаса, а светлые волосы были склеены кровью. Чьей — непонятно, на самой девчонке ран не было.
— Красивая, — сожалеюще сказала Линде и вдруг хлюпнула носом.
— Её надо похоронить, — угрюмо добавил Фергюс. — Интересно, откуда она?
— Её могло нести сотни километров, — сказал Андрей.

* * *

Мы похоронили девчонку на том самом холме, где стояли и водрузили на могилу подходящую плиту местного известняка, на которой выбили сакраментальное: «Неизвестная. Приблизительно 14 лет,» — и такую же приблизительную дату.
И пошли дальше мимо туш животных, рассеянных в измятой, забрызганной кровью траве.
Мы успели отойти километра на полтора, а дозор — и того больше. И я немного удивился, увидев, что ребята остановились, а Раде бегом несётся ко мне.
— Что случилось?! — крикнул я. Раде, ещё не добежав, замахал рукой:
— Страусы!
— Чего?! — изумился я.
— Страусы! — Раде подбежал вплотную. — Честное слово, настоящие страусы! Вот такие! — он махнул рукой, подпрыгнув на месте, выше головы. — Штук пять, чешут нам навстречу! — македонец откинул со лба волосы, выбившиеся из-под повязки. — Вон, смотри!
Я посмотрел. Оставшиеся трое дозорных спинами вперёд отступали в нашу сторону. А на них, ритмично покачиваясь и выкидывая голенастые ноги, надвигались, расставив для устойчивости обрубочки крыльев, пять… страусов? Да, похожи… только у страусов не бывает таких мощных, тяжёлых клювов… Где-то я видел таких птиц. Где-то видел…
— Диатримы, чёрт побери! — закричал Андорей. — Это же диатримы!
Конечно! Я похолодел. Птицы-хищники, нелетающие, но невероятно быстрые… Мы же все про них читали в «Палеонтологии в картинках!» …
— Сюда! Все сюда, скорей, бегом, в круг! — крикнул я и, на бегу выхватывая наган, бросился навстречу наконец-то догадавшимся побежать ребятам.
— Оле-е-ег!!! — истошно закричала Танюшка.
— Держите её! — бросил я через плечо. Пробежав полпути, обнаружил, что рядом со мной несётся Фергюс, заряжавший на бегу аркебузу.
— Назад… — прохрипел я. Ирландец сплюнул, коротко усмехнулся, а я отметил, что нас догоняет ещё и Димка, не нашедший в себе сил бросить товарища. Остальные, слава богу, образовали плотный круг с девчонками внутри.
Мимо нас проскочил Анри, крутнулся на пятках, встал рядом, побежал с нами. Ян помогал Видову, который, кажется, подвернул ногу. Мы прикрыли их, я скомандовал:
— Бегите к нашим, дальше!
Аркебуза Фергюса коротко щёлкнула. Бежавшая передней огромная птица остановилась и с гневным клекотанием затанцевала на месте. Фергюс ошалело выругался по-ирландски — его пуля отскочила от перьев!
Я мгновенно оценил обстановку.
— Назад, к нашим! — приказал я.
— А ты?! — Анри сжимал в руке палаш. — Ты как же?!
— У меня револьвер…
— Да от них пули… — начал Фергюс, но я зарычал:
— Убирайтесь! — и, встав на колено, принял изготовку для стрельбы.
Передняя птица неслась, откидывая голову назад для удара. Полсотни метров… сорок… тридцать… Тах! Тах! Тах, тах, тах!
Всё-таки револьверные пули — не аркебузные, да и целил я в голову — диатрима рухнула, её клёкот захлебнулся, огромные оранжевые лапы вырывали клочья травы с дёрном. Я прицелился в другую — трах, трах!.. щёлк!
Диатрима мотала головой, приплясывая то на одной, то на другой ноге — я, кажется, выбил ей глаз. Но три её соратницы обогнули раненую с обеих сторон.
И неслись на меня.
Я открыл шторку барабана, начал выбивать гильзы. Говорят, у западных револьверов экстракция одновременная — барабан откинул в сторону, а гильзы сами из него выпрыгивают…
Всё.
Жёлтый клюв — секирой — навис надо мной.
И обрушился…
…на подставленную аркебузу Фергюса.
Второй удар пришёлся ему в левое плечо… И я услышал, как он, падая, бросил мне залившимся кровью ртом:
— За что я тебя люблю, русский — с тобой всегда весело!
Он дал мне две секунды. И на третьей я влепил три пули, которые успел вставить в барабан, в близкий и бессмысленный птичий глаз.
…Двух уцелевших и одну раненую диатриму ребята разнесли в клочья. Юджину разодрали правое плечо, Йенсу — правое бедро, но бо льших потерь не было.
Вот только Фергюс умер на руках у Димки буквально через минуту после того страшного удара, сломавшего ему плечо и разорвавшего артерию на шее.

— Мне бы только чтоб жизни
Смерть моя пригодилась…

— тихо сказал Йенс, кладя мне руку на плечо. Димка тихо, безутешно плакал над телом друга, стоя рядом с ним на коленях. Остальные молчали.
— Неруда? — спросил я. Йенс кивнул. — Он мне жизнь спас…
— А ты спас ребят, — ответил Йенс.
— Я возьму его аркебузу, — сказала Ингрид. — Тань, поучишь меня стрелять?
Димка очень осторожно уложил удобней голову Фергюса. Поднялся с колен, не пряча мокрых глаз. Сказал:
— Он меня спас… на балтийском побережье… Почти пять лет мы вместе… были… Вот ведь чушь-то какая, даже не в бою, даже не в бою…
— В бою, — вдруг сказала Зорка. — В бою. В этом мире всё — бой.
Димка несколько секунд смотрел на неё. Потом достал свой топор.
— Отрублю голову этой… твари. Фергюсу на могилу. Он был бы доволен.
И, сглотнув комок, пошёл к мёртвым птицам.

Водой наполненные горсти
Ко рту спешили поднести…
Впрок пили воду черногорцы —
И жили впрок. До тридцати.
А умирать почётно было
Средь пуль и матовых клинков
И уносить с собой в могилу
Двух-трёх врагов, двух-трёх врагов!
Пока курок в ружье не стёрся —
Стреляли с сёдел и с колен,
И в плен не брали черногорца —
Он просто не сдавался в плен!
Семь сотен тысяч равных порций
Воды живой в одной горсти…
И проживали черногорцы
Свой долгий век. До тридцати.
И жёны их водой помянут,
И прячут мальчиков в горах,
Покуда мальчики не станут
Держать оружие в руках.
Беззвучно надевали траур,
И заливали очаги,
И молча лили слёзы в травы —
Чтоб не услышали враги.
Чернели женщины от горя,
Как плодородная земля,
А им вослед чернели горы,
Себя огнём испепеля!
То было истинное мщенье —
Бессмысленно себя не жгут!
Людей и гор самосожженье —
Как несогласие, как бунт!
И пять веков — как божьи кары,
Как мести сына за отца —
Пылали горные пожары
И черногорские сердца!
Цари менялись, царедворцы —
Но смерть в бою — всегда в чести!
Не уважали черногорцы
Проживших больше тридцати!..
…Мне одного рожденья мало.
Расти бы мне из двух корней.
Жаль —  Черногория не стала
Второю родиной моей.

Владимир Высоцкий

* * *

Степь кончалась. Вот уже трое суток над горизонтом выше и выше вырастали гранёные, слоистые каменные столбы — там начинались Кордильеры. Река, вдоль которой мы шли почти неделю (Танюшка сказала, что это Арканзас), постепенно забиралась вглубь земли, и сейчас бежала, ревя и грохоча, в каньоне на глубине почти двадцати метров.
А лето подбиралось к своей середине…
…Я шёл в передовом дозоре вместе с Сергеем, Юджином и Димкой. Мы шагали вместе уже почти два часа, бо льшую часть нашего «дозорного срока». Молчали и до такой степени домолчались, что вздрогнули, когда Сергей вдруг сказал:
— Я уже минут пять наблюдаю что-то непонятное… Смотрите вдоль берега до большого дерева, которое почти упало в реку…
— Столб, — вырвалось у Юджина. — Там стоит столб; не скала, не дерево, а столб!
Я свистнул, подавая сигнал основному отряду, а сам ускорил шаг вместе с дозорными. Мы почти бежали, и вот стало видно, что площадка вокруг столба — радиусом метров десять — наплотно вымощена серовато-жёлтыми булыжником, гладким и округлым. А ещё ближе стало ясно, что это вбитые в землю до надбровий черепа — черепа негров. А столб украшала врезанная — не прибитая — надпись на широкой доске:

ЧЁРНЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН. 
ГРАНИЦА. 
КОЛОНИЯ КОЛОРАДО. 

— Уже интересно, — признал я, окидывая взглядом горы. — Может, старое?
— Дерево доски относительно свежее, — заметил Сергей. — Ну, в конце концов, путь тут закрывают неграм, а не нам. Да мы и не собираемся чинить никаких беззаконий.
— Хорошо. Пошли, — решительно сказал я.

* * *

Через полчаса мы выбрались на дорогу — слабо утоптанную, но вполне настоящую. Правда, больше ничего вокруг не говорило о том, что местность населена. Ещё через какое-то время мы поменялись — вперёд выдвинулся Андрей с Анри, Раде и Яном. Дорога шла всё так же недалеко от края пропасти, в которой тёк Арканзас (похоже, пропасть стала ещё глубже, а вот что шире — точно) Трава постепенно становилась реже и ниже, всё чаще высовывались каменные проплешины.
Я раздумывал о том, что это за «Колония Колорадо». «Чёрным вход воспрещён» — это хорошо. Но я пока ещё не видел тут белых — подлецов-расподлецов, хоть каких! — чтобы сотрудничали бы с неграми. Может, эту надпись нужно читать, как «…а остальным — добро пожаловать!» А может, само собой подразумевается, что остальным вообще соваться не стоит — и все в округе это знают. Размышляя, я не сразу понял, что вот уже несколько секунд созерцаю над краем пропасти, метрах в пятидесяти от нашего передового отряда, некое вспучивающееся новообразование — и оно медленно растёт, словно из пропасти вылезает необъятный пузырь.
Видно было, что Андрей и остальные тоже это  видят — и тоже обалдели. Они застыли в изумлённых позах и постепенно задирали головы выше и выше.
То, что мы видели, настолько не могло тут существовать, что мы не верили своим глазам даже тогда, когда над краем пропасти появилась плетёная корзина-гондола и в общем-то стало ясно, что это — воздушный шар или дирижабль офигенного размера. Как… как туча… Туча! Полёт — нечто, похожее на тучу, но не туча… «Берегись не негров, князь…» — слова Арагорна.
— Андрей! — дико вскрикнул я, испугав стоявших рядом. — Андрей, в стороны, за камни! Ан…
Я увидел, как он упал — неловко, на бок, ударившись виском о землю. А дирижабль со страшной скоростью рванулся вверх — и пошёл к горам на высоте, на которой казался не больше сардельки…
…Тяжёлый арбалетный болт попал Андрею между ключиц и, когда я добежал, он уже был мёртв. Чудовищный идиотизм положения подавлял. Он бы сумел увернуться от стрелы, сумел бы — но, как и все остальные, обалдел от увиденного. Этот мир ежеминутно грозил смертью, мы были готовы к этому — но в том-то и дело, что с дирижаблем не ассоциировалось никакой опасности, он вообще был невозможен в этом мире!!!
А самое главное — теперь было ясно, что представляют собой местные. Кто конкретно стрелял — ребята не разглядели. Но выстрел был метким, безжалостным и подлым. Это говорило обо всём сразу.
Я какое-то время вообще не мог сориентироваться — даже сам не ожидал, что гибель Андрея меня так подкосит. Но это можно было и понять. Андрей был со мной с самого начала. И. когда я позвал, вернулся очень издалека. Спокойный, много умеющий и знающий, отважный — на него всегда можно было положиться.
Теперь его не стало.
— Нам нельзя идти дальше! — кричал Ян. — Если у них есть дирижабли — они нас перещёлкают сверху, как на охоте, понимаете вы это?!
— Они убили нашего друга! — орал в ответ Сергей. — Мы обязаны отомстить! Иначе я себя уважать не буду!
— Мальчишки, не кричите! — взывала Ленка Чередниченко, временами заглушая обоих сразу.
— Тихо, вашу мать! — гаркнул я, выйдя из ступора. — Надо похоронить Андрея. Это первое и на данный момент самое главное.
— А если… — заикнулся Ян, но я свирепо перебил его:
— А если эти явятся сюда снова — у меня хватит патронов, чтобы наделать в их баллоне кучу дырок! Всё!
Я кричал, чтобы не закричать. Чтобы не крикнуть, что я устал. Чтобы не сорваться ненароком — непоправимо и страшно.
И я знал, что внешне достаточно спокоен.

* * *

Люди стояли метрах в пятидесяти от нас, у подвесного моста, открывшегося за поворотом тропы. Их было около двадцати, и стояли они уверенно не потому, что имели численное преимущество, а просто потому, что ощущали себя хозяевами здесь. Большинство замерли в серповидном строю (слева и справа на флангах по четыре лучника с большими луками). Чуть впереди — ещё один с резным крестом в круге на длинном древке. И на полпути между нами — ещё один, явно начальник.
Я заметил, что эта группа имеет вид регулярного отряда. Не только по строю. Они были одинаково обмундированы (жёсткие кожаные кирасы, круглые щиты — у лучников за плечами — круглые кожаные шлемы, средней длины и ширины почти прямые сабли, большие ножи, томагавки, наручья на правой руке…) Никакого снаряжения у них не было, и это тоже говорило в пользу того, что они местные.
Наши тоже рассыпались полукругом, но выгнутым, чтобы в случае чего быстро сомкнуться в кольцо. Я медленно достал палаш и, ещё помедлив, наган.
Совершенно неожиданно их командир — я видел широко посаженные синие глаза на смуглом от природы лице и шрам на подбородке — заговорил:
— Я Капитан Востока, меня зовут Герберт. Кто вы такие и зачем перешли границу Колорадо?
— Ах ты ублюдок… — процедил Йенс, доставая топор левой рукой. Но я удержал его — некая мысль, похоже, правильная, забрезжила в моём мозгу:
— Я князь Олег, мы идём к Тихому океану, где нас ждут друзья! Мы просто хотим пройти через ваши земли и не держим в мыслях ничего плохого!
Мне показалось, что в отряде Герберта произошло какое-то облегчённое движение. Капитан Востока спросил:
— Вы из Европы?
— Да, — кивнул я.
— Если они не врут, то они не люди Гонсалеса, — сказал кто-то в строю, но Герберт пресёк начавшееся шевеление взмахом руки и снова обратился ко мне:
— Я вижу, что вы бывалые люди. Мы не хотим драться, но у нас очень неспокойно…
— Негры? — уточнил я. Герберт отмахнулся:
— С ними мы справляемся довольно легко… Ты положишь оружие, я — тоже. Мы поговорим.
— Согласен, — без раздумий ответил я. Парень был мне симпатичен, а я привык доверять ощущениям.
Герберт передал оружие подошедшему мальчишке. Я отдал своё Сергею. Тот спокойно и понимающе спросил:
— Не они?
— Похоже, что не они, — ответил я, уже шагнув вперёд…
…Несколько секунд мы с Гербертом рассматривали друг друга.
— Ты, наверное, русский? — первым нарушил он молчание. Я кивнул. — Мы обычно дружелюбней встречаем незнакомцев… ну, если они не негры, — он улыбнулся. — Но вчера у нас украли двух девчонок, а парня, который был с ними, убили. Мы думали, что вы десант Гонсалеса.
— Три часа назад какие-то мерзавцы на дирижабле убили моего друга из арбалета, — медленно сказал я. — И мы думали, что вы из той же компании…
— На дирижабле?! — лицо Герберта окаменело. — Да это же и есть Гонсалес! Три часа назад… куда он отправился:
— На запад, — я указал рукой.
— Чёрт! — вырвалось у Герберта. — Послушай, — он смерил меня взглядом, — если вы думали, что это мы, но всё-таки шли дальше — значит, собирались мстить?
— Как же иначе? — удивился я. Герберт кивнул:
— В двадцати милях отсюда стоит наша столица, Элберт. Как насчёт того, чтобы отправится туда и кое-что обсудить с Советом?

РАССКАЗ 20 
Именем мёртвых 

И однажды умолкнут друзей голоса,
Сгинут компасы и полюса,
И незримо проляжет у ног полоса —
Испытаний твоих полоса!
В.Высоцкий

* * *

— Это же настоящий город!
Я понимал удивление Анри. В самом деле, американцы устроились неплохо. И город не город, но ничего более близкого к городу я тут не видел.
Гора Элберт существовала и в нашем мире. Не знаю, может, она и там выглядела так же, но здесь её внешний вид удивлял.
Вершина Элберта — на высоте больше четырёх километров — сияла вечными снегами. Метрах в трёхстах от подножья из склона выдавалась площадка — в три-четыре футбольных поля размером — на которую вела довольно пологая тропа, перегороженная сторожевой башней с воротами. На этой площадке виднелись большие каменные дома, чуть в стороне от них падал в пропасть, на дне которой гремела река Колорадо, водопад.
Герберт сказал, что в Элберте живёт почти четыреста человек, но почти половина всегда отсутствует, в дозорах Севера, Востока, Запада и Юга. Каждый дозор возглавлял свой Капитан, подчинявшийся Совету и бывший его членом. Кроме того, ещё человек сто-сто пятьдесят жили на разбросанных в окрестных горах и долинах фермах и стоянках. Всё это приходилось охранять. Не только от негров, но и от весьма многочисленных белых банд, охочих до чужого добра. Были у Колорадо и союзники — но не осёдлые, бродячие.
Герберт прожил в Колорадо уже три года, из них последний год был капитаном, а бандитов ненавидел даже больше негров. До того, как попасть в Колорадо, он почти два года странствовал по всей Северной Америке и пять месяцев провёл в рабстве у одной шайки, откуда бежал как раз сюда.
О банде Гонсалеса в Колорадо слышали несколько раз — она бесчинствовала на юге. И самым диким были именно слухи о том, что она перемещается на дирижабле. Но в последнее время тут убедились, что это не слухи…
Всё это Герберт рассказал мне по дороге и во время ночёвки — конечно, гораздо подробней. Я в ответ особо не распространялся, но сказанное мотал на ус. Да Герберт, похоже, и не рассчитывал особо на мою откровенность…
…Вблизи дома оказались победней — не такие уж высокие, плоские крыши из плит шифера, сами сложены из каменных пластин, щели между которыми плотно законопачены мхом. Но это были настоящие дома, как ни крути.
Очевидно, тут в самом деле нередко видели «приходящий персонал» — во всяком случае, особого удивления мы ни у кого не заметили, хотя на «улицах» находилось немало народу. Нас встретили ещё около сторожевой башни — три человека, с которыми Герберт быстро поздоровался. Потом он предложил мне сразу пройти в здание Совета, а моих ребят и девчонок обещали разместить на «постоялом дворе». Я тут же согласился, но подмигнул Йенсу, и тот ответил, прикрыв глаза — «понял»
Над Советом висел флаг — алый, всё с тем же чёрным крестом в круге, обрамлённом белым. Сам дом был такой же, как и все остальные, но шире, в виде раскоряченной буквы П . Никакой охраны не было, но Герберт негромко сказал мне:
— Оружие оставь у входа. Так положено, — он и сам снимал перевязи, а я увидел сразу за входом стойку для клинков и крюки для снаряжения. Я устроил там свои вещи и, одёрнув куртку, прошёл за Гербертом в соседнее помещение.
Подсознательно я ожидал увидеть зал, кресла, исполненных сознания собственной значимости ребят и девчонок в них… Зал был, в него лился свет из окон с отодвинутыми ставнями-ползунками. Кресла тоже были, восемь. Но ни одно не занято.
Двое мальчишек (один голый по пояс), сидя со скрещенными ногами на полу, играли в карты. Более презентабельного вида — в коже, в том числе — в жёстком колете с массивными оплечьями — парень лет шестнадцати стоял возле одного из окон, созерцая водопад. Единственной в самом деле чем-то озабоченной казалась рослая красавица, расхаживавшая по залу взад-вперёд. Она первая и обратила на нас внимание.
— Герберт! — завопила она. — Вчера вечером этот пузырь пролетел над нами на запад! От Питчи никаких известий… ты кого привёл?
— Олег, — безо всяких церемоний представился я, слегка удивлённый происходящим.
— В блэкджек играешь? — спросили меня с пола. Девчонка отвесила парню «с голым торсом» пинка. Парень не почесался, зато стоявший у окна развернулся:
— Олег случайно не Король Поединков?
— Да, — уже не слегка, а очень удивлённый, отозвался я. Парень подошёл ко мне, протягивая руку:
— Лин Бойл. Ты про меня не слышал, конечно, я не дорос ещё… Я Капитан Севера. А раньше служил у Карди Нэддинга. Не помнишь?
— Его помню, — признался я, — а тебя, если честно, нет.
— Меня ты и не можешь помнить, я позже появился, когда ты уже пропал. Мне про тебя рассказывали…
Мы пожали друг другу руки. Игравшие в карты парни поднялись на ноги.
— Великое дело — слава, — сказал тот, что голый по пояс. — Я Курт, тут по сельскому хозяйству.
— Бенн, охотник, — подал мне руку его партнёр.
— Энн, — представилась девчонка, — завхоз этого дикого сообщества. — Зачем тебя привёл Герберт?

* * *

Йенс поджидал меня у входа в один из домов, из которого неслись шум и смех. Немец беседовал с красивой девчонкой, то и дело улыбавшейся. Я не стал его отвлекать, но, входя внутрь, сделал глазами знак, и Йенс чуть кивнул.
— Ну, как разместились? — весело спросил я, оглядывая комнату, где был уже типичный бардак — валялись распотрошённые «сидоры», оружие, между всем этим ходили, стояли, сидели, лежали, боролись, переговаривались, спорили шестнадцать моих и несколько местных ребят и девчонок. Ответом был хоровой «одобрям».
А Андрюшка погиб всего лишь ВЧЕРА. 
— Я тебе место заняла! — крикнула Танюшка, болтавшая с черноволосой девчонкой наших лет, которая с интересом уставилась на меня. — Это Магда, а это Олег, мой парень.
— Красивый, — без обидняков заявила Магда. Но времена, когда я смущался в таких случаях, да-авно прошли — и я флегматично ответил:
— На том стоим… Я сейчас приду, Тань.
— Ага, а мы ещё поболтаем, — с возмутительным равнодушием отозвалась она, уже отвернувшись…
…Йенс ждал меня на прежнем месте, хотя девчонка уже ушла. Я встал рядом, толкнул его локтем в бок:
— Познакомился?
— Угу, — отозвался Йенс. — Ну что я скажу. Всё обычно. Никакого двойного дна тут нету, ребята и девчонки, как везде. Короче, нами тут обедать не будут.
— Это как сказать, — ответил я. — Я сейчас говорил с их Советом. Знаешь, чего они хотят?
— Чтобы мы помогли разделаться с этими воздушными пиратами, — безошибочно отозвался Йенс. Я пожал плечами:
— С тобой неинтересно.
— Это спорный вопрос… В принципе, это не противоречит нашим интересам, — продолжал развивать мысль Йенс. — А они местные, могут помочь нам найти этого Гонсалеса.
— Они это и предложили, — не удивляясь его догадливости, продолжал я. — Но основную часть работы оставляют нам.
— Этот Герберт на меня произвёл хорошее впечатление, — заметил Йенс. — Он поведёт людей? — я кивнул. — Ну и отлично, с ним-то мы договоримся о настоящем  сотрудничестве.
— Договоримся, — рассеянно пробормотал я. — Я пойду отдохну, Йенс.
— А я ещё пошатаюсь по этим гостеприимным местам, — откликнулся немец. — Я давно не был в настоящем городе, а этот потянет… на безрыбье.
— Может, тут и кафе есть, — поддержал я.

* * *

— Никогда не думал, что буду чувствовать себя до такой степени беспомощно, — заметил Раде.
— Когда носорог глядит на луну, он напрасно тратит цветы своей селезёнки, — задумчиво сказал я, разглядывая покачивающийся в десятке километров от нас баллонет. На меня ошалело уставился Басс:
— Чего?!
— А, не помню… — рассеянно сказал я. — Читал где-то когда-то… Олег?
— Всяко успеют взлететь, — Олег Крыгин поднялся на ноги и потянулся. — Да ещё и обстреляют нас сверху.
— Никак не успеть? — через плечо спросил Раде. Олег помотал головой. Македонец выругался и сплюнул в сторону. Я бы не удивился, если бы в той стороне задымилась трава. — Кольку бы сейчас сюда, шарахнуть из автомата с километра…
— Да, если бы ему пузырь пробить, мы бы там быстро разобрались, — согласился Басс. — Олег, — он повернулся ко мне, — неужели так и отпустим?! От него же вся округа стоном стонет!
— Ну и мы не подрядились тут порядок наводить, — возразил Олег.
— А Андрей?! — разъярился Раде. — А Андрей?! А то, что они нас с ног до головы оплевали?!
— А что ты предлагаешь? — вздохнул Олег. — Атакуем, даже ночью — они просто канаты пообрубают — и ага. Опять оплюют, вот и все дела.
Они заспорили — зло, на повышенных тонах, Олег тоже разошёлся вопреки обыкновению. Я не вмешивался, кивком головы подозвал Йенса и отошёл с ним в сторонку.
— Как думаешь, — негромко спросил я, — кого этот урод Гонсалес возьмёт на борт, не задумываясь?
— Девчонку, — тоже не задумываясь, ответил Йенс и спохватился. — Ты что задумал?!
— Девчонку, — повторил я, не отвечая на его вопрос. — Мальчишку убьют. Девчонку возьмут к себе… А что, если это будет не совсем обычная девчонка?
— Ты куда клонишь? — допытывался Йенс тревожно. Я снова проигнорировал его вопрос: — Действительно необычная девчонка. Не исключено, что она сможет пропороть баллонет, а?
— Её возьмут на борт для того, чтобы изнасиловать и едва ли позволят пронести хоть какое-то оружие… Олег, что ты придумал?! — Йенс тряхнул меня за плечо. — Ты хочешь послать туда кого-то из наших девчонок?! Ну так оставь эту мысль!!!
— Не, не угадал, — я усмехнулся. — Я хочу послать… себя .
Грешен — мне всегда нравилось удивлять тех, кто редко удивляется. Йенса шарахнуло крепко — он выкатил широко открывшиеся глаза и низко отвесил отпавшую челюсть. Кажется, он вообще на какое-то время выпал из нашей системы координат и пытался просто сообразить, кто кем и чем кого. Я ждал. Наконец Йенс родил оригинальное:
— Я не понял.
— Охотно верю, — согласился я. — Представь себе: появляется сильно неординарная, напористая и энергичная девчонка. Не думаю, что её так уж сразу бросятся насиловать. По крайней мере — выслушают. А там…
— Я по-прежнему не понял, — Йенс убрал глаза на место. Я вздохнул:
— Объясняю популярно. Я переоденусь девчонкой и отправлюсь на диверсию. Продырявлю баллонет, а там и вы все подоспеете. Ну, детали обговорим.
— Да не желаю я с тобой ничего обговаривать! — вдруг заорал Йенс и, шарахнувшись от меня, добавил ещё более громким голосом: — Танька! Иди сюда! Уйми своего парня, он окончательно рехнулся, его связывать пора!!!
Я со смехом поглядел ему вслед. И, всё ещё улыбаясь, отправился в самом деле искать Танюшку…
… — Вообще-то ничего невозможного, — сказала Ленка, и остальные девчонки закивали. Я сидел на пне неподвижно, чувствуя себя на редкость неловко, хотя сам это и предложил. Теперь меня разбирали буквально по косточкам. Что самое потрясающее — Танюшка принимала в этом самое живое участие. — Волосы длинные… Неухоженные, правда, но можно в косу заплести.
— В косу не надо, — оспорила Ленка Чередниченко, — у него скулы выпуклые, лицо слишком широким станет.
— Нормальное у него лицо, шестиугольник, — возразила Власенкова. Чередниченко замотала головой, подскочила, собирая мои волосы сзади в пучок, словно я был манекеном:
— Ну и смотри, и где нормальное?
— Лен, больно, — робко пискнул я. Чередниченко даже внимания не обратила:
— Ну?!
— Да, пожалуй, — Ленка Власенкова обошла вокруг меня походкой хищницы. — Значит так. Помоем ему голову. Как следует.
— А волосы лучше на макушке в хвост собрать, — прорезалась Танюшка. — А с висков подобрать повязкой, только не его, а какой-нибудь вышитой.
— Во, точно… Брови, — Ленка Власенкова чиркнула ногтем, — у него нормальные, красивые брови. И ресницы хорошие. Губы тоже красивые…
— Нос подгулял, — подала реплику Зорка.
— Просто перебитый, — вступилась Танюшка, — что тут сделаешь? А вообще симпатичная девчонка получится. Не заподозришь, что парень.
— Спасибо, — пробормотал я. Ленка Власенкова покрутила мою руку:
— Запястья тонкие, ладонь узкая…
— Мозоли, и пальцы побитые, — вмешалась Ингрид.
— Да у нас у всех такие, — отмахнулась Чередниченко. — Вот фигура… ну-ка, встань!
Я покорно поднялся.
— Красивая у него фигура, — ответила Линде. Ленка отмахнулась:
— Для парня. Вон какой треугольник.
Я невольно засопел. «Треугольником» меня ещё не называли. А Ленка продолжала наводить критику:
— Ну, грудь мы подложим и подошьём. А вот бёдра…
— Да ладно, — сжалилась Ленка Власенкова, — в конце концов, фигуры бывают разные… У тебя тридцать девятый?
— Сороковой, — буркнул я.
— Всё равно много, — категорично заявила Ингрид.
— Ну, ноги мы ему тоже не укоротим, — ответила Ленка. — Да и это тоже не так страшно… Ну-ка, пройдись.
Я обречённо прошёлся туда-сюда. Девчонки обменивались многозначительными взглядами и вздыхали.
— Хватит, ладно. — Ленка Власенкова махнула рукой. — Запоминай. Руками так не отмахивай. Шаг свой метровый укороти вдвое. И бёдрами покачивай.
— Чем? — с сиплым возмущением уточнил я.
— Бёдрами, — отрезала Ленка. — Пройдись ещё раз.
Я прошёлся. Танюшка вынесла вердикт:
— Нормуль. Он у меня понятливый.
— Нормуль — а с голосом что делать? — поинтересовалась Зорка.
— А чем голос плох? — удивилась Линде. — Этот. Как его.
— Дискант, — подсказала Зорка. — Слышно же, что мальчишка.
— Ничего не слышно! — заспорила Ленка Чередниченко, решив, кажется, наконец сказать в мою защиту пару слов. — Такой голос и у девчонки может быть, у него ещё не сломался. Только пусть контролирует, чтобы на низы не слетать, и всё будет нормально.
— Короче, ладно — берём его в работу, — решила Ленка Власенкова. — Посиди, Олег, мы сейчас.
И они удалились организованно-решительной толпой, оставив меня в некотором даже испуге. Предстоящая операция на дирижабле меня не пугала, а вот что со мной сделают наши же собственные девчонки…
— Князь.
Я отвлёкся от своих печальных мыслей и обнаружил стоящего рядом Раде. Он выглядел смущённым и в то же время решительным.
— Да? — ответил я. Раде вздохнул:
— Давай я пойду, — я не спешил возражать, но он заторопился, словно я его уже перебивал. — Ну я же больше подхожу, правда!
Я улыбнулся — без насмешки. Это, конечно, было правдой — смуглый голубоглазый красавец Раде с нежным девичьим лицом, конечно, мог сыграть девчонку (хотя бы внешне) во много раз лучше меня. Загвоздка была только в одном…
— Раде, — мягко сказал я, — извини, но ты не умеешь драться так, как умею я.

Как следует смажь оба кольта,
Винчестер как следует смажь —
И живо в дорогу, поскольку
Пришла тебе в голову блажь!
Попробуем, ладно! Чего там!
А там — хоть верхом, хоть пешком,
Клянусь кровожадным койотом,
Мы всё же к чему-то придём!

Что будет — то будет,
Была не была!
Что будет — то будет,
Такие дела!

По первому взгляду и виду
Несложная, кажется, вещь —
Спокойную эту равнину
Верхом неспеша пересечь…
Но нам, к сожаленью, известно,
Как ястребы рвутся с цепи,
Как до смерти может быть тесно
И в самой бескрайней степи!

Юрий Ряшенцев

* * *

Из чистого, ровного зеркала ручейного затончика на меня глядело лицо девчонки.
Оно было моим, несомненно, не спутаешь. И не моим в то же время! И девчонка была вполне красивая, хотя и с крупноватыми чертами лица. Высоко подобранный на макушке хвост тёмно-бронзовых от вечного солнца волос красиво изгибался, падая назад. Вышитая повязка плотно облегала виски. Шнуровка куртки была туго стянута между ключиц.
— В тебя можно влюбиться, милочка, — негромко сказал я, поднимаясь на ноги. До расчаленного между скал воздушного корабля оставалось километра три, не больше. Я был почти уверен, что меня заметили уже давно. Сверху им хорошо видно, должны уже увериться, что я один… одна.
Я шёл спокойно, но был собран, как пружина. Если честно, никакого конкретно плана действий у меня не имелось. Главным сейчас казалось — попасть внутрь… А вот интересно — как же всё-таки они держат в воздухе такой большой воздушный корабль? Красивый… На миг я представил себе, как здорово было бы на таком лететь над океаном или лесами, переваливать горы и нестись над пустынями… Возникло изумление — кем нужно быть, чтобы использовать это чудо для примитивного, тупейшего разбоя?!.
…Мне оставалось около полукилометра (я даже различал прямоугольные иллюминаторы в плетёных бортах большой гондолы), когда из-за скал справа появились двое парней, затянутых в чёрную кожу. Они, на ходу убирая оружие, двинулись ко мне неприятно-развинченной походкой, буквально расцветая ухмылками — так подходят к девчонкам дураки, переполненные ощущением идиотского суперменства, уверенные в том, что они неотразимы во всех смыслах.
Ну-ну.
— Я тебе говорил — девка, — громко сказал один другому. Тот отозвался:
— С железками… — оба засмеялись. Они говорили по-английски, но, похоже, были латиноамериканцами. — Она что, сумасшедшая? Ещё заразимся, когда переть будем…
Но, кажется, их всё-таки насторожило то, что я не замедлил шага и не заговорил с ними. Во всяком случае, дальше мы сближались молча, и снова они заухмылялись только когда мы сошлись вплотную.
— Это корабль Гонсалеса Гаррибы? — спросил я, приподняв подбородок.
— Точно сумасшедшая, — сказал второй. — Знает, а прётся… — а первый обратился напрямую ко мне — соизволил:
— А зачем тебе Гонсалес, сучка? — и, подойдя ближе, с ухмылкой хлопнул меня по мягкому месту. — Мы и сами можем тебя неплохо оприходовать…
Кажется, он хотел что-то ещё добавить, но не успел. Сгиб моей левой ладони впечатался ему снизу в подбородок, и парень повалился наземь без сознания. Второй тоже не успел дёрнуться — дага в моей правой руке упёрлась ему под левый глаз, и он застыл, нелепо растопырив руки.
— Очень гостеприимно, — оценил я. — Я подожду здесь, а ты поднимешься к Гонсалесу и скажешь, что его хочет видеть Ольга. Из России. Повтори.
— Ольга. Из России, — послушно повторил он.
— Иди, — разрешил я, убирая дагу и садясь на большой валун. Левую ногу я поставил на спину валяющегося без сознания парня. — Этот останется здесь. Не думаю, что вы его очень уж цените, но мне будет приятно отрезать ему голову, если что-то пойдёт не так…
…Прошло минуты две, отпущенный мною даже не успел добраться до дирижабля, когда нокаутированный очнулся — я ощутил это по изменившемуся ритму дыхания. Но прошло ещё минут пять, прежде чем он осмелился подать голос:
— Что ты собираешься делать?
Голос был искренне заинтересованным. Я зевнул и пояснил:
— Подожду с часок, а потом, если ничего не дождусь, отрежу тебе яйца. Или ещё как-нибудь поразвлекусь.
— Наши тебя убьют, — пригрозил он дрожащим голосом.
— Тебя это уже не порадует, — хмыкнул я. — А что-то ты стал таким вежливым? Десять минут назад ты собирался меня оприходовать.
— Тебя ещё оприходуют…
Я вздохнул. Достал один из метательных ножей. И одним точным движением приколол ухо — левое — парня к земле. Не обращая внимания на его вой, добавил:
— Если не заткнёшься, второй воткну в язык. А третий в жопу.
Он заткнулся мгновенно, но позорнейшим образом заревел, мгновенно превратившись из воздушного пирата и первого самца в свинарнике, сильного и уверенного, в обычного перетрусившего пацана. Кровь впитывалась в сухую землю, но я никакого особого сочувствия не испытывал. Тем более, что от воздушного шара уже торопились — почти бежали — трое.
— Твои яйца останутся целы, — сообщил я, выдёргивая метательный нож из его уха. Но больше никаких движений делать не стал, так и встретив делегацию сидящим на камне.
— Это ты Ольга? — спросил плечистый блондин. Он единственный из четверых уже виденных мною пиратов выглядел бойцом, а не озабоченным придурком, и я ощутил толчок злости при мысли, что Андрея застрелили эти кретины.
— Нет, — ядовито ответил я, — это он Ольга, — я пристукнул ногой по вздрогнувшей спине. — Мы с ним поменялись ориентацией, пока вы добирались сюда… Что сказал Гонсалес?
— Ольга — это ты? — повторил блондин. Над плечами у него виднелись рукояти двух сабель.
— Я, — кивнул я. Блондин неожиданно улыбнулся:
— А ты ничего. Я бы с тобой покувыркался всерьёз, но боюсь за свои уши.
— Это правильно, — одобрил я, вставая.
— Гонсалес хочет говорить с тобой.
— Это я хочу говорить с ним, — уточнил я, — а он решает, соглашаться или нет. Так мы идём на ваш летающий пузырь — или он придёт сюда?
— Пошли, — кивнул блондин. И бросил своим спутникам: — Подберите этого…
…С баллоном было сложнее, чем я думал. Корзина величиной с с четыре составленных попарно «икаруса» была закрыта сверху, и на какой-то миг я вновь поддался восхищению. Гондолу делали руки мастера. Пол пружинил под ногами, мы шли по узкому коридору, влево и вправо уходили дверные проёмы с занавесками. Я не мог определить, сколько же тут человек, но, когда мы поднялись в люк в полу, успел заметить, что в хвостовой части — там примерно четверть длины отгорожена — что-то шипит и посвистывает. Похоже, там нагревали воздух или делали что-то ещё для поддержания в воздухе этой плетёнки.
В носу тоже была отделена примерно четверть, и возле красивой, с вышивкой, занавеси, стоял парень с винтовкой. Я отметил это сразу и про себя выругался. Мы как раз подошли, и часовой сказал:
— Сдай оружие.
После чего получил коленом в пах, и я, перехватив его, согнувшегося, за волосы, сообщил:
— Я сама — оружие, дурак.
Потом пихнул его мимо хладнокровно посторонившегося блондина и вошёл в носовую каюту, откинув занавесь…
…Гонсалес устроился со всей доступной здесь роскошью. Даже диваны тут были — тоже плетёные. На одном из них — напротив входа — он и устроился, раскинув ноги по спинке. Это был смуглый кудрявый парень моих лет с большими чёрными глазами, сейчас, впрочем, слегка затуманенными, потому что тоненькая светловолосая девочка, совершенно голая, стоя на коленях между его широко расставленных ног, сосала у Гонсалеса. На её шее был затянут широкий кожаный ошейник. Меня замутило. Почему эти ублюдки так похожи в своих пристрастиях — держать рабов, насиловать, унижать и наслаждаться этим?! Откуда это в таких обычных на вид ребятах?!
— Соси медленней, — Гонсалес ударил девчонку по затылку. — Так это ты Ольга? — он окинул меня похотливым взглядом. — Зачем ты меня искала? Ты симпатичная, но крупновата и темноволосая, а я люблю е…ть блондинок.
— Мне плевать на твои сексуальные пристрастия, — пояснил я. — И я не собираюсь тебя обслуживать. Я пришла сюда затем, Гонсалес, чтобы предсказать тебе твою судьбу.
— Ты колдунья? — смешно, но в его глазах промелькнула опаска. Я пожал плечами:
— Нет. Я просто семь лет странствую по этому миру и хорошо разбираюсь в людях.
— Ты странная… — Гонсалес прервался и, закрыв глаза, только что не растёкся пол дивану. Я ждал, бесстрастно наблюдая за тем, как он кончает и что девчонка делает дальше. Наконец Гонсалес пришёл в себя и вновь заговорил: — Ты странная, да. Вообще-то сюда по доброй воле приходит только отморозки, за которыми охотятся эти… — он хмыкнул, — …рыцари.
Вместо ответа я сделал короткое движение правой рукой — и Гонсалес окаменел, издав короткий икающий звук. Пониже его причиндалов торчал один из моих метательных ножей, вошедший в плетёнку до торца рукояти.
— Это и есть моя судьба? — хрипловато спросил он. — Кстати, почему у тебя не забрали оружие?
— Потому что я — отморозок, Гонсалес, — подойдя к дивану сбоку от двери, я сел, вытянув ноги.
— Отнеси ей ножи, — Гонсалес толкнул ногой стоявшую на коленях девчонку. Она, раскачав, освободила метательное лезвие и подошла ко мне. «Полоснёт ещё,» — подумал я, но, встретившись взглядом с потухшими, пустыми глазами, понял — не полоснёт.
— Пожалуйста… — прошептала она. Девчонка была красивая, и я невольно задержал взгляд на её груди. Ниже, на рёбрах, темнели синяки.
— Ты что, лисба? — хмыкнул Гонсалес. — Что ты так на неё уставилась?
— Тебе не всё равно, какие у меня предпочтения? — я убрал нож в чехол.
— Значит, ты хочешь лететь с нами? — он не стал развивать тему секса. — Пожалуй, я буду не против, люди нужны всем, а таких, которые подходят мне, здесь не много… Роб! — в дверь вошёл тот блондин. — Покажи Ольге её место, Роб.

* * *

Часовой около двери в «апартаменты» Гонсалеса дрых непобедимо. Ничего иного, если честно, я и не ожидал — в таких компаниях никогда не бывает настоящей дисциплины, это во-первых. А во-вторых, трудно убедить часовых, что нужно кого-то опасаться в десяти метрах над землёй при убранной лестнице.
Я постоял около входа в «свою» каюту и, прислушиваясь к поскрипываниям корзины, осторожно двинулся в корму, где по-прежнему тихо посвистывало и пофыркивало. Очень осторожно я отодвинул занавесь. И хмыкнул.
Синеватые отсветы пламени озаряли помещение, две трети которого занимала сложная конструкция из дерева и камня (именно в каменной чаше и горел огонь). Чем-то пахло, деревянные трубки в нескольких местах уходили в крышу. «Водород! — дошло до меня. — Не горячим воздухом, а водородом они шар надувают! Ну мастера, ну юмористы… Так, а это кто?!»
В помещении было около десятка ребят и девчонок, прикованных друг к другу и к этой машине — именно прикованных, грубыми металлическими цепями. Я снова ощутил толчок злости: да что ж это такое?! Ну ведь две руки, две ноги, голова, ну откуда же это — завести рабов, бить их, заковывать в цепи, унижать тех, кто слабее; ну что за б…ство такое?!
Я никого не разбудил. Да и трудно было бы разбудить явно до предела замученных людей. Перешагивая через спящих, вслушиваясь в стоны и бормотание, я подобрался к самой машине.
Как известно — что сделал один человек, другой всегда может раскурочить.

* * *

Я проснулся от внутреннего толчка — и столкнулся взглядом со взглядом сидящего на краю дивана Гонсалеса. Двух девчонок, которые оказались моими соседками и которых я вчера толком и рассмотреть не успел, в каюте не было.
— Доброе утро, — сказал Гонсалес. — А что-то ты в куртке спишь?
— Доброе утро, — я протянул руку за снаряжением — и пальцы нащупали пустоту там, куда я всё сложил вечером. — Что за шутки?
— Никаких шуток, — Гонсалес встал и сделал два шага назад и в сторону, а в каюту вошёл, на ходу беря меня на прицел, парень с винтовкой. Но и это было не самым неприятным — куда неприятней оказался вошедший следом рыжеволосый, широко улыбающийся парень.
Я обмер, внешне оставаясь спокойным.
— Он? — коротко спросил Гонсалес, не сводя с меня глаз.
— Он, — ответил Мэнни, продолжая улыбаться. — Но каков маскарад! Олег Верещагин, король поединков!
— Дерьмо не тонет, — пробормотал я, — вот уж точно…
Мне было досадно, не страшно. До чего же везёт на поганые встречи! Я сдёрнул с волос стяжку, выругался шёпотом, залез за ворот куртки и, оборвав подкладки, бросил их на пол.
— А девчонка была симпатичная, — хмыкнул Гонсалес. — Ну да ничего, — он дружески улыбнулся мне, — у нас тут есть любители, побудешь девчонкой ещё… А как надоешь — отправим тебя к машине…
— Гонсалес идиот! — крикнул Мэнни. Он больше не улыбался, его лицо стало уродливой металлической маской. — Убей его! Сразу, сейчас! Не играй с ним, не говори с ним, ты не знаешь, на что он способен!
Гонсалес не успел ответить — в каюту ворвался блондин Роб. Мельком взглянув на меня, он закричал:
— Капитан, негры! В трёх километрах отсюда, не меньше трёхсот, идут в нашу сторону!
— Взлёт, — небрежно махнул рукой Гонсалес, и Роб исчез. Я засмеялся и сел на диване удобнее. И, если Гонсалес изумлённо уставился на моё смеющееся лицо, то Мэнни помертвел, а потом, бросившись ко мне, схватил за отвороты куртки:
— Что ты сделал, русская сволочь?!?!?!
— Ничего особенного, — я не пытался освободиться. — Но взлететь вам вряд ли удастся. Я, конечно, не рассчитывал на негров, нет! Но тут вокруг в скалах прячутся около полусотни ребят. Ещё я советую расковать ваших пленных и раздать им оружие. Все вместе мы можем справиться с неграми. А личные счёты сведём потом.
— Что он несёт? — нетерпеливо спросил Гонсалес.
— Капитан! — Роб снова влетел внутрь, зацепившись за косяк рукоятью сабли. — Капитан, что-то с машиной! Мы не можем набрать мощность!
— Увы, — я развёл руками. — Решайте скорей. Или негры — или мы.
— Роб! — Гонсалес повернулся к блондину. — Ра… пленных освободить. Оружие раздай. Быстрее! — и он выскочил наружу. Мэнни смотрел на меня сумасшедшими глазами, полными больной ненависти. Я уже успел заметить в углу своё оружие, у входа, но сидел спокойно.
— Не радуйся, — сказал Мэнни, облизнув губы — и обнажил меч. — Для тебя всё кончено.
— Мэнни, — я оставался неподвижен, — это ты убил Андрея?
— Я, — ухмыльнулся он. — За наших, которых убили вы. И я сделал это с наслаждением. Но тебя я прикончу с ещё большим наслаждением!
Меч взлетел, но меня на диване уже не было — оттолкнувшись плечом, я прокатился по полу сбоку от Мэнни и, в кувырке вырвав палаш из ножен, тем же движением метнул его в американца.
Мэнни швырнуло к стене, пришпилив к ней. Меч упал на пол. Покачав головой, я поднялся, неспешно начал застёгивать ремни, потом нагнулся за сапогами. Мэнни, слабо икая, смотрел на меня умоляющим взглядом — рукоять палаша торчала у него справа под рёбрами.
— Вот так, — я затянул ремни и выпрямился. — Извини, времени на поединок не было. А это, — я взялся за палаш, — мне нужно.
— Не надо… — попросил Мэнни, цепляясь за мою руку. — Я не хочу… ради всего святого…
— Всё справедливо, Мэнни, — я покачал рукоять палаша, с наслаждением наблюдая, как каждое движение вызывает судорогу боли во всём теле американца. — Никто не просил тебя становиться тем, кем ты стал. У тебя даже второй шанс был… больно, да?.. Но ты снова нашёл мерзавца, к которому можно прибиться. Так на что же ты жалуешься?
Слёзы текли из глаз Мэнни, рот перекосился. Улыбаясь, я неспешно потянул палаш из него, придерживая у стенки левой рукой бьющееся тело. Мэнни выплёвывал кровь и булькал.
— Знаешь, за что я люблю этот мир? — осведомился я. — За то, что в нём таких, как ты, можно просто убивать.
Я выдернул палаш и убрал руку. Мэнни упал в лужу крови и ещё какое-то время возился, пока я вытирал об него палаш…
…В коридоре я столкнулся с Гонсалесом и придержал его за плечо. Улыбаясь, сказал в его сумасшедшее лицо:
— Мэнни лежит в каюте. Я его зарезал, как свинью, и перед смертью он остался трусом, каким и был всегда — выл и скулил. А тебя я убью после боя, сволочь.

Над полем боя — мерцанье свеч.
То звёзды горят всё краше.
Здесь будет каждому щит и меч,
Когда придут наши.

Усни, накрывшись моим плащом.
И не опасайся кражи.
Здесь будут каждому хлеб и дом,
Когда придут наши.

Пойми изломы лесных дорог,
Испей из славянской чаши.
Здесь будут каждому Свет и Бог,
Когда придут наши.

Я правду тебе не скажу в упор —
Стоят на дороге стражи…
…Но зачитают им приговор
В тюремных подвалах наши!

Мария Струкова

* * *

Стоя возле камня, я переодевался почти с наслаждением — избавиться от девчоночьих шмоток. Танюшка стояла рядом. Собственно, все стояли рядом, дальше или ближе — и наши, и ребята Герберта, и вчерашние рабы (обалделые, но сжимающие в руках оружие), и банда Гонсалеса… Негров, кстати, тоже уже было видно — они вываливали толпой из-за скал в полукилометре от нас.
— Олег, к тебе, — подошёл Сергей с обнажённым палашом в руке. — Один из этих.
Я уже издалека увидел «этого» — это был Роб. Кстати, к этому блондину у меня почему-то особой неприязни не было. Американец приближался быстрым шагом, держа в руках сабли. Мои расступились, но неохотно.
— Привет, — сказал Роб, подходя. Он почему-то тяжело дышал, словно бежал долго и упорно.
— Да виделись уже сегодня, — весело ответил я, шнуруя ремни сапог. — Тань, принеси бригантину, пожалуйста…
— Сейчас будет драка, — Роб покусал уголок губы. — Наши и люди Герберта… и…
— И рабы, — добавил я. — Ваши рабы, да?
— Наши рабы, — повторил Роб. — Негры же идут, Олег.
— Ай, как интересно! — восхитился я. — Негры идут! А раньше — не ходили? — Роб молчал, глядя мёртвыми глазами, и я поднялся. — Ладно, негры идут — и мы пойдём себе…
…Схватка в самом деле готова была вот-вот начаться. Если бы не негры, я бы сказал, что она плохо кончится для бандитов Гонсалеса… но только сейчас она готова была плохо кончиться для всех.
Роб свернул к своим. А я прошёл между отрядами (их разделяло шагов десять, не больше) и встал посередине. Огляделся, словно только что свалился сюда с неба. Зевнул. Слева и справа блестела сталь, оскаливались зубы, сверкали глаза…
— Чего это вы тут затеяли? — полюбопытствовал я. — Не вовремя…
— Олег, уйди! — крикнул Герберт. — Всё по чести, они это заслужили!
Его люди поддержали Герберта злым гулом. Я увидел, что подходит Танюшка, подставился под бригантину, потом попросил её помочь застегнуть крючки. За нами внимательно и слегка недоумённо наблюдали с обеих сторон, и я, храня спокойное выражение на лице, про себя с усмешкой отметил, как ярость всё больше сменяется недоумением.
— Что ты там сказал? — уточнил я у Герберта. — Заслужили? Да кто спорит? — я кивнул в сторону негров. — Если только вон они… Вообще, как вы думаете, — я обращался ко всем сразу, — они подождут, пока мы свои дела закончим, или сразу навалятся? — ответом мне было молчание. — Пошли, — я махнул рукой. — Пошли-пошли, сначала негры, а личные счёты потом, потом.
И, не оглядываясь, пошёл к своим.

* * *

Негры остановились в сотне метров от нас полукругом, вогнутой стороной к нам. Мы так и встали — четырьмя квадратами-отрядами.
Я достал из кобуры наган, взвёл курок. Скомандовал негромко:
— Девчонки — назад, — за спиной и по краям произошло шевеление. Слева от меня стоял Сергей. Справа выдвинулся Йенс.
Значит — всё в порядке.
Со стороны негров завыли и заухали, потрясая щитами и оружием. Йенс с усмешкой высоко подкинул ярко блеснувший меч, поймал за рукоять, подбросил снова, что-то приговаривая по-немецки. Ян, опершись левой рукой на чупагу, правой крестился и негромко бормотал. Мило подкатывал рукав. От людей Герберта кто-то заорал по-английски:
— Эй, суки черножопые, идите сюда, ближе идите, мы вам жопы на лоскутья порвём!
Американцы засвистели и заулюлюкали. Зорка, прищурившись, взводила аркебузу, закатила в ствол пулю — зеркально сверкнул подшипник.

— Незваная Гостья, в великом бою,

— звонко начал Басс, и все наши дружно подхватили:

— Найдётся управа на силу твою —
Кому-то навеешь смертные сны,
Но малые зёрна дождутся весны!

— Пошли, — скомандовал я, беря в зубы дагу, револьвер перекладывая в левую руку, а в правую перехватывая палаш…
…Негры бежали навстречу — надвигалась чёрная стена, и я, отсчитав восемьдесят шагов, начал лепить в эту стену пулю за пулей. Опустошив барабан, бросил наган в кобуру, подхватил изо рта дагу. Как раз в тот момент, когда мы сшиблись с неграми лоб в лоб.
— Господи, прости наши невинные прегрешения! — истошно заорал кто-то с восторгом и ужасом.
Хрясть! Косо переломился ятаган, алым веером кровавых брызг плеснул череп под маской. Удар! Палаш утонул между ключиц негра, скрежетнул о гортань. Блок дагой влево… Пинок коленом под щит, удар рукоятью палаша в затылок. Поворот — топор свистит прямо перед лицом, холодный ветерок овевает лоб… Встречный удар — укол дагой в горло сбоку. Закатываются глаза в щели маски… Щит наклонить вниз дагой, рубящий удар сверху вниз в левое плечо… Заклинило! Я отразил ятаган дагой — раз, другой… Слева пропеллером сверкнула корда, и негр осел вниз.
— Танька, стерва! — рявкнул я, не сдерживаясь. — Пошшшшш… отсюда!
Она не ответила, только мотнула тугой косой, наискось отражая удар ассегая в живот — конец корды полоснул по шее негра…
…Около полусотни негров всё-таки бежали. Их никто не преследовал. У меня убитых не было, хотя несколько человек получили лёгкие ранения. А вообще у нас оказались около полудюжины убитых — я толком не считал, поскольку подкатили куда более насущные дела…
…Ребята Герберта не стали даже остывать после схватки — кольцом охватили банду Гонсалеса. Те свернулись в круг лицами к врагам. Освобождённые рабы тоже были здесь. И мои ребята подтягивались…
Подошёл и я (Танюшка благоразумно скрылась с глаз). Роб был жив. Гонсалес тоже. Он стоял среди своих с обнажёнными длинной шпагой и дагой.
— Ну вот как всё хорошо, — улыбнулся я. — Мы все остались живы.
— Похоже, ты хочешь исправить эту досадную оплошность? — сказал он и сплюнул наземь.
— Точно, — кивнул я. — Я же сразу тебе сказал, что я тебя убью. А я всегда держу слово.
Лицо Гонсалеса вдруг исказилось, и он прыгнул вперёд чудовищным броском всего тела, прохрипев:
— Сдохни, мразь!
Острая боль обожгла мне лицо, и я перестал видеть левым глазом. Отмахнулся вслепую, отскакивая, тряхнул головой — глаз заливала кровь, но, кажется, он был цел. Гонсалес наступал, грозя шпагой.
— А ты сволочь, — опередил я. — Не только убийца и негодяй, но ещё и просто маленькая сволочь.
— Больше тебя не спутают с девкой, — выплюнул он.
— А тебя — с живым, — ответил я. Кровь текла и текла в глаз — да, теперь я мог на своём опыте убедиться, как сильно кровоточат раны в голову… Я снова помотал головой, но кровь опять натекла, и я перестал пытаться «прозреть». Потом протру… Разговаривать тоже больше не хотелось — зачем разговаривать с трупом?
Гонсалес, конечно, умел сражаться — и неплохо, надо думать. Длинный клинок шпаги сверкал, как взблеск молнии. Но только для меня он всё-таки был не противник — даже с моим одним глазом, и он понял это. А я увидел понимание в том, как лихорадочно загорелось тёмным румянцем его лицо, как нервными и испуганными стали отбивы…
— Страшно? — спросил я весело.
— Убью… собака… — прохрипел он, отчаянно кидаясь вперёд. Это было ошибкой. Я отбил его шпагу, вытянутую вперёд на всю длину, влево к нему, пропустил Гонсалеса мимо себя и всадил палаш ему в правый бок. — Ай-я-а! — вскрикнул он, как и положено мальчишке, которому неожиданно стало больно. Мой палаш на ладонь выскочил у него слева под рёбрами.
— Вот и ага, — сообщил я и длинным движением даги перерезал Гонсалесу горло, одновременно вырывая палаш. Он тяжело рухнул на камни.
Щёлкнула аркебуза. Я быстро обернулся, выхватывая револьвер — и увидел, как, не сгибаясь и не донеся винтовки до плеча, падает охранник Гонсалеса, а Танюшка опускает аркебузу. Её лицо было каменно-спокойным.
— Бросайте оружие! — крикнул я. В группе воздушных пиратов началось шевеление, но Роб что-то резко выкрикнул и хрипло сказал мне:
— Нет смысла. Нас всё равно убьют. А так — попробуйте нас ещё взять, живыми мы не дадимся.
— Роб, — сказал я, поднимая револьвер, — ты мне, если честно, нравишься. Но те, кто стоит вокруг тебя — они просто подонки. Никакой схватки не будет. Я первым начну стрелять. Бросайте оружие — и клянусь, что я попробую спасти ваши жизни. Мне жалко тех, кто может погибнуть в бою с вами.
— Олег! — рявкнул Герберт — Не сходи с ума! Их надо прикончить! Они же и вашего убили!
— Того, кто его убил, больше нет, — бросил я, и наши обрадованно и удивлённо зашумели. — Мне не хочется терять людей. Они сдадутся, Герберт. Увидишь.
— И что с ними делать, когда они сдадутся?! — заорал американец. Я улыбнулся ему, а про себя выматерился — Герберт портил мне всю малину, вылезая со своей непримиримостью. Если ему своих не жалко, то мне не очень-то хотелось терять людей в очередной бессмысленной и отчаянной схватке.
— Это и правда вопрос, — заметил Роб. Но за его спиной вдруг зазвякали клинки — это бросали оружие пираты. Роб резко обернулся и почти простонал: — Трусы, негодяи…
— Поздновато ты это понял, — сказал Сергей. — Ну-ка, Олег, разреши, я его уложу… — он шагнул вперёд, но я удержал своего друга:
— Не надо!.. Всем стоять! — это относилось уже к людям Гонсалеса и бывшим рабам, качнувшимся вперёд с совершенно определёнными намерениями. — Йенс! Олег! — и с гордостью подумал, когда между сложившими оружие пиратами и разгневанными американцами выросла стена моих ребят: может быть, у меня почти не осталось друзей, зато хватает боевых товарищей. А это иногда важней…
— Почему ты их защищаешь?! — выкрикнул Герберт. Я ответил спокойно:
— Мне отвратительна расправа с безоружными… Ребята, девчонки, — я обратился к бывшим рабам, их было около дюжины, — кто из вас дольше всего был у этих?
Они зашептались, вперёд вышел светловолосый мальчишка, сжимавший в руке топор.
— Ну я, — с вызовом сказал он.
— Я — это кто? Меня, например, Олег зовут.
— Пол, — он смешался, заморгал.
— Пол, кто из них, — я кивнул на пиратов, — зверствовал? Не может быть, чтобы все.
Пол облизнул губы, положил топор «бородой» на плечо, оглянулся на своих. Вздохнул:
— Да нет, не все, конечно… Мне что, называть?
— Называй и показывай, — предложил я. — Димка, Анри, Раде, Ян — на кого покажут, тех волоките сюда… Ингрид, сделай что-нибудь, глаз не видит уже ничего.
Она подошла, раскладывая на ходу свой набор, что-то скомандовала Танюшке. Та подлетела мухой — с невинным видом, без корды, зато с водой и тряпкой.
— Убью потом, — прошептал я углом рта. Она посмотрела больными глазами, спросила:
— Глаз цел? Очень больно?
Я промолчал, потому что Пол начал выкликать…
…Ингрид мешала смотреть. Больно почти не было, Танюшка постоянно смывала кровь, кожа похрустывала.
— Кость цела? — мельком спросил я. Ингрид утвердительно буркнула.
Отделили пятерых — четверых парней и девчонку. Они стояли кучкой, стараясь спрятаться друг за друга все притихли — и люди Герберта, и бывшие рабы, и Роб, так и не выпустивший из рук сабель.
— Роб, — окликнул я его. — Забирай остальных. Берите оружие и уходите прочь. Дирижабль оставите. Понял?
— Не боишься, что буду мстить? — странно, словно бы без голоса, спросил он.
— Не боюсь, — ответил я. — Ты не такой человек, и ты знаешь, что мы были правы.
— Позволь забрать продукты, — сказал он.
— Треть, — отрезал я. — Винтовку оставьте… Лен, — кивнул я Власенковой, — посмотри насчёт продуктов. Олег, Видов — проводите… Всё, Ин? Спасибо… Так, теперь с этими, — я подошёл ближе к приговорённым. Именно это слово пришло мне в голову. Жалости во мне не было, но стояло мутной водой гадливое неприятие того, что надо сделать. — Пол, — я повернулся к парню с топором, — вы их отобрали. Они виноваты. Я не хочу знать, что они делали. Мне интересно другое — ты будешь их убивать?
Он побледнел, сжал губы, но потом решительно сказал:
— Да.
— Давай, но побыстрей, — мотнул я головой (Ингрид сердито рявкнула). — Не надо их мучить.
Пол взял топор боевым хватом — и пошёл к пиратам…
…Роб подошёл ко мне уже с рюкзаком на пояснице. Несколько секунд смотрел мне в глаза. Потом сказал:
— Запомни, что у тебя есть враг, Олег. Это я. И следующая наша встреча, если она состоится, будет последней для тебя. Или для меня.
— Это честь — иметь такого врага, — спокойно отозвался я. Роб кивнул, повернулся и ушёл. Вместо него появился Мило. Он вёл за руку ту самую блондинку, которую я видел у Гонсалеса.
— Это Лора, — сказал серб. — Она пойдёт с нами. Или я — с ней.
— Ты знаешь, что она… — начал я, скользнув взглядом по девчонке. Мило вспыхнул, его пальцы стиснулись до белизны на рукояти камы, но сказал он спокойно:
— Я знаю. Мне плевать.
— Ты хочешь остаться с нами? — посмотрел я на девчонку. Она промолчала, но вцепилась в рукав и плечо серба так, что стало ясно — не оторвёшь. — Чёрт с вами.
— Спасибо, князь! — почти закричал Мило, но я уже не обратил внимания — окликнул Пола:
— Подожди! — он подошёл. — Аэростат этот останется у вас, мы с Гербертом так решили. Починиться там не очень долго, я покажу, где нагадил… Перебросите нас в Калифорнию?
— Конечно, о чём разговор! — он явно искренне обрадовался, что может чем-то отблагодарить, кажется, ещё что-то хотел сказать, но я уже повернулся и пошёл искать Танюшку…
…Она сидела возле того самого родничка, в который я смотрелся перед «заданием». И сейчас я мельком заглянул в него…
…и замер.
Гонсалес угодил мне по лбу самым концом шпаги, а Ингрид зашила рану со своей обычной сноровкой и умением. Стянутый в полудюжине мест рубец спускался под острым углом над левой бровью к переносице. Заживёт — останется белая полоса.
Белая полоса наискось над бровью. Мне вспомнился тот сон, где я видел себя на экране старого телевизора. Лицо — вот с таким же шрамом.
Там, в этом телевизоре, я стоял в непроглядном туманном мареве среди сухих, голых ветвей кустов. Один — вокруг не было никого. Я стоял и чего-то ждал — и мне было одиноко, пусто и тоскливо.
Шрам — вот он.
Значит… значит, будет и серый туман, и кусты, и тоскливое одиночество. Полное. Абсолютное.
Когда?!.

* * *

Дирижабль шёл в полусотне метров над самыми высокими пиками. Я стоял около приоткрытой двери, сбоку, и задумчиво смотрел, как эти складчатые, странные, будто с другой планеты столбы уплывают назад и в стороны. Местами между них кипели, прорываясь сквозь узкие ложа, гремучие потоки.
— Да, я не знаю, как бы мы тут шли, — заметила, подойдя и становясь напротив, Танюшка. — Может быть, в нашем мире это не так выглядит, а тут пейзаж, как после ядерной войны… — она присела на пол, скрестив ноги.
— Жалеешь, что не осталась в Элберте? — спросил я, тоже присаживаясь, но подальше от двери. В машинном отделении пыхтело и посвистывало. Танюшка удивлённо посмотрела на меня и, не отвечая на вопрос, сказала:
— Скоро мы доберёмся до океана и увидим наших… Вот странно. Скоро год, как не виделись.
Я молча кивнул и, помедлив, растянулся на полу, положив подбородок на скрещенные руки. Танюшка улеглась напротив точно так же, почти носом к моему носу… В дверь задувало ветерком, медленно менялись снаружи пейзажи — разнообразные в своём тягучем однообразии…

* * *

— Э, смотрите, ужрался малолетка, прямо за столом спит!
— Кто их с девкой сюда пустил в натуре?.. Смотри, она тоже готова.
— Ага, башку от стола поднять не может… Может, они это… по вызову? Я слышал, есть тут несколько пар…
— Да вечер только начался, что ж они — на работе нажрались? Не, смотри, как они одеты, это не шлюшки… Пацан, проснись, пацан!
А я уже давно не спал, если честно. Голова была мутная, чугунным котлом с помоями висела на плечах, и я пытался осознать только одно: взрослые (!!!) голоса!
Я вздёрнулся, попал левой рукой во что-тот мокрое. Надо мной заржали, в уши ввинтилась незнакомая и странно знакомая музыка, хриплый голос:
— Гоп-стоп —
Мы подошли из-за угла…
— Вилли Токарев? — хрипло спросил я вслух, пытаясь сообразить, где я и что со мной. Я вроде бы был в кафе, шум и гам забивали временами голос певца. Несколько человек сидели на высоких табуретах у стойки, на ярко освещённой эстраде отдыхал оркестр, остальной зал тонул в полумраке, но видно было — столы почти все заполнены шумными компаниями, едящими и пьющими.
Наш стол стоял у большого панорамного окна, подсвеченного гирляндами лампочек, образовывавшими бегущую строку, и был пуст, только напротив меня начинала слабо возиться Танюшка. А над столом склонялись два бритых наголо амбала в диких малинового цвета пиджаках с широченными лацканами, толстенными золотыми цепями на тумбоподобных шеях. На этих шеях не было галстуков, чёрные с искрой рубашки били в глаза. Пальцы парочки украшали золотые же перстни, которые вполне можно было использовать вместо боевой части кистеня. Я не знал, смеяться мне или плакать при виде этих чучел, но выражение лиц у них, как ни странно, было дружелюбное.
— Перебрал, пацан? — спросил один из них.
— Я? — я кашлянул, уже чисто спросил: — Где я? Что это?
Они снова захохотали, Танюшка со стоном отняла голову от рук, дико посмотрела вокруг, уставилась на эту парочку и, мотнув головой, определила:
— Да ну, не может быть… — и вдруг тихо вскрикнула: — Олег, что это?! Где мы?!
Только теперь до меня дошло ВСЁ происходящее .
Я вскочил, опрокидывая лёгкий стул. Меня качнуло, едва не влепив в окно — один из амбалов поддержал за плечо:
— Домой вам надо, — уже серьёзно посоветовал он. — Рано набираться начали, в натуре… Ну чо, такси свистнуть? Бабки-то есть?
— У меня да, а Танькина с ней не живёт.. — отозвался я. Амбал свистнул, махнул рукой:
— Пошли, провожу до такси.
— Да нет, спасибо, не надо, — я более-менее выправил перекос в сознании и заставил себя отсечь невозможность происходящего, сосредоточиться на реальности: столики, проход к дверям, тёмно-огненная улица за окном, — мы тут недалеко живём… Тань, пошли, — я подцепил обалдело семафорившую ресницами Таньку под руку. — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо, — хохотнул второй амбал. — Девчонку до дома доведи, красивая она у тебя, — он подмигнул Таньке…
…Стоявший на входе человек в военной форме, с дубинкой и пистолетом, дёрнулся нам вслед, удивлённо глядя, как мы выходим на улицу, но остался на месте, а мы и внимания не обратили на его удивление, потому что окаменели у самых ступенек.
— Олег, где мы?! — шёпотом вырвалось у Танюшки.
Я ничего не ответил.
Широкую проезжую часть в обе стороны по три ряда запрудили сплошным потоком автомобили. На таких же широких тротуарах, отделённых от шоссе линиями тополей, кипел народ. Всё это штриховала перемигивающаяся, наползающая друг на друга, бегущая световая реклама — в основном на английском языке, на русском было совсем мало. Свет потоками лился из витрин, окон и дверей. Он был почти непереносим и резал глаза так же, как резал уши сумасшедший гомон толпы, одетой так, что я обомлел. Во всяком случае, треть, особенно молодые, носили такое барахло и такие причёски, что металлисты и панки 80-х удавились бы от зависти массово. При виде наголо бритой девчонки с кольцом в брови, например…
— Олег, где мы?! Что это?! — прошипела Танюшка. — Чёрт побери, а с нами что?!
Да уж — «а с нами что?!»?! Только теперь я увидел, что с нами-то случилось! Танюшка сохранила свою косу, но глаза у неё стали вроде бы больше, а рот — чётче… и я не сразу понял, что это из-за косметики. Мочки ушей украшали клипсы с камешками, на одном из пальцев поблёскивал перстень — тоже с «камешком». Короткая плиссированная юбка — светло-серая — открывала длинные стройные ноги в чулках и туфлях на массивном каблуке. Такого же цвета пиджак был распахнут на однотонном жакете с белой рубашкой, через плечо висела сумочка из крокодиловой кожи. Наверное, у меня был очень удивлённый взгляд, потому что Танька независимо фыркнула и сказала:
— На себя посмотри.
Я «посмотрел». Волосы — хотя и длинные — резко укоротились. Я был одет в серую тройку с сине-белым галстуком, белую рубашку и белые туфли. Через левое плечо тоже висела сумочка — мужская — а на левом запястье я обнаружил массивные часы в угловатом корпусе. Танюшка показала своё запястье — с тонким ободком золотых часиков. Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Танька спросила:
— Олег, это не Америка?
— Нет… — медленно ответил я. — Ты знаешь. Тань… по-моему, это они .
Её глаза блеснули:
— Бесконечные Дороги?!
Я кивнул:
— Кажется, да, Тань.
Она огляделась, покусывая губу:
— А где же… где все остальные наши? Мы же не можем тут быть одни, Олег, это же нечестно!
— Пошли поищем, — предложил я. — Они должны тоже оказаться здесь. В конце концов, мы и туда  попали порознь.
— Неужели конец, Олег? — спросила Танюшка.
— Или начало, — я взял её под руку. — Пошли, посмотрим…
…Хотите честно? Это было здорово — вот так идти по тротуару в толпе, рука об руку, молча и удивлённо впитывая в себя атмосферу ночного города, постепенно начавшую казаться привычной и естественной. Танюшка, правда, в начале несколько раз буркнула, что отвыкла от юбки, но потом смирилась, ловко приладилась постукивать каблучками рядом. А я вдруг увидел кое-что и сказал:
— Смотри, Тань. Видишь ту башню? Это управление железной дороги в Воронеже.
— Мы в Воронеже?! — удивилась Танька.
— Да, — уже уверенно подтвердил я. — Вон и Петросквер… Неужели там всё так изменилось? Как будто и не Союз…
— Так это и не Союз, — напомнила Танька. — Слушай, а что у нас в сумках-то?! Пошли в этот сквер, посмотрим.
Мы перешли улицу подземным переходом, в котором густо сидели нищие и теснились у стен лотки уличных торговцев. Я скользнул взглядом по лежащим на лотках порнографическим газетам и журналам с русскими и иностранными названиями. «Плейбой», надо же!.. Прошли несколько ментов — в какой-то дикой форме, с дубинками, пистолетами, наручниками и… автоматами! Атмосфера в переходе была неприятной, давящей, и я вздохнул облегчённо, когда мы выбрались в парк и сели на первую же скамейку подальше от улицы, но под фонарём.
— Ой, смотри! — Танюшка резко тряхнула свою сумочку, из неё высыпались на лавку книжечки документов. — Аттестаты, метрики… свидетельства о рождении… Олег, паспорта!
— Паспорта?! — я недоверчиво взял обе книжечки, пролистнул, хмыкнув изумлённо. Под моей фотографией было написано, что я — Андрей Валентинович Лобанов, Танюшка оказалась Инга Олеговна Сёмина. Мы родились в 1978 году в Тамбове. — С ума сойти… — только и сказал я.
В сумочке оказались ещё какие-то деловые бумаги, довольного много, я не стал пока разбирать — какие, а так же — три ключа с биркой, на которой было помечено: «Ул. ген. Лизюкова, 30, кв.72». У меня на этот раз даже слов не нашлось. И их не стало больше, когда я открыл свою сумочку.
— Тань, деньги! — вырвалось у меня.
Денег было много. Начать с того, что они были странные, непривычного размера и рисунка, крупные — по миллиону рублей! И этих купюр были пачки по сто штук в каждой… — Чёрт, чёрт, чёрт, а это что?!. Тань, это же доллары! Тут написано!
Долларовых пачек — купюры по сто долларов, тоже по сто штук — было гораздо меньше, но тоже немало. А на самом дне лежали плотные столбики в пергаментной бумаге. Я надорвал один — оттуда блеснула царская десятка-червонец.
— Прыжок в новый мир, — странно улыбнулась Танюшка. — Полностью документы, ключи от квартиры, наверное, документы на неё и целое состояние в нескольких валютах… Невероятно, Олег… Ну что, поедем на эту Лизюкова? Или пойдём, тут близко, нет?
— Не знаю, — признался я, вставая.
И обнаружил, что мы — не одни.
Двое парней — постарше меня и покрепче — стояли буквально возле нас; увлеклись мы, пропустили… По сторонам маячили ещё шестеро. Резко пахло алкоголем, лица тех, кого я видел, не отражали ни интеллекта, ни готовности к сотрудничеству, ни даже простого гостеприимства.
— Сумку давай, — без предисловий, «двадцати копеек» и «закурить», потребовал один из стоявших вплотную. — И вали отсюда без шума, а с девчонкой мы поговорим.
Ещё двое, погыгыкивая и поцыкивая зубами. Подошли к Таньке сзади.
— Вообще-то в моё время, — задумчиво сказал я, — девчонку, как правило, отпускали и разговор вели с парнем. Тань, тебе не кажется, что здесь много изменилось к худшему?
— Определённо, — процедила Танюшка. — Руки убери, а? — что-то шлёпнуло, послышался мат.
— Он уходить не хочет, тоже типа присоединится, — подал голос до сих пор молчавший второй старший. — Гля, хаер какой, точняк пидар!
— А это мы сейчас проверим, — процедил первый, и в его левой руке возник и со щелчком выбросил лезвие кнопочный нож.
Это — было — ошибкой.
Неизвестно, успел ли понять что-то нагрузившийся плохим пивом мальчишка, вообразивший себя героем ночных улиц. Едва ли он даже толком успел осознать, что не так .
Просто увидел, как странно и страшно изменилось  лицо интеллигентного, симпатичного, хорошо одетого пацана, на лбу которого внезапно выступил шрам. Увидел — и упал даже не в боль.
В темноту…
…Я уложил парня с ножом раньше, чем он начал свой — страшно медленный  — удар. Свингом в висок. Позади послышались плотные, мягкие удары — один, другой, Танюшка прервала неприятный ей разговор в самом начале двумя фуэтэ в голову. Я двинул оставшегося передо мной по вискам кулаками, и он завизжал:
— Уйя-а-а-а-а!!! — и, рухнув наземь, покатился по ней от нестерпимой боли. Я развернулся — Танюша, сбив круговым шассе бросившегося к ней парня, влепила ему пинок под челюсть. Прыжок — от моего удара ногой в открытый бок ещё одного так швырнуло в дерево, что он отлетел от ствола в сторону и рухнул наземь.
Двое последних бросились бежать со всех ног, мгновенно растаяв в парковой тьме.
Шумела совсем рядом улица. Тоненько скулил в темноте тот, которого я ударил в виски. Один из сбитых Танюшкиными фуэтэ лежал неподвижно, второй стонал, придерживая скулу рукой. Остальные четверо не двигались.
— Мы никого не убили? — деловито и спокойно спросила Танюшка. Сумочка висела у неё на плече; я подобрал свою. — Хорошее было бы начало.
— Я мог первого убить, — я подошёл к лежащему рядом с ножом парню, наклонился. — Так и есть, убил, Тань. Нож увидел — отключился…
Жалости я не испытывал. Сколько их было, этих убитых…

* * *

Такси — непривычная машина, обтекаемая и приземистая — доставила нас прямо к подъезду девятиэтажки в типичном «спальном районе». Тут, в отличие от центра, вообще никого уже не было, только в домах часто светились окна (такси мы поймали, уйдя километра за полтора в другую часть города). Расплатились — и таксист совершенно без эмоций уехал, а мы остались стоять у подъезда.
— Странно как-то, — сказала Танюшка. — А что если сейчас откроем, а там кто-то живёт?
— Или наши нас ждут, — сказал я, шагая к подъезду. — Пошли, на месте разберёмся, Тань.
— Это верно, — глубокомысленно согласилась она…
…Кабина лифта была медленно и грязной. Она ползла вверх, скуля и поскрипывая. И росло во мне вместе с движением понимание неправильности  происходящего. Может быть, поэтому я и не удивился, когда, выходя из лифта первым, увидел у дверей нашей (нашей?!) квартиры хорошо одетого толстенького смуглого человечка, от которого пахло потом на всю площадку.
Увидев нас, он широко улыбнулся, но в глазах метнулась опаска, и это было вполне естественно. По мне хорошо было можно прочесть, что я собираюсь сделать с соплеменником аль Карнайа.
— Одну минутку! — он выставил ладони вперёд. — Только одну минуту вашего драгоценного внимания и времени! Я послан сюда, чтобы объяснить происходящее. Выслушайте меня!
— Тань, выслушаем? — коротко спросил я. Танюшка оперлась ладонью на стену возле головы араба, спросила:
— Это один из тех ? — я кивнул, зевнул. — Ладно. Давай послушаем.
Араб опасливо отодвинулся от неё — и натолкнулся на меня. Я улыбнулся во все зубы:
— Говори.
— Я не имею права сказать, кем был послан… — начал араб и испуганно заспешил: — Я клянусь могилой матери, что не имею права, если вы начнёте меня пытать, я просто умру, как только заговорю!.. Вы прошли испытания. С честью прошли. От и до. Вы заслужили новую жизнь. То, что вы получили — это старт. Начальный капитал. Вы можете начать с нуля. С большими возможностями.
— Ты хочешь сказать, — тихо спросила Танюшка, — что это всё-таки Бесконечная Дорога?
— Бесконечная Дорога — это просто название! — взмахнул руками араб. — По-настоящему она — вот. Награда для тех, кто прошёл до конца.
— Чья награда? — быстро спросил я. Лицо араба, лоснящееся от пота, дёрнулось:
— Я… не м-могу… Квартира, деньги, весёлая жизнь — чего ещё желать молодым… Зачем столько вопросов?
Что сделала Танюшка — я толком не уловил, но араб, широко открыв рот и умоляюще выкатив глаза, сел под стеночку, а моя амазонка повернулась ко мне. У неё были печальные глаза, хотя она улыбалась:
— Ну что, Олег? Остаёмся?
Я прикрыл глаза. Не знаю, откуда, но откуда-то пришло уверенное знание: мы и правда можем сейчас войти в эту квартиру и остаться в ней жить. В этом странном, шумном, суетливом мире никто не обратит на нас внимания — похоже, тут никому ни до кого нет дела, и это — самое лучшее для нас, что можно придумать. Может быть, через полгода наши соседи по площадке сообразят, что рядом с ними кто-то живёт… Разве мы не заслужили этого? Сколько нашей крови — моей, да и Танюшкиной! — впитала земля того  мира? Сколько пало наших друзей?!.
… — Ты, слышишь? — я пихнул араба, симулировавшего сердечный приступ, ногой. — А где наши товарищи?
— Ой! — встрепенулась Танюшка. — Точно!
Араб открыл один глаз и искательно заулыбался:
— Но… но они тут ни при чём!.. Это — вам , это ваша  заслуга… а они — там…
Я поднял глаза от его носа, блестящего капельками пота. И встретился вновь взглядом со взглядом Танюшки. Печальным был взгляд. И понимающим…
Там ведь почти не осталось тех, кто действительно был нашими друзьями, с кем вместе мы росли, с кем начинали — чужие люди, если подумать… Сейчас можно войти в эту квартиру, всё-таки можно. Я включу телевизор, мы переоденемся и пойдём на кухню — вместе готовить что-нибудь вкусное. Я был уверен, что там есть и телевизор, и шкафы с одеждой, и полный продуктов холодильник на светлой, чистой кухне…
Но это были просто мысли. Красивые, которыми можно побаловаться, как игрушками.
Вот только играть-то нам уже поздно. Выросли мы. Сильно выросли…
— Вот что, — сказала Танюшка. — Нам надо обратно. Правда, Олег?
Я кивнул. И ощутил огромное, резкое облегчение. А у араба глаза полезли на лоб, рот открылся, и он несколько раз глотнул:
— Вы… — голос его превратился в тонкий писк, он прокашлялся и начал снова: — Вы что, не понимаете?! Это один шанс , другого не будет! Откажетесь сейчас — и всё! Навсегда! До смерти! Понимаете! До… ай!
Перехватив его под кадык двумя пальцами, я подтащил его к лифту. Нажатием кнопки отправил кабину вниз и, дождавшись, пока она остановится на первом этаже, мигнул Танюшке. Она подошла, сильным рывком распахнула двери, а я наклонил араба над гулкой шахтой:
— Мне почему-то кажется, что, если я тебя отпущу, ты разобьёшься.
— По-по-поня-ал!.. — выдавил он. — Отпустите… только не туда… я сейчас… — я пихнул его к стене, Танька со смешком отпустила створки. Араб, широко открыв рот, тёр горло, потом покачал головой: — Вы глупцы…
— Обратно, — я толкнул его ногой в бедро. — И быстро, а остальное — наше дело.
— Ваше, ваше… — вздохнул араб. — Ладно. Всё. Вы выбрали…
…Испуганные глаза Танюшки смотрели на меня в упор. Я, скорей всего, выглядел не лучше. Танюшка вздрогнула и вскочила — за секунду до меня.
Мы были всё в том же коридоре дирижаблевой гондолы, около приоткрытой двери, где уснули.
— Это сон, Олег? — спросила Танюшка и вдруг затряслась, клацая зубами. Я обнял её и, прижав к себе, привалился к плетёной стене. — Это сон, Олег? — повторила она.
— Нет, — тихо ответил я, лаская её волосы и зарываясь в них лицом. Мне хотелось плакать. — Не сон, Тань…
— Почему?! — она стиснула мои плечи. — ну почему, Олег, ну почему же?! Нам было бы хорошо там вдвоём!
— Ты правда в это веришь? — спросил я. Танюшка всхлипнула и тихо ответила:
— Нет, не верю… Но я сейчас ненавижу тебя и всех вообще, Олег… за… за то, что… — она затихла.
— Тебе хорошо, — ответил я. — Ты можешь плакать.
— Мы собственными руками подписали себе смертный приговор, ты понимаешь? — еле слышно спросила Танька.
— Море! — раздался чей-то крик. — Море, пролив!
— Эй! — в коридор выскочил Димка. — Калифорния!!!

* * *

— Ну что, Пол, — я пожал ему руку, — удачи в облаках. Надеюсь, вы-то не возьмётесь пиратствовать?
— Нет, — ответное рукопожатие американца было крепким, а ответ на мой шутливый вопрос — серьёзным. — Почему ты не хочешь, чтобы мы помогли вам найти своих?
— Не надо, — повторил я свой отказ, который Пол уже слышал. — Они где-то рядом.
— Интуиция? — по-прежнему серьёзно спросил Пол.
— Вроде того, — ответил я.
— Без таких, как ты, — вдруг сказал Пол, — тут было бы совсем паршиво.

В школе — прощальный бал,
Музыки круговорот.
Танго оркестр играл,
Шёл сорок первый год.
Кружишься в танце ты,
Бывший девятый «А»…
Завтра твои мечты
Перечеркнёт война!

Прощай,
прощай,
прощай —
Детство с чистыми глазами,
Прощай,
прощай,
прощай —
Впереди войны экзамен
И не сдать его — нельзя…
За Отечество в ответе
Добровольцами на фронт
Мы уходим на рассвете!

Утром, уйдя в туман,
Доблестный выбрав путь,
Мы не считали ран,
Не береглись от пуль!
Милых не долюбив,
Песен не дописав,
Родину заслонив,
Падали в зелень трав…

Прощай,
прощай,
прощай,
Мой ровесник, мой товарищ…
Прощай,
прощай,
прощай —
Мы уходим в дым пожарищ!
Над тобой, роняя грусть,
Словно мама, плачет ива…
На рейхстаге, я клянусь,
Мы твоё напишем имя!

Отполыхал закат.
Утро — весны восход!
Мимо садов и хат
Шёл сорок пятый год!
Весна!
Весна!
Весна —
И салют, салют в полнеба!
Вот и кончилась война!
С днём рождения, Победа!
Мы сражались на войне,
Чтоб девчонки и мальчишки
Знали в будущем о ней
Лишь по фильмам,
лишь по книжкам.

Евгений Долматовский

* * *

— Ну конечно. Ну как же без них, — проворчал Йенс, переворачиваясь на спину и зевая. — Они не могли не испортить встречу.
— Ну, это придаст встрече определённый шарм, — я взвёл наган, а про себя подумал, что никакой это, к чёрту, не шарм, когда ты год не виделся с друзьями, а между тобой и ими возникает препятствие в виде этих визгливых надоед…
…Видно было, что наши обосновались тут довольно давно — и прочно. Не знаю, кто выбирал место, но выбрали его неплохо. Холм с плоской вершиной был неприступен со всех сторон, кроме океана — на пятачок пляжа, отовсюду ограждённый скалами, вела тропа, и там, возле удобного причала, стоял когг. Частокола на вершине холма не было, но имелась защитная стенка по грудь человеку — а больше при обрывистых склонах было и не надо. Над холмом под морским ветром вился наш флаг. Видно было, что часть наших защищает стену, а часть находится на когге. Негры — около сотни — обложили форт, а ещё примерно столько же снаряжали дальше по берегу лодки.
Нас разделяло метров двести, и мои ребята и девчонки возбуждённо переговаривались, узнавая друзей и подружек. Получалось, что, вроде, все живы, и от этого возбуждение росло и закипало, большинство уже и не пытались сдерживаться, только сейчас поняв, как они соскучились по своим.
Я нашёл глазами Джека — он командовал обороной стены, я видел его страшный лук. Возле него маячил парень с автоматом — Колька, и он то и дело оглядывался на не отходящую от него светловолосую девчонку — похоже, у него с Лидкой наладилось, сумел он вылечить несчастную… Вадим виднелся на мостках причала, он что-то кричал тем, кто на когге, но ветер относил слова… В правой руке Вадима сверка бастард.
— Ну что? — я оглянулся на своих.
— Много негров-то, — заметил Олег Крыгин. Видов проворчал, ритмично затачивая валлонку:
— Год за чужих без раздумий вписывались. Так что, за своих не схватимся?
— Да нет, тут и разговора быть не может, — Олег полюбовался шпагой в вытянутой руке. — Князь, как будем?
— Вон там, — я указал рукой в краге, — видите гряду?.. Позади неё можно подобраться метров на полста к холму. Там бросаемся вперёд. Девчонки дают три залпа через наши головы и тоже бегут. Прорвёмся и уйдём на когге.
— А в форт, наверх — как? — уточнил Йенс.
— Верёвки сбросят, — безапелляционно ответил я, — куда денутся… Готовы? Пошли…
… — Рось!!! — заорал я, спрыгивая с каменного уступа. Я услышал, как за спиной подхватили клич прыгающие следом ребята, упруго защёлкали аркебузы девчонок… но всё это перекрыл ликующий вопль Джека со стены — он орал, потрясая луком:
— НА-ШИ-И-И!!! 
— Наши! Наши! — поддержали его другие голоса.
Негры офигели. Настолько, что мы уже секунд десять их вовсю молотили (а я успел расстрелять весь барабан), а они только бестолково метались и визгливо вопили. Мы раздвинули их толпу, как медицинские крючки раздвигают рану, и девчонки, не теряя времени, прорвались к самому подножью холма; сверху сбросили не верёвки, а лестницы. Но от лодок уже мчалась толпа, и огонь с холма не мог её остановить.
— Скорей! — подгонял я, перезаряжая револьвер. Юджин и Раде прикрывали меня, потом отпрыгнули в стороны, и я встретил бросившихся вперёд негров огнём в упор. Девчонки одна за другой переваливались через стенку — последние. — Поднимайтесь! — крикнул я, отрубая чью-то руку с ятаганом. — Оопп! Ну!
Йенс, Олег, Сергей и Игорь ещё оставались возле меня. Я рыкнул — Йенс и Олег уцепились за лестницы по краям, их просто втянули наверх, Игорь карабкался по средней, к которой отступили — спина к спине — и мы с Сергеем. Сверху стреляли почти отвесно, не подпуская к нам негров.
— Веселуха, а?! — крикнул Сергей. Я засмеялся в ответ, сверху Джек крикнул:
— Цепляйтесь оба! Втащим!
— Давайте! — крикнул я, вскакивая боком на лестницу. Мы с Сергеем дополнительно обняли друг друга за шеи — и полетели вверх. Я снова рассмеялся — чья-то брошенная толла царапнула по голенищу сапога, внизу разочарованно взвыли…
…От Джека пахло горячей кожей, потом и сталью, а стиснул он меня так, что я задохнулся. Над его плечом я увидел Вадима — он стоял уже на палубе когга и поднимал руку в приветствии, хотя и не улыбался.
— Пусти, задавишь… — простонал я не в шутку. Вокруг хохотали, хлопали друг друга по спинам и плечам, обнимались, даже, кажется, целовались и плакали. Колька, бросив автомат, выставил зад над стенкой, рывком спустил штаны и заорал:
— Эй! Поцелуйте, а?! Если достанете!..
Внизу завыли сильней. И я не знаю, как в этом шуме и гаме я услышал, как плачет Видов. Горько. Не радостно.
Он стоял на коленях над телом лежащей ничком Линды. Чуть сбоку от левой лопатки торчала рукоять толлы. Наверное, в неё попали ещё у самого низа лестницы — рукоять торчала прямо, так не бросить снизу — но Линда заставила себя подняться вверх, чтобы никого не задерживать. Она даже смогла сама перелезть через стенку.
И только там — умерла.

* * *

Самое ужасное — что не веселиться было нельзя.
Смерть — частая гостья. А встречи, которым искренне радуешься — редкая…
…Негры ушли. Очевидно, трезво оценили происходящее и решили не испытывать судьбу. Поэтому горели сразу несколько костров и гремело такое веселье, которое может быть только после долгой и опасной разлуки, когда обе стороны словно вновь знакомятся друг с другом и стремятся вывалить максимум новостей за минимум времени. Полуголые девчонки между двумя кострами отплясывали ламбаду под собственное повизгиванье и улюлюканье. И где-то совсем рядом, но невидимый, ревел, как прибой, Игорь:

— Кровь за кровь — то воля не людей, а богов!
Смерть за смерть — ты должен не роптать, а терпеть!
Здесь твой ад — не знаешь ты дороги назад!
Пей свой яд — ты прокуратор Понтий Пилат!..

…Они довольно спокойно добрались до Калифорнии, хотя в Амазонском проливе, во время стоянки у берега, на них напали негры с лодок, а позже, когда уже выплывали в Тихий Океан, схватились с огромным спрутом, принявшим «Большой Секрет» за лёгкую добычу. Для спрута это плохо кончилось. Когг добрался в Калифорнию ещё до середины осени, и ребята сумели неплохо обосноваться на месте, которое им понравилось. Негры их больше не беспокоили, и зима, весна, да и почти всё лето получились тихими. Они, как признался Джек, даже ещё не начали нас ждать — мы ведь должны были появиться всяко позже.
А вот внутри команды не всё было в порядке. Джек как-то вскользь об этом говорил, но я понял: они конфликтовали с Вадимом…
…Вадим тоже был рад, он и не скрывал этого. Мы с ним пожали друг другу руки, он что-то сказал о шраме… и больше в тот вечер мы не пересекались, хотя я, кажется, успел потрепаться и посидеть рядом со всеми по очереди и вместе — тоже.
— Завтра снимаемся, — сказал я Джеку. — Пойдём на юго-запад, чтобы выйти к Пацифиде у экватора.
— Медленно будем идти, — заметил Джек, не возражая. — Сейчас начнутся осенние ветры, как раз встречные. Месяца два придётся ползти.
— Значит, к началу ноября всяко доберёмся, — я встал. — Пойду к Видову…
— Не надо, — подал голос Мило. — Он спать лёг, я его уложил… Не трогай его, князь.
— Ладно, хорошо, — покладисто согласился я. Мне в самом деле не очень-то хотелось идти к Видову. Суровый, отважный серб в самом деле любил Линду. Бывшую разбойницу из банды Нори Пирелли, которую спас когда-то из рук освобождённых нами рабов…
— Тут много островов, — сказал Джек. — Мы кое-какие исследовали, хотя в основном вглубь материка ходили, до тех мест, где скалы начинаются.
— Мы бы там вряд ли прошли, если бы не дирижабль, — признался я. — Сверху смотрел, такая жуть…
— Может, и прошли бы, — возразил Джек. — Человек везде пройдёт, где захочет.
— К вопросу о встречных ветрах, — заметил я и, зевнув, потянулся. — Пойду потанцую, что ли?

* * *

Сандра уже не в первый раз прокляла себя за эту дикую мысль — встретить возвращающихся ребят на берегу. Нет, её можно было понять — беспокойство росло, а после докладов стражи о том, что пиратская эскадра вот уже восемь дней ходит у берегов, оно выросло до невероятных размеров. Тогда-то она и сорвалась на берег…
Сейчас она отчётливо понимала, какая это была глупость. Если бы даже на её глазах пираты топили «Бриллиант» в виду берега — чем бы она смогла помочь, даже окажись у неё в распоряжении весь её оставшийся отряд? А она, кроме всего прочего, взяла с собой всего двух человек…
Сейчас у них уже нельзя было попросить прощенья за то, что она, графиня, их погубила. И Хэл, и Нэд погибли, защищая её. И это была вторая глупость, допущенная в горячности. Ясно же, что двое мальчишек, даже умелых бойцов, не защитят её от возможного нападения… но она, обязанная думать о своих людях, не подумала о том, что пираты могут оказаться и на суше. Сознание как-то прочно связывало их с морем.
Глупость. Преступная глупость, за которую она скоро поплатится сама…
Мальчишки хорошо её защищали, горько подумала она, глядя на пять трупов пиратов, лежащие вокруг неподвижных тел Хэла и Нэда. Они в самом деле были лучшими бойцами… Ещё двое держались, хорошо зацепленные, за спинами пятерых своих товарищей.
Но ей лично хватило бы и двоих раненых врагов… Прижимаясь лопатками к нагретой солнцем скале и сжимая в руке корду, Сандра с отчаяньем понимала, что успеет нанести разве что несколько хаотичных ударов, которые легко отобьют, а потом — обезоружат и скрутят. Она не боялась, что эти ребята сразу бросятся её насиловать. Скорее всего, утащат на корабль и будут шантажировать её людей. Это было едва ли не страшнее насилия.
Нападать пираты не спешили. Окружив девчонку полукольцом, держа наготове оружие, они переговаривались — не насмешливо, не похотливо, а серьёзно и спокойно, прикидывая, очевидно, как её ловчей скрутить. Мальчишки были загорелые, голые до пояса, с увязанными в одинаковые «хвосты» волосами и высокими брассардами из жёсткой кожи, вооружённые тоже одинаково — тяжёлыми палашами, тесаками на поясах и томагавками в петлях. Старшим было лет по шестнадцать, младшему — примерно двенадцать-тринадцать. Общей у всех была и татуировка на левом плече: тройная молния в перевёрнутой пятиконечной звезде. Сандра вспомнила, как Хэл говорил о таком значке — люди Сатаны, грозы Тихого Океана…
Какие-то обрывки мыслей забивали голову, ни одну не удавалось додумать до конца. Страх. Страх, вот что это — страх… Страх и беспомощность. Высшая степень, последняя степень беспомощности. Когда совсем  ничего нельзя сделать.
СОВСЕМ .
…В первую секунду Сандра не поняла, что произошло. Просто тёмная стремительная молния вдруг ударила откуда-то сверху в грудь двум стоящим ближе остальных пиратам — и тех швырнуло на гальку, а остальные шарахнулись назад. Едва ли они испугались (Сандра испугалась куда больше!), но происходящее было крайне неожиданно.
Заторможенный от ужаса мозг девчонки не сразу отметил реалии и расставил акценты. И только через какое-то время — кажется, очень долгое! — Сандра осознала происходящее.
Молнии не было. Конечно. Был мальчишка, спрыгнувший со скалы над головой Сандры — ногами в грудь тем, кто стоял ближе (пираты, тяжело дыша, поднимались на ноги; один из них тянул воздух открытым ртом и придерживал грудь). Мальчишка незнакомый, но…
Но — в голове Сандры вихрем пронеслись определения, и каждое из них подходило незнакомому чок в чок. Быстрый? Опасный? Уверенный? Страшный? Ловкий?
Всё было правдой.
Среднего роста, одетый в кожаную, расшнурованную на груди куртку с широкими рукавами, вытертые штаны и сапоги с ремнями, мальчишка стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бёдра — длинноногий, расслабленный, голова наклонена к левому плечу. Тёмные волосы волной падали чуть ли не до лопаток, густые, спутанные. Их стягивала над бровями широкая, лоснящаяся от въевшегося пота кожаная повязка. За поясом торчала грубая крага, на перевязях висели палаш, дага и … револьвер. Сандра видела его лицо — правильное, смуглое от въевшегося в плоть, не в кожу даже, загара, с высокими скулами, решительным подбородком, широкими бровями вразлёт и прищуренными янтарно-карими глазами. Красивый мальчишка. Портил его только перебитый когда-то нос, да ещё на лбу белой тонкой линией виднелся шрам. Хотя… ещё больше портила его улыбка. Весёлая такая. Красивая. Радушная. Страшная.
— Доброй охоты, — сказал он пиратам, мельком глянув на Сандру. Сказал по-английски, с небольшим акцентом, но совершенно правильно. — Я никого не ушиб?.. Леди… — он так же мельком поклонился Сандре. — Я помешал разговору?
— Спаси! — вырвалось у Сандры. Глупо вырвалось, и пираты захохотали — спятившая от страха девчонка, растерявшая весь свой гонор, просила одного спасти её от семерых. Мальчишка тоже засмеялся — хорошо так, весело, ещё раз поклонился Сандре:
— Леди… Я так понял, эти ребята вам не друзья?
— Они убили моих людей! — выкрикнула Сандра, сама только сейчас понявшая всю глупость своей просьбы. И, набравшись мужества, со слезами закричала: — Беги, мальчик! Они и тебя убьют!
— Меня? — темноволосый мальчишка лениво перекатил голову  на другое плечо, осмотрел пиратов оценивающим взглядом и вынес вердикт: — Не думаю… Джентльмены, я прошу вас покинуть этот пляж.
Это было не предложение. И не шутка. Это было требование . И требовал человек, привыкший требовать . Но, что было ещё более странно и страшно — он не насмехался, называя пиратов «джентльменами». Он в самом деле предпочитал быть вежлив. До последнего.
Эти семеро не поняли того, что поняла Сандра.
И это их погубило. Хотя они ещё могли спастись — уйдя. Но им — семерым против одного! — казалась смешной сама эта мысль. Настолько смешной, что они и засмеялись, идя вперёд…
Сандра не была хорошей фехтовальщицей, да ей это и не было нужно. Но схваток она навидалась достаточно. Так вот. Темноволосый мальчишка не дрался . Он даже оружия в первые мгновения не достал. И не потому, что не успел или не смог.
Не захотел…
…Палаш медленно, величаво выплыл  из правой руки первого, замахнувшегося на незнакомца — и с коротким хрустким звуком вошёл в живот набежавшего следом, а хозяин палаша начал падать, но не успел: руки человека, которого он хотел убить, его удержали. Пират недоумённо открыл рот, вися на руке своего противника. Перевёл взгляд на собственный локоть. Увидел торчащие из окровавленных мышц острые, розовые обломки костей.
И только после этого закричал — истошно, бессмысленно, протяжно, ощутив дошедшую до сознания боль. А в следующий миг этот вопль оборвался — полусогнутая ладонь темноволосого мальчишки с быстротой молнии врезалась ему в переносицу костяшками пальцев.
Тело ещё не успело рухнуть на гальку, а неожиданный защитник Сандры, перескочив через него, в прыжке столкнулся с третьим бойцом, метнувшимся навстречу. Левым локтем небрежно отшвырнул вооружённую руку врага… а правая рука с пальцами, скрюченными, как когти зверя, безжалостно вцепилась пирату в лицо, и тот покатился по берегу, дико вопя и закрывая лицо ладонями.
Вот теперь темноволосый, приземлившись на ноги, выхватил оружие… нет, не выхватил. Достал . Скрестил перед лицом палаш и дагу. Поднял скрещённые клинки над головой. И перетёк в боевую стойку, как живая ртуть.
Томагавки в него метнули сразу двое. От одного темноволосый лениво (!!!) уклонился, и тот лязгнул где-то в камнях. А второй…
Сандра видела, как этот ненормальный выронил дагу. Разворачиваясь на пятках, поймал томагавк за рукоять. Продолжая круговое движение, послал его обратно. И, завершая поворот, поймал  дагу, которая не успела  упасть.
С томагавком между глаз в прибрежную воду молча свалился его хозяин — один из двух раненых.
«И их осталось трое,» — вспомнилась Сандре, окаменевшей у скалы, строчка из песенки про негритят. Было семеро. Только что. А осталось трое.
С начала схватки прошло несколько секунд.
Кажется, до этих троих — оставшихся — только сейчас дошло, что происходит. Да и то — по тому, как они переглядывались, было ясно, что они и сами не верят в это произошедшее. А увериться окончательно этот мальчишка им просто не дал.
Визгливо вскрикнула скрещивающаяся сталь, разбрызнулись веера искр. Сандра увидела, как один из пиратов, чтобы удержать захваченный дагой палаш, смешно побежал вокруг темноволосого — сперва просто так побежал, а потом уже без головы. Второй падал, зажимая руками вспоротый живот. Последний, и так уже раненый, пятился, не сводя глаз с клинков противника, на которых не было ни следа крови. Челюсть мальчишки прыгала, он зажмурился так, что веки задрожали, и уронил палаш, когда дага темноволосого потянулась к его животу…
Темноволосый негромко хмыкнул, и надо было слышать, сколько прозвучало в этом коротком фырке презрения. Дага быстро дёрнулась… и вместо вываливающихся к ногам пирата кишок к ним свалились его клешёные штаны.
Дага перерезала ремень.
Темноволосый символически вытер о рукава куртки свои клинки — серые, в царапинах и щербинах, но с кромками, заточенными до нестерпимого серебряного сияния — и, не глядя, вбросил их в ножны. Деловито оглядел поле боя… вернее — побоища. Тот, кого он ударил пальцами в лицо, хрипло стонал, не отводя окровавленных ладоней от лица, и Сандра с содроганием поняла, что темноволосый играючи выбил ему глаза. Парень со вспоротым животом корчился возле собственных внутренностей. Остальные лежали неподвижно; если кто-то и был жив, то предпочитал не подавать никаких признаков этой самой жизни.
— Не стой столбом, — приказал спаситель Сандры последнему оставшемуся в живых, который только теперь осмелился открыть глаза, не веря, что ещё жив. — Подбери штаны… тем более, что гордиться там тебе особо нечем, — мальчишка побагровел так, что из глаз брызнули слёзы, а Сандра неожиданно для себя хихикнула. — И посмотри, что с твоими дружками.
После этого он, повернувшись к Сандре, слегка поклонился. Молча. Выпрямился. Сандра только теперь полностью, как следует, рассмотрела его лицо. И поняла, что он младше, чем показалось сперва — хорошо, если есть четырнадцать лет. Другой вопрос — сколько он ЗДЕСЬ ?
— Это твои люди? — он указал подбородком в сторону Хэла и Нэда. Сандра закусила губу, но справилась с собой и кивнула:
— Да… Они защищали меня и погибли… Ты кто?! — вырвалось у неё наконец.
— В данном случае это не важно… — мальчишка покусал уголок губы. — А важно следующее. Первое — мы не сможем похоронить твоих ребят. Второе… ты умеешь хорошо бегать?
Подтолкнутая чем-то изнутри, Сандра оглянулась. И увидела, как метрах в ста, не больше, из-за скал один за другим выскакивают не меньше двух десятков пиратов. Щёлкнул выстрел, и пуля, с визгом отрикошетировавшая от камня, заставила девчонку рвануться вперёд, мимо своего спасителя…

Живёт в согласье с временами
До хлеба жадная толпа,
Но тайно властвует над нами
Любовь, которая слепа.
Тому — венец, иному — плаха,
Она решает сгоряча…
Бела крахмальная рубаха
Бунтовщика и палача.

Очерчена обломком шпаги
Граница света с темнотой —
На белой гербовой бумаге
Поставлен росчерк завитой.
Так проверяются кумиры
На верность высшей из присяг.
Мальчишки, первенцы, задиры.
Последний вздох, последний шаг…

Да, да, конечно, всё на ощупь,
Всё наугад, всё второпях:
И этот снег, и этот росчерк,
И горький привкус на губах.
Но всё ж, не надобно юродства,
Пока у подданных любви
Блаженный гений благородства,
Как чёртик, мечется в крови.

Андрей Медведенко

* * *

Идиотизм положения был в том, что мне пришлось бежать в обратную сторону от бухты, где стоял «Большой Секрет». Двойной идиотизм — в том, что я отправился на прогулку один. Хотя — это всё то же дырявое счастье…
Девчонка неслась рядом со мной. Хорошо бежала, если честно — страх подгонял, наверное, а я на бегу подумал, что это может быть та самая Сандра и в некоторой степени мне повезло: не каждый раз удаётся вот так познакомиться. Хотя, я бросился ей на помощь просто потому, что бросился.
Наличие у преследователей ствола меня резко нервировало. Они держались всё в той же сотне метров и почему-то не особо старались приблизиться, но и не отставали. Такое поведение вызывало смутное беспокойство. Оно сильно напоминало…
«Поведение загонщиков,» — додумал я, резко останавливаясь, потому что метрах в двухстах впереди из-за скал высыпали, разворачиваясь в цепь, ещё не меньше двадцати пиратов. Сандра, со свистом дыша, остановилась тоже. У неё были отчаянные глаза.
В полукилометре от берега я только теперь заметил корабль. Пока бежали, краем глаза я видел что-то такое, но не оборачивался, да и походило это на скалу из-за неподвижности. Теперь же я видел, что это драккар. Узкий и длинный, со снятой мачтой и убранными вёслами, он лежал на воде совершенно по-особому, как никогда не лежат другие корабли, похожий на затаившегося зверя. На миг мелькнула дикая, но обнадёживающая мысль — а что если это пропащий Тиль или бог знает каким ветром занесённый сюда Лаури?! Это было бы слишком большой удачей. Но к людям, плавающим на драккарах, у меня сформировалось доброжелательное отношение.
— Надо плыть! — крикнул я девчонке, бегом входя в воду. — Скорей!
— Это твой корабль? — она следовала за мной и, судя по её движениям, в воде моя новая знакомая чувствовала себя куда уверенней меня. Я-то научился плавать очень неплохо, но полюбить это странное занятие так и не смог.
— Это не их  корабль, — ответил я, отталкиваясь ногами, — а это сейчас главное…
Что-то увесисто ударило по воде слева от меня, и почти одновременно я услышал выстрел. Через секунду — следующий, и меня ощутимо дёрнуло за левое плечо. Не теряя ни секунды, я нырнул — и избежал пули в голову, удар которой едва не порвал мне под водой барабанные перепонки.
Бросаться за нами в воду эти ублюдки не спешили, хотя почти половина зашла в неё — кто по колено, кто по пояс. Оглядываясь, я увидел мальчишку с винтовкой — тонкий ствол поблёскивал на солнце, но больше он не стрелял. Зато у нескольких человек были арбалеты или аркебузы, а на таком расстоянии они не менее опасны, чем винтовка.
Девчонка ныряла, часто, надолго. Я так не мог. Выгребая, видел вдоль борта драккара нескольких человек — голые до пояса, они навалились на планшир и наблюдали за происходящим, как из первого ряда кинотеатра. Я отрывисто подумал, что это будет обидная смерть — в спину пулей или болтом на глазах у равнодушных зрителей. Для них это, как ни крути, кусочек совершенно чужой жизни, даже интересно, как на сцене…
Короткий удар в плечо был почти безболезненным, но я вдруг понял, что не могу загрести левой рукой и начал удивлённо тонуть, поворачиваясь боком. Вокруг расплывалось быстро бледнеющее облачко крови. Девчонка поддержала меня, но я крикнул:
— Плыви, я сам! — и, стиснув зубы, заставил себя взмахивать рукой. Выше левой лопатки при каждом движении остро вспыхивала, толкаясь в кость, безжалостная боль. Но я давно уже привык не обращать внимания на физическую боль и спокойно терпеть её.
В нас стреляли снова, но мы уже здорово удалились от берега, и пули давали большой разброс, щёлкая в стороне по воде. Зрителей на борту драккара стало больше, слышались реплики — в основном на английском языке:
— Гребите, гребите…
— Девчонка-то лидирует…
— Интересно, что они не поделили?..
— А сейчас узнаем…
— Какой стиль, а?!.
Реплики были не то чтоб дружелюбные, но и не враждебные — нейтральные. Видно было, что парням скучно и они рады развлечению. Сандру (если это всё-таки была та Сандра) уже дружно тащили на борт в шесть рук. Плечо жгло и крутило, словно в него всадили раскалённый стальной прут, но я, пересиливая себя снова, поднял обе руки и успел оттолкнуться ногами от борта. Меня без особой осторожности, но ловко перевалили на кормовую площадку, на тёплые, пахнущие смолой доски — и почти тут же стащили ремни с оружием. Я дёрнулся, но меня удержали за здоровое плечо, кто-то сказал добродушно, но решительно:
— Нет уж, погоди, мы сперва должны разобраться, кто ты такой…
— Ты что, украл у них девчонку? — спросил ещё кто-то, но третий голос негромко, быстро и отчётливо сказал:
— Эрл Нэд, — и все разом умолкли, расступаясь.
Я повернулся в сторону идущего к нам по скамьям человека. И с трудом сдержал стон — не боли, а досады. Дырявое счастье не исчерпало себя. Такое себе и представить было трудно, но вот поди ж ты…
— Валькнут, а? — тихо сказал я по-русски.
Тот, кого называли «эрл Нэд», тряхнул длинными русыми волосами. Его глаза холодно смеялись.
— Валькнут, — согласился он на том же языке. Мне почудился смех и в его голосе, но точно я ничего сказать не мог. Я не видел его губ.
Нижняя часть лица мальчишки была закрыта жёсткой кожаной маской.

* * *

— Ну и что мне с тобой делать? — Нэд Кардиган поставил босую ногу на борт.
— Девчонку не трогай, — попросил я, опираясь рукой на верхнюю доску. Левая у меня висела, как плеть. — Мы познакомились четверть часа назад… А со мной решай, как хочешь. Только, если можно, отдай оружие.
— Я Сандра Баллок, графиня этих мест, — подала голос девчонка, и я отметил, что не ошибся. Корду у ней, кстати, тоже отобрали. — Этот человек спас меня от пиратов Сатаны, — Нэд остался непроницаем. — Он твой враг?
— Ну как сказать… — Нэд пожал плечами. — Мы виделись всего один раз. Я потом три месяца хромал, но, в конце концов, я тоже наделал в нём дырок. А вот то, что из-за него я пропустил одну из самых грандиозных битв в моей жизни, меня обидело очень сильно… Я Нэд Кардиган, леди, если вам это имя что-то говорит… не говорит? Жаль, но это не важно… С вами-то мы решим потом, а вот с тобой, Олег?.. Может и правда — бросить тебя обратно?
— Ты не сделаешь этого! — крикнула Сандра. Нэд двинул бровью — и её почтительно, но решительно утащили на нос. Кардиган задумчиво проводил девушку глазами, потом повернулся ко мне:
— Ты что, так с тех пор и путешествуешь один? Все думали, что ты погиб.
— Не один и не погиб, но рассказывать слишком долго, — я вдруг ощутил, что очень устал и попросил: — Послушай, решай поскорей. Только об одном прошу — отдай оружие.
Нэд щёлкнул пальцами. Рыжеволосая девчонка (а я и не заметил сходу, что они тут есть!) подала ему моё оружие, и Нэд, удивлённо щёлкнув по кобуре нагана, осторожно, уважительно выдвинул клинок моего палаша из ножен на ладонь:
— Так вот ты какой вблизи, палаш Короля Поединков… Отличное оружие… — он мельком взглянул на берег. — Интересно, если ты правда вернёшься туда, сколько из них уцелеет?
— Штук пять я завалю, — ответил я. — С наганом — больше, но у них винтовка, так что не знаю…
Бесшумным движением Нэд задвинул палаш в ножны и посмотрел на меня своими страшными красивыми глазами волка-одиночки. Меня впервые с начала разговора пробрал холодок. Этот парень не обладал ни малейшей толикой жалости к кому бы то ни было. Если и существовали на свете люди, которых он любил, то это осталось в далёком прошлом… А уж жалеть он и вообще не умеет. «Что он видит? — подумал я вдруг, заставляя себя не отводить глаз. — Жилистого темноволосого пацана четырнадцати лет со шрамом на лбу, по левой руке которого течёт кровь?.. Или объект для развлечения — выбросить за борт и заключить пари, сколько этот  продержится, скольких успеет свалить?..»
— Держи, — я вздрогнул от неожиданности, перехватывая рукой своё снаряжение. Нэд отвернулся, словно мгновенно потеряв ко мне интерес. Вспрыгнул на корму и, поднимая широкое, массивное весло-прави ло, вставил его в уключину, одновременно заорав:
— А ну!.. Вёсла на воду! Живей, волчары!
По драккару прошло оживлённое движение. Борта молниеносно и синхронно проросли пятиметровыми сосновыми лапами. Хищный зверь, спокойно лежавший на воде, казалось, приподнялся на них перед броском. Я видел напрягшиеся спины ребят, сидевших попарно на каждом из четырнадцати вёсел.
— А-апп! — выкрикнул Нэд, и драккар ожил, а я услышал, как Кардиган медленно, звучно затянул: —

Ах, бедный мой Томми,
бедный мой Том…

— и палуба откликнулась слитным:

— О-хэй… о-хэй…
— Зачем ты покинул
старый свой дом…
— О-хэй… о-хэй…

— Эй, на драккаре! — донеслось с берега. — Отдайте парня и девчонку!
— Девчонку ещё понятно! — заорал кто-то с носа. — А парня-то вам зачем?! Озабоченные?!
— Хо-хо-хо!!! — грянули на палубе три десятка здоровых мальчишеских глоток.
— Сатана с вами рассчитается! — пригрозили с берега. Другой голос — девчоночий, задорный, как солнечный луч, играющий на воде — откликнулся с борта:
— Он сейчас на земле! А мы на воде!
— Ха-ха-ха!!! — отозвалась палуба. Нэд молча подгребал своим веслом, потом перекрыл всех:

— Под парусом чёрным
пошли мы в набег…
— О-хэй… о-хэй…
— Все семьдесят пять
человек…
— О-хэй… о-хэй…

— Олег, — окликнул меня Нэд. Я поднял голову, одной рукой затягивая ремни. — Куда тебя доставить? Где твои?
Мы смотрели друг другу в глаза. Долго. Наконец я шевельнулся:
— Я покажу, где стоит «Большой Секрет». Джек, кстати, там…
Но Нэд уже отвернулся, и снова ввинтился в небо его сильный голос…

— …По ком это Дженни плачет
по ком…
— По мне… по мне…
— Бедный мой Томми
спит вечным сном…
— На дне… на дне…
— Все семьдесят пять не вернулись домой…
Они утонули в пучине морской…

Скажи мне, гордый рыцарь
Куда ты держишь путь?
Ведь правды не добиться,
А смерть не обмануть.
За честь и справедливость,
За безответный спрос
Немало крови лилось,
Немало лилось слёз.

Камень-гранит в поле лежит,
Выбрать дорогу камень велит:
Кого судьба помилует,
Кому поможет щит?
Вправо пойдёшь — шею свернёшь,
Влево пойдёшь — сгубишь коня,
Прямо — спасёшься сам, но убьёшь меня.

Ни в сёлах, ни в столице
Не верят в чудеса,
От этой правды, рыцарь,
Не скроешься в леса.
Сними же с глаз повязку,
Брось меч, не мни ковыль.
Ты сплёл из жизни сказку,
А мы из сказки — быль.

Принцессы лыком шиты,
Злодеям не до них.
И коль искать защиты,
Так от себя самих.
Ступай же мимо, конный,
В том нет твоей вины,
Что нам нужны драконы,
Которым мы верны.

Камень-гранит в поле лежит,
Выбрать дорогу камень велит:
Кого судьба помилует,
Кому поможет щит?
Вправо пойдёшь — шею свернёшь,
Влево пойдёшь — сгубишь коня,
Прямо — погибнешь сам.
Но спасёшь меня…

Евгений Бачурин

* * *

— В Новом Свете резко повышенная процентность сволочей.
Это сказал Йенс — спокойно, задумчиво даже. Я услышал это сквозь шум крови в ушах — Ингрид вырезала из меня застрявшую у лопатки пулю — но потом вдруг подумал, что Йенс прав. Как это не неприятно — прав. В Старом Свете банды из белых были исключением (именно банды, а не те, кто просто что-то имел конкретно против таких же конкретных групп). Тут, в Америке, бессмысленный бандитизм был обычным явлением и носил характер именно жестокости ради жестокости. Явно что-то было не в порядке с местными ребятами…
«Конкеррор» — так назывался драккар Нэда — стоял в бухте бок о бок с «Большим Секретом». Мы уже знали, что Кардиган возвращался из кругосветки, а драккар построил полтора года назад, «устав от суши». А ещё знали, что «Бриллиант» Сандры люди Сатаны пустили на дно. Обломки судна Нэд видел неподалёку от этих мест, только тогда не мог определить, что это значило.
Сандра выглядела убитой и встревоженной. В её поселении оставались ещё почти четыре десятка человек, из которых половина — девчонки, и не оставалось сомнений в том, что именно туда и направятся пираты.
— У них не меньше двухсот бойцов, — твердила девчонка. — И три галеона. Мои просто не смогут отбиться, понимаете вы?!
— Понимаем, — заметил я и добавил: — А кто такой вообще этот Сатана? У него имя-то есть?
Растерянное молчание было мне ответом.
— Ясно, — буркнул я. — Три галеона, две сотни бойцов, гнуснопрославленный пират, а кто — бог его знает, плавает тут и плавает… Превосходно. Великолепно. Отлично.
— По крайней мере, мы знаем, где его искать, — невозмутимо сказал Нэд. — Он наверняка отправится к острову Сандры.
— О боже! — девчонка зажала рот обеими руками. Ленка Чередниченко презрительно фыркнула, я бросил на неё сердитый взгляд и быстро повернулся к Нэду:
— Эти слова значат, что ты собираешься его искать?
— А как же? — искренне удивился Нэд.
Джек с грохотом спустил ноги с фальшборта. Глаза у него были радостно изумлёнными. Нэд ответил ему невинным взглядом. Йенс откровенно скалился. А Нэд, глядя на Джека, вдруг сказал по-английски:
— И да будут эти камни свидетелями того, что я подниму свой клинок лишь в защиту справедливости…
— И да будут эти камни свидетелями… — откликнулся Джек растерянным и благодарным эхом.
— Погодите, постойте, — вмешался я. — Очень рад видеть единение духа старых друзей. Я не шучу. Но у меня тридцать — всего! — человек. С девчонками. Сколько у тебя, Нэд? Тридцать два? И у Сандры сидят в крепости или там где ещё два десятка бойцов. Итого — чуть больше восьмидесяти. На каждых двоих наших пятеро пиратов. Допускаю, что мы умеем сражаться лучше, хоть и не факт. Но треть из наших — девчонки, и мне не хочется, чтобы они погибли. Да и что останется от наших отрядов, даже если мы победим? Три человека? Пять? На большее я не загадываю.
— Это что-то новенькое, — подал голос Вадим. — Король Поединков, отказывающийся от схватки!
— Попрошу не передёргивать мои слова, — хмыкнул я, кладя ногу на ногу. — Не отказываюсь и не собираюсь отказываться. Но и не подумаю повести своих людей в героическую битву, после которой никто из них не вернётся.
— Тяжело посылать в бой друзей? — без интонаций спросил Нэд. Я посмотрел на него:
— Тяжело. Но ты ошибся. Они мои люди , а не друзья , и я за них в ответе. Вот и всё.
— Мальчишки, — Сандра умоляюще смотрела на нас, — пожалуйста, помогите… Ну пожалуйста, они же всех перебьют!
— Ну-ка, Сандра, — Нэд движением ноги расчистил песчаную площадку, — нарисуй-ка свой замок. Только подробно, со всеми подходами.
— Интересно, — прошептал Джек мне на ухо, — как она управляется со всем хозяйством? Не производит она впечатления вождя…
— Завхоз, — так же тихо ответил я. — Как наша Ленка… или Радица вон. Могу поспорить, что хозяйство у неё налажено от и до и жизнь процветающая, вот и не выдвинулся настоящий вождь… Слушай, Джек, а Нэд зачем просит план чертить? Он может что-то придумать?
— Он может, — усмехнулся Джек. — Ты там у себя не слышал по такого великого полководца современности — Кардигана?
— Нет, — решительно ответил я. — Хотя у нас там с великими полководцами туго. Массовка.
Вокруг Нэда, склонившегося над сидящей на корточках Сандрой, толпились уже человек двадцать. Причём какие-то реплики подавал каждый второй. Я протиснулся поближе, бесцеремонно расталкивая всех рукоятью палаша.
Сандра весьма тщательно изобразила план.
— Этот ромб, — Нэд коснулся рисунка ножнами шпаги, — это форт? — Сандра кивнула. — А какие укрепления?
— Ров, частокол, — пожала Сандра плечами. — На скалы по берегу не поднимешься… Через мели корабли тоже не пройдут. Мост если успели сжечь, то и со стороны маяка сразу не подойдёшь, речка очень бурная… В сущности, высадиться можно только вот в этом узком заливе, — она тоже действовала кордой в ножнах, как указкой. — Тут по обеим сторонам поля.
— Мели — это сколько? — уточнил Нэд. Сандра нахмурилась, вспоминая, потом уверенно сказала:
— Не глубже двух ярдов.
— Значит, галеоны не пройдут, у них осадка минимум восемь футов, — заключил Нэд. — А у моего драккара — пять. С полной загрузкой — чуть побольше.
— Ты что придумал? — спросил я, наклоняясь.
— Ночью пройти вот здесь, — Нэд указал на мель с западной стороны острова, — к бухте, где река впадает в океан. Замаскируем драккар и высадимся. Тайно. Одно дело шестьдесят против двухсот в полевом бою. Другое — если эти двести про тех шестьдесят вообще не знают.
— Положим, знают, — сказал Джек. — И драккар твой видели, и как ты Олега с Сандрой на борт принимал… Но ты прав, — неожиданно заключил он, — подобного там не ждут.
— Давайте сначала выясним, — я распрямился, поправляя перевязь палаша, — все ли согласны участвовать в этой маленькой войне.
— Ты считаешь — это необходимо? — удивился Нэд. Я твёрдо ответил:
— Для моих ребят — да. Я хожу в бой только с теми, кто хочет идти со мной, — оглядевшись, я увидел, что все наши, в сущности, уже тут. — Ну что же, вы все слышали, что мы собираемся делать. Желающие — а точнее, нежелающие — могут отказаться.
На меня со всех сторон смотрели совершенно спокойные глаза людей, для которых понятие отказа от схватки уже просто внутренне не формулировалось.

* * *

Полная луна прыгала по моему клинку, раскручивавшему вихри вокруг меня. Войдя в ритм, я кружился по всей полянке, заставляя оружие в обеих руках совершать независимые от моего движения обороты. Со стороны — и я это знал — я сейчас напоминал многоуровневую фрезу, к которой нельзя подойти без риска быть втянутым в это вращение — и погибнуть.
Куст, до которого я дотянулся кончиком палаша, подскочил и завалился на сторону. Кружение продолжалось, я начал прокручивать перевороты и сальто, не переставая работать оружием, пока вокруг меня не повис зримый  серебристый кокон отражённого от клинков лунного света — непроницаемый и ровный…
… — Тебя можно победить?
Я мягко приземлился на носки и, бросив клинки в ножны, улыбнулся стоящей возле кустов Сандре. Луна светила девчонке в спину, но я узнал её по фигуре.
— Не знаю, — ответил я. — Но до сих пор я не проиграл ни одного поединка.
— Я не видела ещё таких бойцов, как ты, — она подошла ближе. — Ты мог бы научить меня?
— Я не стал бы учить тебя, даже если бы у меня было время, — мокрой ладонью я убрал со лба волосы. — Девушек должны защищать парни.
— Твоя зеленоглазая не умеет драться? — слегка раздражённо спросила она. Я дёрнул углом рта:
— Мы очень долго были в разлуке. Она мстила за меня и выучилась драться очень неплохо. Тебе что, есть за кого мстить, графиня?
— Может быть, и есть! — с вызовом бросила она мне. Я протянул руку, взял не успевшую отшатнуться Сандру за подбородок (она расширила глаза) и уверенно бросил:
— Нет.
— Ты читаешь по глазам? — быстро и зло спросила она, высвобождаясь.
— Я скоро семь лет здесь, — весело ответил я и, похоже, это веселье её оскорбило.
— Парни из Европы — это что-то непостижимое, — сказала она. — А русские — самые безумные изо всех… Покажи палаш.
Я поддел гарду пальцем и, перекинув палаш на ладони рукоятью влево, протянул девчонке.
— Не боишься? — спросила она. — Ты подал его так, что не можешь быстро схватить и ударить… о!
Палаш в моей левой руке замер точно перед её носом, остриём в луну.
— Я правша, — спокойно объяснил я, — но и левой умею владеть…
Сандра крутнулась на пятках и метнулась прочь. Я ещё какое-то время пытался продолжать упражнение с клинком, потом засмеялся, плюнул, не поймал палаш ножнами, плюнул снова. Повернулся, пошёл к лагерю, чтобы хоть часок поспать — и нос к носу столкнулся с Танюшкой.
— Тань? — чуть удивился я, и её корда наискось прижалась к моей шее слева. Глаза у Танюшки были бешеные:
— Я тебе сейчас горло перережу, — тихо сказала он. — Что вы там обсуждали с этой ккккккккорррровой?! Быстро отвечай!
— Режь, — сказал я, чувствуя с каким-то непонятным наслаждением, как бритвенной остроты клинок надсекает самой своей тяжестью кожу, и щекочущая струйка крови тонко побежала по шее.
— Она уговаривала тебя остаться?!
— А? — до меня дошло, что Танюшка права. — Да, пожалуй…
— И?! — верхняя губа Танюшки приподнялась.
— Я согласился, — пожал я плечами. Глаза Танюшки полыхнули, и я на миг пережил свою смерть. Потом клинок откачнулся, и девчонка облегчённо вздохнула, проведя рукой по глазам:
— Издеваешься… Ой, я тебя порезала!
— Да, вот странно, правда? — иронично спросил я и напрягся: — Ого! — язычок Танюшки прошёлся по шее снизу вверх. — У тебя задатки вампира… Носферату, помнишь, нам рассказывали? — её язык крался выше, выше и оказался в углу моих губ. Требовательно отвердел. — Я думал, мне удастся поспать ещё хоть час… — голос у меня сорвался, потому что побоялся прикусить Танькин язык.
— Прости, — она отстранилась. — Я ревнивая дура… Это у меня с тех пор, как ты пропадал, а в небе светило чёрное солнце… как гаснущий уголёк… Я не могу потерять тебя, Олег… не хочу… не сейчас… не так…
Она задыхалась, и я увидел на её глазах настоящие слёзы.
— Что я без тебя, Таня? — тихо спросил я.
— Слышишь? — она улыбалась сквозь эти слёзы. — Наши поют… Значит всё правильно, да, Олег?
Со стороны лагеря неслось хоровое:

— Ничего на свете лучше нету,
Чем бродить друзьям по белу свету!
Тем, кто дружен, не страшны тревоги —
Нам любые дороги дороги!
Наш ковёр — цветочная поляна,
Наши стены — сосны-великаны,
Наша крыша — небо голубое,
Наше счастье — жить такой судьбою!..

А чуть подальше откликались по-английски ребята Нэда:

— Если ты и смел
и честен —
Руку, друг, тебе мы
подаём.
Встанем, как один —
все вместе!
Будь уверен в нас —
не подведём!
Нам, дружище, пора
В бой — во имя добра!
Знай — повсюду друзья с тобой!
Смелее в бой!..

— Значит, всё правильно, Тань, — отозвался я, увлекая её на колющий кожу острый прибрежный кустарник, хрустко промявшийся под нашими телами…
…Вышедшая в зенит луна холодно смотрела на лежащих среди измятых веток обнажённых мальчика и девочку, всё ещё обнимавших друг друга. Наконец, мальчик, продолжая ласкать свою подружку, со стоном подался чуть назад и в сторону. Девчонку сотрясла тягучая, сладостная судорога, она сдвинулась следом за пареньком, стараясь удержать в себе то, что доставляло такое наслаждение, но потом со вздохом повалилась на спину. По её лицу блуждала потерянная улыбка. Мальчик нагнул голову и принялся ловить губами её сосок. Лицо у него было сонным и усталым, но счастливым.
Неподалёку печально и негромко, но очень ясно гудела волынка, выводя в чьих-то умелых руках мелодию, прозрачную, как эта лунная ночь. Многим, кажется, не спалось…
… — Может быть, мы опять лезем не в своё дело? — тихо спросил я, осторожно, нежно лаская пальцами плечо и основание шеи Танюшки.
— Поспи, — она не ответила на мой вопрос, — у тебя ещё есть время. Я разбужу, когда надо будет грузиться.
Я вздохнул, устраиваясь удобнее и уже уплывая куда-то в звонкую тишину. В самом деле, почему бы не поспать? Танюшкины пальцы гладили мои волосы, но не как в любовной игре… а я вдруг вспомнил почему-то маму, хотя она никогда не гладила меня по голове… расчёсывала прядь к пряди мои жёсткие, спутанные волосы, тёмные от природы, но давно выгоревшие до цвета старой меди — так прочно, что даже зимы не могли вернуть им прежнего цвета.
— Солнце за море ушло —
спа-а-ать… — успел я услышать голос Танюшки, прежде чем заснул совсем…
…Таня не спала. Она продолжала поглаживать волосы Олега, стараясь больше ничем не шевелить даже легонько, чтобы невзначай не разбудить его. Олег ровно, тихо и сильно дышал, и от луны лежали на его скулах чёрные полукружья теней ресниц. Он спал так доверчиво, беззащитно, полностью положившись на неё, что у Тани от нежности перехватило горло.
— Он вернётся живым, — Танюшка подняла глаза к диску луны. — Он вернётся живым, слышишь?!
Олег завозился.
И через секунду на берегу затрубил рог.

* * *

На драккаре мне удалось поспать как следует. Я просто-напросто растянулся на корме, натянул на голову кожаную покрышку и отключился без снов и ощущений.
Когда я проснулся, было заполдень. Драккар двигался ходко, солнце пекло, во сне я вспотел.
Все, кроме смены гребцов, спали тоже. Хотя — нет, не все. Нэд сидел на корме, а Джек — прочно держал кормовое весло. Они негромко разговаривали. Совершенно спокойно, как и положено разговаривать старым друзьям. Если не считать, что маску Нэд носит, потому что Джек когда-то снёс ему часть нижней челюсти.
— Добрый день, — я сел окончательно. — Что у нас за бортом?
— Вода, — отозвался Джек, передавая весло Нэду. Ловко вскочив на борт, он неспешно перебрался на нос и устроился там, возле самой головы, а я поднялся на корму. Нэд отстранённо посмотрел на меня, небрежно опираясь на резную рукоять.
— Выспался? — неожиданно спросил он.
— Ты сумеешь провести драккар по мелям? — вместо ответа спросил я. Нэд наклонил голову, чуть переложил весло и сильным голосом затянул:

— Я ворона вижу, он чёрным крылом
Взмахнул и поднялся над белым орлом…
— Ворон-викинг,
Ворон-викинг! — отозвались на вёслах.
— Я видел, как в небо они поднялись,
Как сыпались перья и когти сплелись!

— отозвался с носа Джек, ловко сев вполоборота, а палуба отозвалась:

— Ворон-викинг,
Ворон-викинг!
— Орлиные крылья вороньих сильней,
Орлиные когти вороньих острей —
И падает ворон, орёл одолел,

— пел Нэд, щуря глаза в даль моря, —

Он сел на скалу и победу воспел!
— Но ворон оправился, взмыл на скалу —

Страшный удар он наносит орлу! — Джек в рост поднялся на носу и улыбался:

— Ворона клюв —
Викинга меч!
Орлу он срубает
Голову с плеч!
— Ворон-викинг,

— ухнула палуба:

Ворон-викинг!

«Ну что ж, — подумал я, — не худший вариант, если подумать.»
А вода, взбитая вёслами в пену, бежала за бортом от носа к корме.

* * *

Сергей помог мне застегнуть крючки бригантины.
— Нормально?
— Нормально, — я подвигал плечами. Спереди тихо посвистели, драккар плавным рывком придвинулся к темнеющему на фоне неба берегу ещё ближе. Достав наган, я посмотрел, открыв шторку, донца патронов в барабане.
— Стрелять будешь? — поинтересовался Йенс. — Вроде бы наш брат белый…
— Случай не тот, — пробормотал я, убирая наган. — А ты прав, Йенс. Негров тут мало, потому что своих ублюдков хватает… Вот и проредим их густые ряды.
Драккар неспешно, но уверенно добирался к берегу. Нэд не хотел рисковать, выслал вперёд дозор на лодке для промеров. Своего мастерства эрл Кардиган не преувеличивал — его драккар уверенно шёл над мелями, только что не скребя по ним дном, впритирку, но без проблем.
— Пожалуй, я проведу разведку, — подошёл ко мне Вадим. Я покачал головой:
— Пожалуй, я сам её проведу… Слышишь, Нэд? — он махнул рукой, подходя:
— Хорошо, но мы не будем ждать, пойдём сразу следом за вами. Если что, — он подозвал одного из своих мальчишек, с рогом на боку, — трубите.
— Не надо, — отозвался я. — Вадим пойдёт со мной, а у него свирель. Ждите свистка.
— Хорошо, — Нэд хлопнул меня по плечу, — и удачи. Если тебя сейчас всё-таки убьют — то, честное слово, это будет обидно.
— Учту, — усмехнулся я. — Вадим, Йенс, Сергей, Джек — со мной пойдёте?
— Это звучит, как вопрос, — проворчал Вадим, наматывая на кулак ремень кистеня и пряча гирьку в рукав.
— Ответ? — хмыкнул я. Вадим развёл руками:
— Конечно — да.
— Два топовых огня справа по борту, — сказали с носа. В самом деле, примерно в трёх километрах от нас ритмично покачивались два огня, словно бы висевшие в небе. Раньше, чем я успел это сообразить, Нэд сказал:
— Это в заливе за мысом. Два галеона… Знать бы, где третий?
— Если я что-то понимаю, то северней нас, у маяка, — вспомнил я карту Сандры. — И, кажется, форт ещё не взят, иначе зарева было бы вполнеба…
В темноте облегчённо вздохнула девчонка.
— Пошли, а? — почти жалобно попросил Сергей, поправляя перевязи. — Замотался ждать.
— Лодка подана, прошу, — сообщили серьёзно из-под наших ног у борта. — Тут рядом, сползайте, доставим.
— Табань, — приказал Нэд, уже перестав на нас обращать внимание. — Убрать вёсла, волчары!

* * *

Если бы я был на месте Сатаны, то, получив известие о появлении драккара, первым делом приказал бы караулить именно мели. Но этот парень — кто бы он ни был — судя по всему, оказался типичным американцем: ограниченным, самоуверенным и недальновидным. Скорей всего, он просто не подумал, что «чужак» может вмешаться в местные дела. И почти так же точно, что «гроза Тихого Океана» редко встречался с европейцами.
Когда мы выбрались на берег, начинало светать — только-только, но вполне достаточно, чтобы не сбиваться с дороги. Мы выбрались к речушке, впадавшей в залив. Справа от нас начинались поля, засеянные уже налившейся золотом пшеницей, а кое-где, полосками — кукурузой.
Спереди тянуло дымом — и полевая дорога вскоре вывела нас к сожжённому мосту. Точнее, он был сперва сожжён — очевидно, защитниками острова — а потом наскоро восстановлен, просто положены брёвна. на той стороне, за садовыми насаждениями, дымил подожжённый маяк. А с этой видны были полдюжины сгоревших и размётанных вигвамов. Несколько человек, перекликаясь, возились около трёх больших, поднятых на столбы, амбаров. Три трупа лежали аккуратным рядком около берега, ещё пять или шесть — просто разбросаны вокруг в притоптанной траве и пшенице. Вадим тронул меня за рукав и указал глазами на тела двух девчонок, уже безжизненные, распятые между вбитыми в землю кольями. А пацана со всаженным в голову томагавком, обвисшего на верёвках у одного из опорных столбов, увидел я сам.
Ну что ж. обычные развлечения для мерзавчиков, достаточно сильных, чтобы метнуть топор или «поставить» свою «палку», но недостаточно людей , чтобы иметь совесть.
— Около дюжины, — заметил Джек. Он не сгибал лук, а держал ладонь на рукояти меча.
— Мелочи, — небрежно сказал Сергей. — Надо только взять живыми парочку и никого не упустить… Заметили, кстати: чем больше кто-то увлекается вот такими вещами, тем хуже он сражается.
— Зайдём отсюда, со стороны поля, — приказал я, обнажая палаш и дагу. — Прижмём их к реке. Вадим, Йенс — на вас по одному пленному.
Немец кивнул. Вадим проворчал:
— Да сделаем…
Сейчас он был похож на самого себя — прежнего, и ответил мне, когда я ему подмигнул.
Мы спустились с пригорка, из-за кустов на котором наблюдали и, войдя в посевы, бесшумно заскользили вперёд.
Я опередил остальных — просто в силу привычки — и, очевидно, всё-таки нашумел. Недостаточно, чтобы серьёзно кого-то обеспокоить, но, когда я вышел на край, то мальчишка, что-то лопавший из берестяного короба (поразительно похожего на наш, русский, туесок!), смотрел именно в мою сторону. Остальные были повёрнуты к нам спинами.
Я поймал глазами недоумённый взгляд пацана и, покачав головой, поднёс лезвие даги к губам: «Тссс…» Но парень то ли был достаточно храбрым, а скорей просто не мог поверить в то, что появился кто-то более опасный, чем они. Туесок упал на землю (там оказались крупные ягоды). Мальчишка заорал, выхватывая палаш.
Прожил он ровно столько, сколько мне понадобилось, чтобы сделать три прыжка, после чего — я неудачно ударил, а из шеи свистнула кровь. Краем глаза я отметил, что Йенс показал — германцы умеют метать топоры не хуже, чем местные — томагавки; со ступенек одного из лабазов падал с топором в голове аркебузир.
Смешно. Похоже, они ещё не верили, что проиграли.
Тот, с которым я столкнулся вторым, отбил два моих удара, третий я направил стык в стык в основание клинка. Мой палаш не подвёл: рукоять его палаша с визгом разлетелась, а руку мальчишка прижал к животу, вместо того, чтобы выхватить хотя бы тесак. Недоумённые — не испуганные — синие глаза мальчишки расширились, словно собираясь выплеснуться из орбит, он приоткрыл рот… и всё. Я разрубил ему голову.
Больше мне драться было не с кем. Один из пиратов улепётывал по мосткам, но Джек, подойдя к реке, не очень спешно натягивал лук, когда он положил стрелу на тетиву, мальчишке оставалось метров десять до первых деревьев, но разделявшие их с Джеком жалкие тридцать метров были просто смешным расстоянием для Путешественника.
Стрела прошила бегущего навылет где-то в области левой лопатки и вошла в дерево. Мальчишка рухнул сразу. Джек зевнул и молча отправился за стрелой.
— Царапнули, — сказал за моей спиной Сергей, и я, обернувшись, увидел, что он затирает обильно кровоточащую рану в левом плече. — Ерунда, — ответил он на мой взгляд.
Около ног Йенса стоял на коленях мальчишка, которому он крутил руки, упираясь коленом в спину. Лицо мальчишки было искажено, в глазах закипали изумлённые слёзы. Очевидно, до него стало доходить, как это — когда больно. Вадим подтащил второго, уже связанного — руки у лопаток, на горле петля. Обоим пленным было лет по четырнадцать, крупные ребята (куда плечистей меня и более рослые), со светлыми волосами и глазами.
— Очень хорошо, — заметил я, вытирая палаш о штаны ближайшего убитого. Осмотрев клинок, я удовлетворённо кивнул: зазубрин не осталось. Джек возвращался, досадливо махнул рукой — не смог вытащить стрелу, ясно… — Вопросы следующие. Сколько людей? Где третий корабль? Как расположены силы? Каковы планы? Где сам Сатана? Отвечаешь ты, — я указал на того, которого скрутил Йенс (он выглядел более испуганным), — и по порядку. Сколько у вас людей? Всего?
Мальчишка отчаянно огляделся и заревел уже в голос, не стесняясь.
— Это не содержательно, — Йенс ударил его коленом в спину. — Отвечай князю!
— Подними-ка его, — подошедший Джек достал охотничий нож и распорол ремень штанов, которые упали к ногам мальчишки. Тот задёргался, но Йенс врезал ему ребром ладони по почке, ругнувшись по-немецки. Джек обошёл мальчишку, похлопал его по напрягшимся ягодицам и обратился ко мне: — Слушай, допросите второго. А этого я возьму. Сколько уже без девчонок, а тут смотри, какая попка…
— Я в доле! — быстро сказал Сергей. — Сейчас вон там колья вобью…
— Да он сам ляжет, — Джек взялся пальцами за щёки пленного, в залитых слезами глазах которого начал появляться ужас больший, чем при мысли о смерти или пытке. — Ляжешь ведь, красотка?
— Не, сам — это не то, — возразил Сергей, подмигивая мне. — Мне нравится, когда трахаешь, а они орут и дёргаются… Заводит!
— А давай вдвоём? — предложил Джек и, погладив окончательно обмершего пацана по щеке, спросил: — Ты знаешь, что такое минет , крошка?
Сергей глазами приглашал меня принять участие в ломке , но я… не мог. Не потому, что жалел этих двоих. Я…
Я вспомнил Город Света. И не мог . Даже шутить на эту тему не мог.
Как ни странно, но моё молчание тоже «легло в строку». Видя, что я отношусь к происходящему как-то не так, мальчишка истошно закричал:
— Мистер, — как я уже упоминал, я был меньше ростом и субтильней комплекцией, — мистер, бога ради, не позволяйте им делать это со мной! Я всё скажу, пожалуйста!!! Ну пожалуйста, умоляю вас!
— Сколько людей всего? — повторил я вопрос. Мальчишка нагнулся за штанами, но Сергей наступил на них ногой и удержал за волосы:
— Ну нет, ещё ничего не кончилось…
— Сто семьдесят во… — он сглотнул, отчаянно огляделся и поправил: — Сто шестьдесят восемь.
— Это с тобой и вот с ним, — я кивнул на второго пленного, всё ещё стоявшего на коленях, — или?..
— С-с-с… нами…
— Ну, это ты зря, — миролюбиво и почти весело сказал Йенс. — Значит, сто шестьдесят шесть.
— Где третий корабль? — задал я следующий вопрос.
— Там, у маяка… — он слабо махнул рукой.
— Вы с него?
— Да, с него…
— Сколько людей у вас где?
— Сорок восемь у нас… там, на той стороне реки, обыскивают местность, а мы передовой отряд… Остальные возле крепости…
— Сто восемнадцать, — подсчитал Вадим. — Ну, кажется, мы узнали всё, что хотели.
— Не совсем, — возразил я. — Как на самом деле зовут Сатану?
Ответом мне был изумлённый взгляд:
— Н-не знаю… никто не знает… да и зачем?..
— Действительно — зачем? — согласился я. — Вот теперь всё… Ну что, становись на колени, — я достал палаш. — Отпусти его, Йенс.
Йенс разжал руки, и мальчишка опустился на колени, заворожённо глядя на мой клинок. Он сглатывал и облизывал губы — снова, снова, а глаза подёргивались маслянистой плёночкой последнего понимания .
— И ты будешь рубить? — с любопытством спросил Вадим.
— Вон там лежат девчонки, — ответил я. — Ты видел, что с ними сделали? — и, отвернувшись, коленом тронул плечо пленного. — Поудобней встань, шею вытяни… Волосы убери… — он покорно выполнял мои распоряжения, только никак не мог отвести взгляд от клинка.
— Так, всё, хватит, — сказал Вадим и, отойдя в сторону, уставился в поля.
— Нервы, — сказал ему вслед Йенс. — А сможешь обоих в один мах?
— Ставьте рядом, — указал я, — сейчас попробую.
Этот парень упирался, но вяло, как-то обморочно, а когда его поставили на колени, остался стоять точно так же, как и первый. — Может, хотите помолиться? — осведомился я со смешком.
— Олег, это уже лишнее, — заметил Джек. — Хватит их мучить, они всё-таки не негры. Кончаем шутить.
— Да я и не шучу, — ответил я и нанёс удар…
…В тишине было слышно, как блюёт от страха тот, второй. Первый — что без штанов — обделался в тот момент, когда мой палаш замер, коснувшись его кожи; просто непроизвольно опорожнил кишечник, уже представив себя мёртвым. Говорят, отрубленная голова ещё несколько секунд видит и осознаёт окружающее, хотя точно этого я не знал и не стремился проверить.
— Пачкать палаш кровью трусов я не стану. Увижу вас здесь с оружием в руках — убью. Вадим! Сигнал нашим!

* * *

Отряд, рыскавший вокруг маяка, тоже успел натворить дел. То, что сожгли сам маяк, было ещё мелочью. Когда мы подошли туда, там был около двух десятков человек — примерно поровну на берегу и отшвартованном у самого берега галеоне. Остальные, очевидно, рыскали в округе. А эти, на берегу, занимались, обычными делами. Несколько человек играли в самодельные карты. Трое держали стонущую девчонку. Ещё один её насиловал — как-то вяловато, уже не в первый раз, наверное. Среди обгорелых остатков маяка виднелись два или три обугленных трупа.
В ту секунду, глядя на происходящее, я подумал, что зря отпустил тех двоих.
Мы стояли за кустами и деревьями метрах в двадцати от маяка. Ждали, пока половина отряда Нэда кружным путём проберётся ближе к сходням. Поэтому я хорошо видел этих ребят. Совершенно обычных, крепких, загорелых, в большинстве своём светловолосых или светло-русых, как большинство американцев. И мне вдруг до спазмов в груди захотелось, чтобы ничего этого не было. Чтобы всё это исчезло. Потому что это было противоестественно и дико…
…Нэд повёл себя нагло. Кусты вдоль берега позволили ему с полутора десятками своих людей подойти метров на двадцать к сходням, после чего они из этих кустов просто вышли и направились к кораблю. Честно слово, они преодолели половину пути, прежде чем пираты что-то сообразили! А тут в игру вступил и я с остальными бойцами…
— Рось!!! — заорал я, первым бросаясь из кустов. За мной метнулись остальные, грозно вопя и сминая кусты.
Насиловавший мальчишка продолжал двигаться, хотя уже видел нас — он кончал и просто не мог остановиться. Я не стал его убивать, проскочил сбоку. Со стороны корабля раздавались вопли и крик, похожий на вой умирающего животного…
Палаш — под удар, пинок ногой в пах, сзади в затылок — со всего размаху, череп разлетается мелкими брызгами… Краем глаза — как в кино, с мачты галеона падает флаг с тройной молнией в перевёрнутой пятиконечной звезде, кто-то уже забрался туда… томагавк! Отбитый дагой, он, крутясь, ушёл куда-то в сторону…
— Да что ж такое?! — заорал я зло. — Опять всё, что ли?!
Да, это было всё. Кто-то корчился на земле, кто-то кричал, но вообще это было всё. По сходням тяжело катился убитый; Нэд, поставив ногу на фальшборт, вытирал шпагу.
— Олег! — окликнул меня Вадим. — Олег, Ян убит.
…У Нэда было убито двое. Трое за двадцать, если ваш противник — белый, это счёт, которым можно гордиться… если один из этих троих — не ваш… товарищ.
Ян умер сразу. Его достали сбоку уколом палаша — точно меж рёбер в сердце. Я стоял над убитым, пока его укладывали удобней (словно это имело значение!) и пытался вызвать в себе настоящую жалость. Не получалось. Умом я понимал, что Ян убит, что это страшно… но не получалось вспомнить что-то, что могло бы сделать его по-настоящему живым в памяти. Парень, как парень…
— Тут ещё два десятка, — напомнил Нэд. Он так и не убрал шпагу, держал её на локте. — И надо действовать быстро. У меня ещё один тяжелораненый, а у тебя?
Я мотнул головой. «Тяжёлых» у меня не было.
— Будем прочёсывать посадки до реки, — предложил я, — выбьем их по одному… Джек, возьми человек десять, идите к реке, к переправе, посмотрите, чтобы никто не ударил нам в спину…
Нэд тоже отдал кому-то распоряжение, чтобы остались и помогли Сандре, хлопотавшей над изнасилованной девчонкой и каким-то раненым парнишкой, которого нашли на берегу.
Мы растянулись двойной цепочкой. Странно. Мне казалось, что это будет приключение. Рыцарский подвиг. Восстановление справедливости.
А сейчас — сейчас мне было противно, скучно и хотелось, чтобы всё это поскорей закончилось. Я знал, что это плохой настрой для боя (а основной бой был ещё впереди!), но ничего не мог с собой поделать.
— Ты что-то какой-то… — бросил Сергей, приноравливаясь в мой шаг. — Олег, что с тобой?
— Ничего сверх того, что, — ответил я. — Всё в норме, Сергей…
…На их  месте я бы попытался собрать кулак и прорваться через наш фронт. Но они, похоже, думали каждый о себе — или, может, просто погибли те, кто мог их организовать. Мы ловили и кололи их среди посадок, в кустах подлеска и высокой траве.
Я не пускал оружия в ход.
Ну их к чёрту. Я не поднял клинка, даже когда какой-то парень со спятившими глазами бросился на меня шагов через пять, занося тесак — уклонился, ударил локтем в позвоночник… и, уже упавшего, его приколол метнувшийся ко мне Сергей.
— Ты что, Таньку хочешь навечно огорчить?! — заорал он. Я отмахнулся, промолчал. Сергей уже не отходил от меня, а мне вдруг стало смешно, если честно.
Если меня кто-то достанет, то не эти щенята, в глазах которых — только страх и обречённость… да вот же в чём дело!!! Я даже остановился на миг. Мне — скучно , потому что они просто не дотягивают до уровня, с которого «считается» мой противник. Всё равно что комаров давить. Но с другой стороны — они белые, и от этого скука дополняется тоскливым отвращением к убийству, которого не бывает, когда убиваешь негров.
«Обратным ходом» загребли ещё троих — они где-то отсиделись и сейчас решили, что смогли спастись. Ошибались… Никто из них даже не пробовал сопротивляться, только один, самый младший, цеплялся за руки тех, кто поволок его убивать — и бессмысленно кричал западающим голосом:
— Ннние-е-еэээна-а-а… ннние-е-еэээна-а-а…
Я смотрел на происходящее без жалости. Просто потому, что знал: я бы погиб в бою, бросившись на клинки, даже окажись я один против сотни… а, случись мне оказаться в руках врагов, не стал бы их ни о чём просить, даже если бы они стали резать меня по суставам.
— Не убивайте их!
Все обернулись, даже трое пацанов, уже стоявшие на коленях.
— Не убивайте их! — крикнула Сандра снова, задыхаясь от долгого бега. — Не убивайте! Не трогайте их, пожалуйста. Хватит! В конце концов, это мой остров, и я приказываю… — голос её упал. — Я прошу… не убивайте их… пусть живут, пожалуйста…
— Оставьте их, — равнодушно сказал Нэд. — У нас впереди самое главное.

* * *

Судя по всему, начало операции мы провернули неплохо. Пора было переходить к финалу. Два десятка лучников и аркебузиров во главе с Джеком снова погрузились на драккар и, обогнув западный мыс, высадились на склоне скалы, которой заканчивался восточный мыс. Теперь даже если Сатана решит вывести свои галеоны в открытое море из залива, стрелы и пули не оставят на палубах никого живого. Но наши силы резко уменьшились, и это тоже был факт — неприятный уже для нас…
…Отряд Сатаны расположился пополам на двух берегах залива, под стенами форта. Причал был сожжён — очевидно, самими же защитниками. Штурмовать укрепления никто не торопился — пираты сидели или лежали, ходили или стояли на почтительном расстоянии от стен, за которыми на настиле виднелись защитники. На пустой полосе между осаждающими и стенами кое-где торчали стрелы, лежали два трупа и брошенное бревно с грубо обрубленными сучками — таран. Очевидно, штурмовать всё-таки пытались… как, впрочем, и поджечь частокол. Я разглядел торчащие в брёвнах стрелы. Ну, это бессмысленное занятие. Дуб так не запалишь.
— Будем ждать ночи? — спросил Нэд.
— Нет, — отозвался я. Честное слово, ещё за секунду до этого я ни о чём таком не думал, а тут вдруг само выскочило, одновременно в мозг и на язык. — Мы сделаем по-другому…
Когда я изложил Нэду свой план, он молчал около минуты, изучая меня потемневшими глазами. Потом хмыкнул и заметил:
— Вот из-за таких, как ты, Олег, мы в своё время так и не смогли продвинуть нашу границу за Урал. Эдакие суверенные, вольные, шатающиеся по белу свету ублюдки, которые говорили по-английски с добротным русским акцентом… Между прочим, одного такого я посадил на кол.
— Помогло? — осведомился я.
— Ненадолго, появились двое его приятелей… Ну что ж, действуй. Если тебя начнут убивать — постараюсь выручить.
— И без тебя найдётся, кому, — проворчал Сергей. Кажется, он хотел что-то ещё сказать, но я уже уходил. И не обернулся…
…Нет, ну почему я не боюсь?
Я неспешно шагал от края поля к лагерю, держа руки подальше от эфесов и посматривая то в ясное небо, то просто вокруг, то перед собой, где уже собиралась тёплая компания по встрече. Скорей всего, среди них были и те, кто тогда преследовал нас с Сандрой на берегу, так что меня должны были узнать.
Некстати заныло забинтованное плечо. Я остановился, встал на колено, поправил завязку сапога. Выпрямившись, широко улыбнулся, продолжая шагать. Я видел, что они собираются делать, поэтому не замедлил движения вперёд, отбив ударом ладони направленный в голову клинок, а обратным движением разбив горе-убийце нос и верхнюю губу.
— Мне нужен Сатана, — сказал я, обводя остальных взглядом (клинки опускались). — Скорее.
Вокруг произошло плавное движение. Я смотрел теперь поверх голов и сам ощутил, какое у меня скучное  лицо. И это не было маской. Нет.
— Ты хотел говорить с Сатаной.
Вот теперь я опустил взгляд.
— Тесен мир, — сказал Сатана. — Здравствуй, Олег.
— Здравствуй, Арнис, — ответил я.

* * *

Мы стояли на берегу залива друг против друга. И я заговорил первым:
— Ты здорово изменился. Не внешне… Я бы ни за что не подумал, что за всем этим стоишь ты. Гроза Тихого Океана…
Очевидно, он уловил презрение, прозвучавшее в моём голосе. Но не стал оправдываться или спорить, а просто спросил:
— Какое у тебя ко мне дело?
— Мелочи, — пожал я плечами, ощущая, как растёт во мне ноющая боль. Не физическая, нет… — Вокруг вашего расположения сейчас находятся до двухсот человек. Четверть — с луками и аркебузами…
— Олег, — прервал он меня, — это ты расскажешь кому-нибудь другому. Не мне. Хорошо, если тут у тебя человек двадцать. Я не очень удивился бы, узнай, что ты тут вообще — один .
— Арнис, — в тон ему ответил я, — как ты думаешь, твои ребятки поверят мне, если я им скажу про две сотни? Мне кажется, ты нашёл себе не лучшую компанию. По крайней мере, те шесть десятков, которых мы уже прикончили, не произвели на меня впечатления стойких бойцов… Мне и в голову бы не пришло, Арнис, что ты — хотя этот мир меняет людей! — мог оказаться в такой компании.
Несколько секунд он смотрел на меня и, очевидно, понял, что я говорю правду:
— Вот как… А что наши? — вдруг спросил он. — С тобой?
— Далеко не все… Долго рассказывать. Ну так как, Арнис? Устроим свалку?
— Ты-то ведь отсюда всё равно не уйдёшь, — сказал он. — Махну своим… и даже будь у тебя там правда две сотни — лежать тебе тут.
— Ты думаешь, меня это пугает? — удивился я. Он снова несколько секунд изучал меня, потом кивнул:
— Не думаю… А неужели ты думаешь, что этот мир дал мне что-то, за что я должен быть ему благодарен? Мне было плохо… мне и сейчас не очень хорошо. Так почему остальным должно быть лучше?
— Не очень верится, что это ты, — вырвалось у меня. — Года три мы не виделись?
— Около того… — согласился он. И я припечатал:
— Маленький срок тебе понадобился, чтобы стать подонком. Изнасилованные девчонки, пытки, сожжённые дома — это всё в отместку за то, что тебе было плохо? Тебе лечиться надо, Арнис… Прикажи своим, — я повысил голос, — бросить оружие, иначе через три минуты наши две сотни раскатают вас в блин. Оружие складывать туда, самим отходить туда, — я дважды махнул рукой, крутнулся на пятках и зашагал прочь, не оборачиваясь, но слыша, как за спиной начинается шум…
…Наблюдать со стороны было, если честно, неприятно, как всегда неприятно наблюдать за испуганными людьми. Мы протрубили в несколько рогов, из крепости откликнулись — один из сигналов нам показала Сандра, там поняли, что подошло подкрепление. Наши ребята, давясь от смеха, то и дело мелькали меж кустов, и я видел: отряд Арниса разделился примерно два к одному, и большинство было явно за сдачу…
— Трусы, — презрительно сказал Сергей.
— Не все, — Нэд указал на группку примерно из тридцати человек. Они сплотились вокруг Арниса, который, судя по всему, перестал уговаривать остальных и сейчас, как можно было судить по жестам, необычайно для него резким, собирался на прорыв. На противоположном берегу залива творилось вообще чёрт-те-что-там, похоже, просто разбегались. А из ворот форта уже выбегали с оружием его защитники, тут же начавшие связывать тех, кто бросил оружие.
Арнис, как я и предполагал, пошёл к галионам. Раде, оказавшийся рядом со мной, сморщил нос:
— Да чёрт с ними, там их перестреляют, как куропаток…
— Это не то, что мне нужно, — возразил я и заметил, как Нэд кивнул, обнажая шпагу. — Те, кто хочет, могут оставаться здесь. Остальные — за мной!..
…Арнис понял, что ему не уйти. На бегу я увидел, как его отряд — да, эти неплохи! — мгновенно и туго стянулся в твёрдый, ощетинившийся во все стороны сталью клубок.
А у меня на бегу бились в голове невесть откуда всплывшие строчки…

Вот и сошлись дороги.
Вот и сошлись дороги.
Вот и сошлись дороги —
Вот мы и сшиблись клином —
Горек, ох, горек час!
Это не я с тобою,
Это не я с тобою,
Это не я с тобою —
Это беда с бедою
В чистом поле сошлась!

— Лево, право, назад! — крикнул я, не поворачиваясь и, перейдя с бега на припрыг — раз, два! — нанёс удар ногой вверх, в живот первого, оказавшегося передо мной, под взлетевшее оружие, вбивая его внутрь строя, на его же товарищей. — Ффа!
И всё-таки я был прав. Этот мир меняет людей. Очень . А точнее, как я уже думал, не раз — выволакивает на свет божий нас настоящих .
Дагу — вверх, вбок; локтем в зубы. От подставленной чашки палаша отскакивает чей-то клинок; самым концом отточенной обратной стороны — как бритвой — по руке над локтем — а! Скользящий удар чьего-то тесака по боку моей бригантины, кто-то упал под правую ногу, я рухнул на колено, палаш над головой — глухой лязг — дагу снизу вверх в пах… Подняться! Удар сверху, ещё один — в раненое плечо… да кто же так молотит?! Над моей головой — промельк валлонки, можно встать, мой противник валится с проколотой грудью… ага, это Лёнька Смагин позаботился… чёрт, что с ним?! Не донеся ладоней до залившегося кровью лицо, Лёнька падает назад, в гущу смыкающихся тел… Кто, сволочи?! Рослый парень, волосы схвачены на макушке в «конский хвост», а на палаше — кровь… Держись, гадина… Места для размаха нет, совсем нет, он отпихивает меня эфесом, в левой — нож, я блокирую его дагой… Ясо пытается просунуть у меня под мышкой клинок, я огрызаюсь:
— Не лезь!
Прижаться ближе… руку расслабить… ага! Я блокирую запястье коленом, бью сверху дагой — за правую ключицу, за левую ключицу — и здоровяк, обливаясь кровью, уходит куда-то вниз… Лицо — кровавые сгустки сползают по левой щеке, острая боль снаружи левого локтя… вот они, свалки, кто-никто обязательно зацепит… ага, место! Косой удар слева в шею — харрашшоо!! Так, где Арнис, Арнис где?!
— Место дайте, черти! — кричит кто-то по-немецки. Йенс, что ли? Да, место бы неплохо, побольше места… Запах — пот, кровь, адреналин; толчея и озверение… Рука — в перчатке, толстой, коричневой — вцепляется в плечо, прямо перед глазами — длинный нож… перетопчешься, ублюдок — ннна! Рот вспухает алым пузырём из перерезанного основанием палаша горла. Я умею любить. Я даже щадить умею. Но не в бою…
А вот и Арнис…
У ног Арниса лежали двое наших — не моих, а Нэда. И сейчас он сражался с третьим, а третьим… третьим был Мило. Как и раньше, у Арниса были ландскетта и скрамасакс. Кругом не оставалось уже его людей, только полукруг тяжело дышащих наших — и схватка в его центре.
Мило дрался очень хорошо. Он уже не раз это доказывал, да и сейчас я мог бы высоко оценить его действия. Его скьявона мелькала, как молния, и он, конечно, вышел на поединок с намерением победить… Но всё-таки… всё-таки…
Всё-таки он не успел увидеть то, что увидел я. Не хватило нескольких лет опыта. А я увидел, как Арнис, поймав на гарду ландскетты клинок Мило, плавно-мгновенно нагнул руку. Чуть-чуть. Но достаточно для того, чтобы Мило, подавшись в сторону, уже не смог увернуться от вошедшего под рёбра вверх скрамасакса.
Мило повернулся в нашу сторону, взмахнув руками влево и, так и не выронив оружия, рухнул третьим трупом к ногам Арниса.
Стало тихо-тихо — почти совсем, и я понял, что весь остальной бой закончился. Арнис поклонился убитому и, обведя нас взглядом, спросил:
— Кто следующий?
Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом я заметил, как напряглись плечи Видова, понял, что сейчас он рванётся мстить за соотечественника — и сам шагнул вперёд… но меня перехватил Сергей.
— Давай я, — предложил он, улыбаясь.
— Почему ты? — усмехнулся я в ответ.
— Надо же и мне создавать репутацию, а у тебя она уже всяко есть, — Сергей сжал мне плечо. Он вроде бы шутил, но глаза были серьёзными. Я увидел, как у него шевельнулись губы, уловил вздох «Саня…» и понял: Сергей хочет если и не спасти меня от груза убийства, то, по крайней мере, разделить его со мной. — Ну, я пойду, — сказал Сергей, больше не дав мне вставить ни слова. И пошёл навстречу Арнису, пригибаясь и раскручивая в руках палаш и дагу.
Арнис ждал, чуть сгорбившись. Со стороны это, наверное, было не очень заметно, но у меня был намётанный глаз, и я видел, что он устал и хочет успокоиться…
Арнис, Арнис… Мальчишка с медлительным акцентом, показывавший нам на остановке около училища ГА, как правильно вязать узлы. Мой… мой друг. Первый, потерявший тут свою девчонку — вот он прыгает по льдинам на вскрывшейся балканской реке… Мне захотелось крикнуть: «Да чёрт возьми, хватит, вы чего?!»…
…Клинки тяжко столкнулись с пронзительным, брызжущим искрами, визгом…
…Вот и сошлись дороги…
В первые же секунды боя Арнис ранил Сергея — ещё раз в уже раненое сегодня плечо. Не скажу, чтобы это как-то отразилось на быстроте моего друга — у него даже лицо не дрогнуло. А ещё через полминуты, заполненной яростным обменом ударами, Сергей коротко вскрикнул — его дага со стеклянным, очень красивым звоном обломилась под ударом скрамасакса. Как ни странно, но именно в этот момент Арнис получил рану. Очевидно, он не ожидал, что дага Сергея обломится — и подался вбок-вперёд, а Сергей полоснул его по бедру, левому, снаружи. Арнис отскочил. Сергей с руганью швырнул в сторону рукоять с двухсантиметровым обломком клинка, сделал рискованный длинный выпад, отдёрнул клинок вовремя… и достал Арниса. Справа, в открывшуюся во время ответного удара подмышку, разрубив артерию.
Арнис снялся с клинка. Отшагнул, открыл рот, выплёвывая кровь. Раскинул руки крестом и рухнул на спину, не выпуская оружия из рук.
Сергей бросил палаш и, закрыв локтем лицо, закачался, словно собираясь упасть тоже.

Небо, ровно вполовину
перекошенное мглой…

Тащит ветер туч лавину,
но другая половина
всё же блещет синевой!

На границе мглы и света,
в поединке света с мглой —
луч полёта, рикошета,
наступающего лета
луч янтарно-золотой.

Ветер кружит над дорогой
семихвосткой пылевой.

Миг, наполненный тревогой,
вьётся ласточкой — высоко
над моею головой.

Не кричит и не пророчит —
рассекает по косой
небо дня и небо ночи…

У неё волшебный прочерк —
почерк мысли лучевой!

Что нам будет: путь над кручей,
мгла без вешки путевой?

Вьётся ласточка, но тучи
ветер тащит… Где нам лучше —
под грозой? под синевой?

На границе мглы и света,
в поединке света с мглой
жду от ласточки ответа
на вопрос о смысле света,
на вопрос безумный мой…

Игорь Басаргин

* * *

Тёплая, щекочущая вода дошла мне до колен, и я, остановившись, прикрыл глаза, подняв лицо к небу. Мне казалось, что я кожей ощущаю звёздный свет…
…Серёжка Лукьяненко умер на руках Раде, за десять-пятнадцать минут до того, как Вильма добралась до него. Его ранили в печень, и какое-то время он ещё боролся за жизнь, то проваливаясь в бессознанку, то выплывая из неё на поверхность. Очевидно, хотел дождаться Вильму. Мы все хотели, чтобы он дождался. Но Серый вдруг начал метаться, попытался встать, и мы поняли — всё. Он жестами подозвал меня, силился что-то сказать, но горлом лилась кровь, не слова… Я присел рядом с ним, ощущая, что сейчас завою от тоски.
— Не останется… места… игре, в которой… убивают… — прокашлял Сергей.
И — умер. Просто не стало его. Серёжки Лукьяненко, который хорошо дрался и мечтал писать книжки, а иногда — рассказывал то, что хотел бы написать. Интересно рассказывал, но я поймал себя на мысли, что с трудом вспоминаю сюжеты. Просто — интересно, захватывающе…
А ещё мне не забыть, наверное, как Вильма с каменным лицом ломала свою длинную, тяжёлую недевчоночью шпагу, которой так ловко владела, ранила руки и ломала… и наконец сталь распалась с плачущим звуком, похожим на человеческий крик. А потом Вильма ушла по берегу, не разбирая дороги… Лора плакала над Мило. Не знаю, любила ли она его, но не могла не привязаться к тому, кто её-то как раз любил, кто вытащил её из пиратского дирижабля и уговорил меня взять в отряд…
А Лидка, увидев убитого Лёньку (а он погиб, ему разрубили череп, погиб — и дал мне подняться на ноги…), вдруг завизжала и забилась, выхватила нож… Не знаю, что она хотела сделать. Колька обхватил её, прижал к себе, удержал, целовал и говорил что-то утешительное и бессмысленное…
У меня погибли четверо. Семеро — у Нэда, ещё трое — у защитников форта Сандры. Пиратов в плен попало не меньше полусотни, совершенно неясно было, что с ними делать, да меня это и не интересовало. Из трюма одного галиона вытащили десяток пленных, взятых где-то на севере и ошалевших от неожиданной свободы… И ещё что-то происходило, крутилось, кувыркалось, неслось, сам собой завертелся какой-то праздник с кострами, плясками и песнями…
А я плюнул и ушёл. До темноты шлялся по острову, но веселье было слышно везде, и за этим весельем стоял Арнис, убитый Сергеем, и сам Сергей, закрывший лицо локтем, и кровавые пузыри на губах другого Сергея. Наверное, меня искали. Не знаю…

… — Эх, жить будем,
Эх, гулять будем,
А как смерть придёт —
Помирать будем!

Это пел Игорь. Я различал его голос, разухабистый сейчас, не похожий, но всё равно его.

А как смерть придёт

— помирать будем…
… — Олег.
Я обернулся. Джек — в полном снаряжении, с вещмешком, луком — спускался к берегу, и я вышел на песок. Англичанин остановился в двух шагах от меня, тяжело дыша и не сводя с меня расширенных глаз, в которых дрожала луна.
Остро царапнуло сердце. Тоскливенько, глубоко. Я улыбнулся:
— Ты чего?
— Наконец-то я тебя нашёл, — сказал он.
— А что, ищут? — без интереса спросил я. Джек пожал плечами:
— Да не очень… Бесятся все. Или плачут… Олег, я пришёл просить тебя, — он сглотнул. Я молча глядел ему в глаза. — Нэд уплывает через час.
У меня пересохло во рту. Я тоже глотнул, громко, скрежещуще:
— И?..
— Избавь меня от клятвы, — тихо попросил Джек и опустил глаза.
А я вспомнил склоны Олимпа — вечность назад! — и его клятву верности мне… и Таньке…
— Ты хочешь уплыть с ним?
— Да, — он с усилием поднял глаза. — Но если ты скажешь «нет» — я останусь. Я только прошу тебя… я никогда никого ни о чём…
А в глазах у него, за луной, за дрожащими бликами, были тоска и одиночество. И я ужаснулся мысли, до какой же степени нужно быть одиноким, чтобы самым близким и родным стал тебе твой враг… только потому, что не осталось на свете больше никого, с кем бы связывали тебя общие воспоминания…
Джек смотрел — и губы у него дрожали.
— Эх, ты, — тихо сказал я, — дурачок.
Я обнял его за шею и ткнулся в лоб Джека своим лбом. Он был умней меня, но сейчас я ощущал себя мудрецом рядом с мальчишкой… а ещё ощущал, как близко у моих глаз слёзы, и как это — когда тебе печально и сладко одновременно.
— Олег… — начал он быстро, но я перебил его:
— Иди. Я освобождаю тебя от клятвы… Да. Ещё, — я отстранился. — Ты навсегда останешься моим другом, Джек Путешественник. Где бы ты ни был. Независимо от того, встретимся мы ещё или нет. Вот тебе моя  клятва.
— А ты всегда будешь моим другом, — твёрдо сказал он. — Я долго странствовал по этому миру после гибели нашего королевства. И нигде не было мне так хорошо, как у вас.
Я обнял его уже по-настоящему… и первый раз в жизни поцеловался с мальчишкой. И это было… здорово. Совсем не так  и не то , что с Танюшкой. Абсолютно по-другому, но здорово. Потому что…
Джек сказал правду. Он был мой друг .
Прыжками Джек поднялся на берег. И там, наверху, остановился уже неразличимым силуэтом. Вскинул руку:
— До встречи!
Я вскинул руку в ответ. Молча.
И… всё. Джек пропал.
Несколько минут я смотрел на это место, ни о чём не думая вообще. И вздрогнул, когда там появилась фигура… Джек?! Вернулся?!
Но это был не Джек, а Вадим. Он тяжело хромал на левую ногу — в бою ему разрубили бедро и, похоже, сломали кость, он шёл, опираясь на удобный самодельный костыль.
— Сегодня вечер встреч, — заметил я. Вадим — случайно, конечно — остановился на том же расстоянии от меня, что и Джек.
— Я остаюсь, — сказал он. — Ирка со мной. Вильма и Лора тоже.
— Вильма и Лора — это хорошо… — пробормотал я, пытаясь осмыслить первую часть сообщения. Я в самом деле считал, что потерявшим парней девчонкам лучше остаться на этом острове, где теперь будет спокойно, но не знал, как им это предложить. — И ты остаёшься тоже?
— Я устал, — отрезал Вадим. — Устал, Олег, и больше не верю ни в романтику, ни в справедливость… ни в тебя.
Я покусал губу:
— Что ж, к этому шло. Давно… Мне будет тяжело без тебя.
— Ничего, — спокойно ответил он, — у тебя есть надёжные люди.
— Да, есть, — подтвердил я, — побратим.
И посмотрел ему в лицо. Наши взгляды скрестились, как клинки, и за этим перекрестьем стояла пещера и наша кровь, смешавшаяся над тушей убитого медведя.
Да.
Что-то рвёшь по-живому. Что-то отмирает само… и неизвестно, что хуже.
— Я не рыцарь, — ответил Вадим.
— Да, не рыцарь, — безжалостно отрезал я. — Всего хорошего. Удач на новом месте.
И, отвернувшись, пошёл по берегу прочь.
Вадим не окликнул меня. А я не оглядывался…
…Когда я вернулся к кострам, там по-прежнему было немало людей, но никого из ребят Нэда уже не осталось, и я с холодком в груди понял, что они отплыли. Все сидели тихо, кто обнявшись, кто полулежал, кто скрестив ноги — и слушали Игоря, который негромко пел очень знакомое:

— Под небом голубым
Есть город золотой —
С прозрачными воротами
И с яркою звездой.
А в городе том — сад.
Всё травы да цветы…
Гуляют там животные
Невиданной красы…

И я услышал, как моя Танюшка, сидевшая неподалёку с задумчивым лицом, присоединила к голосу Игоря свой:

— Одно — как жёлтый огнегривый лев,
Другое — вол, исполненный очей,
А с ними — золотой орёл небесный,
Чей так светел взор незабываемый…

Гусли-арфа Игоря неожиданно заплакали под его пальцами, и к ним вдруг присоединилась поцарапанная гитара в руках какого-то парнишки, подхватившая мелодию…

— А в небе голубом
Горит одна звезда…
Она — твоя, о ангел мой,
Она — твоя всегда…
Кто любит — тот любим.
Кто светел — тот и свят.
Пускай ведёт звезда тебя
Дорогой в дивный сад…
Тебя там встретят огнегривый лев,
И синий вол, исполненный очей,
А с ними — золотой орёл небесный,
Чей так светел взор незабываемый…

Он приглушил струны. Никто не хлопал, все просто молчали, не глядя друг на друга. Молчали, пока тот же парнишка с гитарой не подобрал новую грустную мелодию и не запел по-английски:

— В полях под снегом и дождём —
Мой верный друг,
мой бедный друг —
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
от зимних вьюг.
А если мука суждена
Тебе судьбой,
тебе судьбой,
Готов я скорбь свою до дна
Делить с тобой,
делить с тобой…

Я знал эти стихи Бёрнса, но по-русски. Они мне всегда нравились…

— Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
где тьма кругом —
Во тьме я солнце бы нашёл
С тобой вдвоём,
с тобой вдвоём.
И если б дали мне в удел
Весь шар земной,
весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
тобой одной…

— Почему ты стоишь один в темноте? — я обернулся и увидел Сандру. Она улыбалась, и улыбка была чуть смущённой. Не дожидаясь моего ответа, она быстро сказала: — Я тебе так благодарна… но я тебе плохо отплатила. У вас погибшие… и четверо твоих остаются у нас…
— Каждый волен решать, где ему оставаться и с кем идти, герцогиня, — ответил я спокойно. Сандра на миг запнулась, словно не решаясь что-то сказать, но потом выпалила:
— Оставайтесь все! Чем плохо?!
— Да ничем, — пожал я плечами. — Просто не для нас. Меня лично ждёт Пацифида, а остальные просто идут со мной, потому что этого хотят… — и добавил:

— Теперь всё это странно,
Звучит всё это глупо,
В семидесяти странах
Зарыты наши трупы…

— и это тоже романтика, Сандра.
И я подошёл ближе к костру, возле которого сидела Танюшка. Она посмотрела на меня снизу вверх и тихо спросила:
— Проветрился?
— Да, Тань. Я сяду? — она хлопнула рядом, и я опустился на расстеленный плащ. — Тань, — я толкнул её локтем, — ты не обиделась?
— Эх ты, — вздохнула она и погладила раненое плечо. — Опять тебя зацепили…
— И ещё руку под локтем, — вздохнул я. — И ещё сердце, Тань. Сразу несколько ударов, и так точно…
— Ты про Джека? Он мне сказал. Жаль, что он ушёл…
— Не только из-за Джека. Про Вадима знаешь? — Танюшка кивнула. — А больше всего, Тань, знаешь — из-за Арниса.
Она помолчала. Потом коснулась губами моего уха и шепнула:
— Если бы ты этого не сказал, мне было бы тяжело с тобой… дальше, — и, пока я переваривал её слова, она добавила: — Но вообще-то, знаешь. Олег… всё справедливо. Каждый сам выбирает, как будет жить. И умирать. Только сам.
— А где Сергей и Ленка? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать.
— Они давно ушли, — пожала плечами Танюшка. — Ленка его увела… Хочешь, — Танюшка улыбнулась углом рта, — и мы пойдём?
— Куда? — резко затормозил я.
— Ты меня трахнешь, — пояснила Танюшка. — Именно трахнешь, говорят, это помогает от переживаний… Я потерплю. Помнишь, как ты это сделал тогда, в Англии?
— Тебе что, тогда не понравилось? — осведомился я.
— Понравилось, — призналась Танюшка. — Только вообще-то ты мне не из-за этого нравишься…
— А что, разве бывает, что нравятся только за это? — удивился я. Танюшка удивилась тоже:
— Да, и нередко… А, конечно! Это… — она засмеялась. — В общем, это девчоночьи разговоры. Мальчишки же за глаза обсуждают девчонок? Обсуждают-обсуждают, не отворачивайся… Ну, и мы тоже парней обсуждаем. Многие как раз на это и упирают — какой её парень секс-гигант… Олег, да ты смущаешься?! — она весело удивилась. — Правда смущаешься, вот это да!
— Я не говорю за глаза о девчонках, — сердито отозвался я. — И не думаю, что я секс-гигант.
— Ты такой, как надо. Особенный, — серьёзно ответила она. — Самый лучший… А вот я у тебя, — она вздохнула, то ли в шутку, то ли всерьёз, — средненькая вся…
— Ты — средненькая? — усмехнулся я. — Ну-ну…
— Конечно, средненькая, — упорствовала Татьяна. — У Ингрид грудь красивей, и у Ленки Чередниченко, кстати, тоже… У Клео талия тоньше, а бёдра шире… И у Радицы, и у Лидки ноги длиннее…
Она упоённо перечисляла свои недостатки, пока я не прервал её:
— Ничего подобного. И ноги, и грудь, и талия у других девчонок хуже…
— А ты их разглядывал?! — возмутилась Танька. — Ах ты, порочный мальчишка! — и вдруг добавила. — А самое страшное, Олег — это то, что мы всё равно умрём.

— Жанна из тех королев,
Что любят роскошь и ночь…

— пел неподалёку Игорь.
— Да, — отозвался я. — Мы вернёмся в Европу через пару лет, я соберу всех, кого смогу собрать и пойду на Город Света.
— Я с тобой, — спокойно ответила Танюшка. И я кивнул в ответ…

… — У королевы нет сил.
Трудно пойти вновь на риск.
И она разбивает часы,
Чтобы продлить себе жизнь —
Жить!!! Ведь пока,
Как богиню, на руках
Носят Жанну,
Жанну…

— Пошли к остальным, — попросила Танюшка, и мы вышли к огням. Олег Крыгин (у него левая рука была на перевязи) увидел меня первым и оживлённо зашумел, остальные подхватили, и Раде — неожиданно для меня — перекрыл остальных:
— Спой, Олег! Спой, князь!
Я отмахнулся, смеясь, но шум нарастал (в том числе, орали и совершенно мне незнакомые люди), и я, отчаявшись отмахаться, знаком попросил у Игоря его инструмент, который он мне ловко перекинул. Настраивая его, я не столько пытался добиться хорошего звучания — уж Игорь-то знал, как отрегулировать свою бандуру, лучше моего! — сколько соображал, что же спеть.
— Ладно, сейчас! — рявкнул я, выпуская из-под пальцев перебор. — Тихо!..

По рыбам, по звёздам носит шаланду —
Три грека в Одессу везут контрабанду…

Я всегда любил эти стихи Багрицкого, хотя, если честно, не всё в них понимал. Не знаю: нынешние слушатели («подзаборный Интернационал» по определению, которое когда-то дал Йенс), конечно, тоже не всё понимали, но слушали очень внимательно, с молчаливым одобрением, и я разошёлся:

— Так бей же по жилам, кидайся в края,
Бездомная молодость, ярость моя!
Чтоб звёздами сыпалась кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться Вселенной навстречу
И петь, задыхаясь на страшном просторе:
«Ай, Чёрное Море! Хорошее море!»

Мне захлопали, засвистели одобрительно. Я передал кому-то арфу (лиру) и, сев, получил поцелуй от Танюшки, которая мною явно гордилась. Правда, эту гордость она выразила со своим обычным своеобразием:
— Вот видишь, можно и осла научить петь.
— Спасибо. — краем губ ответил я, — милая моя ослица…
В ответ я получил точный и очень болезненный удар локтем в область почти, сопровождаемый милой улыбкой:
— Хватит, или ещё?
— Знаешь, по-моему хватит, — пробормотал я, потирая бок, — больно как-то…
— Это хорошо, — так же мило сообщила она, — ослёнок мой дорогой.
А около костров кто-то — не понять было за пламенем — уже запел по-русски (но это был не наш) хорошо знакомое:

— Мы в такие шагали дали,
Что не очень-то и дойдёшь,
Мы в засаде годами ждали,
Невзирая на снег и дождь,
Мы в воде ледяной не плачем
И в огне почти не горим —
Мы охотники за удачей,
Птицей цвета ультрамарин!

И больше половины присутствующих — в том числе и мы с Танькой — дружно подхватили:

— Мы — охотники за удачей,
Птицей цвета ультрамарин!..

… — Мне осталась
одна забава —
Пальцы в рот, да весёлый свист…
Прокатилась
дурная слава,
Что похабник я и скандалист…

— пел Игорь, аккомпанируя себе резкими аккордами и местами форсируя голос. Кажется, это был Есенин — я не помнил, где слышал эти стихи.
— Пошли, Тань, отдохнём, — шепнул я. — Или ты ещё посидишь?
— Пошли, — она оперлась на мою руку и поднялась на ноги.

— …Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней —
Но, коль черти в душе гнездились,
Значит, ангелы жили в ней!

— Значит, ангелы жили в ней, — задумчиво повторила Танюшка, ступая рядом со мной. — Почитай мне стихи, Олег.
За какую-то секунду до её слов я уже знал — непонятным образом! — о чём она попросит…

— Ты за парту со мной снова рядом садишься…
Из-за этого я, может, двойку схвачу…
И не мне одному ты, красивая, снишься…
И во сне я к тебе, словно к звёздам, лечу…
Выйдем утром в метель, выйдем вместе мы, чтобы
Лица ветром обжечь, стать в два раза сильней…
Вот такая любовь — это вера и верность,
Это счастье двоих повзрослевших детей…
Может, мы полетим на другую планету —
Мы об этом с любовью напишем рассказ,
А пока про любовь говорим по секрету…
Только двое о ней знают в классе у нас.
Будет путь наш далёк, будет трудным и длинным,
И таёжным костром разожжём мы рассвет…
Про такую любовь пусть снимают картины
И пускают в кино «до шестнадцати лет»…

Танюшка довольно долго молчала. Потом тихо сказала:
— Спасибо, Олег.
Я поцеловал её в тёплый висок, пониже прядей волос. Хотел я продолжать, если честно, но возникшая впереди рослая тень вдруг произнесла:
— Князь, мне надо поговорить с тобой.
Я узнал теперь одного из освобождённых пленных — рослого рыжего парнишку, который вёл себя с непоколебимым достоинством и первым делом попросил себе оружие. Чем-то он напомнил мне нашего Фергюса, пусть ему мягко спится в земле прерии.
— Тань, иди, я сейчас буду, — коснулся я её плеча. Танюшка скроила недовольную гримаску, но ушла без слов, а я кивнул парню, так и стоявшему передо мной: — Ну?
— У тебя большая убыль в людях, — сразу начал он. — Возьми меня к себе.
— У меня большая убыль, — согласился я, — но это не причина, чтобы брать любого и сразу.
— Я не любой, — спокойно возразил он. — Меня зовут Джерри Харроусмит, я из Австралии, тут уже четвёртый год… и не сидел на месте. И тем, что у меня на поясе, владеть умею.
— Да ну? — прищурился я. Джерри дёрнул бровью и, отступив, обнажил палаш:
— Испытай.
— Н-ну давай, — протянул я…
…Джерри не соврал. Он дрался, пожалуй, не хуже, чем я — в те времена, когда пробыл тут тот же срок, что и он. Я понял это после первых же ударов, а через двадцать секунд опустил оружие:
— Хватит. Ты хорошо дерёшься… Как же вышло, что ты попал в плен?
— Ты не попадал? — без обиды спросил он. Я засмеялся:
— Да, и не раз. Извини, бестактный вопрос… Как же тебя, австралийца, занесло сюда?
— Говорю же — не сидел на месте… — он покрутил палаш, убрал его в ножны и смешно сморщил нос. — От своих давно отбился, пятки чесались… туда-сюда бродил. А тут, на побережье, один оказался, вот и скрутили.
— На кораблях ходил? — спросил я, тоже бросая палаш в ножны не глядя. Джерри кивнул:
— На драккарах — нет, а на парусных — ходил.
— А куда идём — знаешь? — продолжал я допрос. Джерри кивнул опять:
— Да. На Пацифиду. Я там бывал.
— Бывал?! — быстро спросил я. Джерри явно смутился:
— Ну… только на побережье. За водой заходили.
— Ясно, — кивнул я. — Хорошо. Если хочешь — можешь прямо сейчас идти на «Большой Секрет». Это когг, у него свастика на флаге. Я беру тебя, Джерри.
Он ничего не ответил, но, помедлив, коротко поклонился и пропал в темноте. Я постоял, прислушиваясь к темноте, потом хмыкнул и неспешно зашагал дальше, напевая негромко:

— Плыви дорогою удач,
Пока спокойно спит палач —
Хитрый бродяга Чарли…
Но помни: кончится игра
Одним ударом топора —
Помни, бедняга Чарли…

Около сходней «Большого Секрета» балдел, держа на колене Клео, Ясо. Грек был забинтован поперёк груди, но, кажется, это его не особо беспокоило. Увидев меня, Ясо всполошился и с виноватым видом сказал:
— Ой, слушай, тут тебя искал парень от Сандры, она хотела с тобой поговорить про каких-то пленных, я толком не понял… Надо было тебя найти, да?
— Ничего, — вздохнул я, — думаю, это не срочно… Хотя знаешь, — я оглянулся, — схожу выясню. Скажи Танюшке, что я скоро буду.
Не знаю, почему я изменил своё решение — тем более, что идти куда-то не очень хотелось, а уж тем более — искать Сандру. Но искать особо и не пришлось — возле распахнутых ворот форта меня окликнул один из здешних парней:
— Олег! Сандра просила передать, что с тобой хочет поговорить один пленный, рвётся прямо.
— Ну и где он? — буркнул я. — В загоне?
— Да нет, тут сидит, за воротами.
— Давай его сюда.
Надо сказать — я удивился, увидев, что ко мне идёт тот мальчишка, которого я не убил во время нашей первой встречи с людьми Сатаны, на берегу. Он был хотя и без оружия, но в остальном — свободен, если исключить, что потирал запястья, словно растирал следы от верёвок. Но я чувствовал — он просто волнуется.
— И о чём ты хотел со мной поговорить? — мне стало скучно. Это могло и до утра подождать…
— Я… — он прохрипел это короткое слово, потом прокашлялся и посмотрел на меня отчаянно и умоляюще: — Я хочу просить тебя, чтобы ты взял меня к себе.
— Это интересно, — признался я. — А на кой чёрт ты мне нужен? Ты не умеешь сражаться и служил человеку… — я помедлил, — …и служил скверному делу. И вообще — с какой стати это пришло тебе в голову?
— Ты мог… ты мог меня убить, но не убил… — начал он, но я его перебил:
— Если бы кто-то при девчонке спустил с меня штаны, а потом взял бы в плен — я бы скорей язык себе откусил, чем просить его о чём-нибудь.
— Я хочу… быть с вами, — мальчишка кусал губы, чтобы не расплакаться. — Очень… очень хочу, пожалуйста… Я… я не виноват, я всегда хотел к таким, как вы, но…
— Но боялся уйти — и уж тем более боялся возразить тем, кто сильней, когда они убивали, жгли и насиловали, — любезно добавил я. — Теперь они разбиты, мы сильней, и ты решил…
— Нет! — закричал он и не выдержал — всё-таки расплакался навзрыд, что-то бормоча. Я поморщился и собирался уже уйти, но мальчишка вдруг мазнул по глазам обеими руками и с отчаяньем, придавшим ему смелости, закричал: — Тебе легко обвинять, ты вон какой… герой, по-настоящему герой… а если бы тебя в начале, ну, сразу… ты бы смог — против?!.
Я с интересом повернулся к нему и хмыкнул. В словах мальчишки была если не правда, то справедливость. Да, а попади я с самого начала  в компанию, подобную той, в какую попал он — был бы сейчас Король Поединков? Мы — это не только то, чем мы сами хотим стать, это в немалой степени ещё и то, чем нас делают окружающие люди. И не у многих изначально есть задатки, позволяющие не подчиниться никакому влиянию.
— Перестань реветь, — спокойно сказал я. — Я был в плену и пережил такое, что… впрочем, это неважно. Но, может быть, ты и прав… Как тебя зовут?
— Ромка… Роман…
— Так ты русский? — неприятно удивился я. — А как ты оказался в этой компании?
— Я… по обмену в Америку приехал… недавно совсем, там и… прихватили…
— Ромка… — повторил я и вдруг, сам не веря себе, приказал: — Ну-ка, подойди ближе и голову, голову подними! Ну, быстрей! — он с опаской выполнил моё приказание и вдруг длинно всхлипнул и замер. Рот у него сам собой приоткрылся, а мокрые глаза стали огромными. На берегу, во время боя и сразу после него, мы друг друга и не могли узнать, мы ещё не «остыли», а тут… — Твоя фамилия Редин? — спросил я. Ромка пошевелил губами, неверяще пожирая меня глазами, потом немо и быстро закивал. Ему легче было меня узнать — он-то меня таким и запомнил, какой я сейчас стоял перед ним (ну, по возрасту), а для меня он при нашей последней встрече был второклашкой, младше меня нынешнего на шесть лет и, конечно, изменился… но я узнал его раньше. Ромка Редин, сын нашей школьной библиотекарши, обожавший смотреть, как я фехтую…
— Так это ты-ы-ы-ыи-и-и-и?!?!?! — вырвалось у него с подвизгом. — Мамочка родненькая!..
— Значит, по обмену, — сказал я, расстёгивая перевязь палаша. — Спиной повернись. Куртку задери и держи. Терпи, даже стонать не смей… Это чтоб слово «русский» не позорил! — загорелая спина Ромки содрогнулась, он переступил на месте, но промолчал. — Это чтоб за словами не прятался! — он вздрогнул снова и чуть подался вперёд. — Это чтоб в бою не трусил! — он снова пошатнулся. — Это чтоб знал, за кого и на кого оружие поднимать! — Ромка не выдержал и тихо застонал. — Это чтоб молча терпел, щенок! — он снова вздрогнул, но уже молча. — Это тебе на память!.. Это тебе от меня! — эта полоса брызнула кровью, и я, опустив перевязь, начал застёгиваться. — Куртку не опускай. Сними, сходи к морю и окунись пару раз. Потом можешь прийти к нашему кораблю… Что надо сказать?
— Спасибо! — выдохнул Ромка искренне, сдёргивая куртку. — Спасибо большущее, Олег!
— Пожалуйста, — проворчал я и, не выдержав, громко выругался.
Матом.

Всё время вверх… А что там — впереди?
И снова — вверх, поскольку через время…
…Мне снятся лестницы, заброшенные всеми,
И я бегу по ним. Всегда — один.
Но будет день. Я вынырну из снов
И побегу, ступая осторожно,
И мне вернуться будет невозможно.
Ведь я бегу по лестнице часов.
Одна и та же лестница на всех…
Со свистом пролетающее время…
И я бегу — и я бегу со всеми —
И всё-таки один.
Всё время — вверх.

Денис Маслаков

…«Большой Секрет» отошёл от острова Сандры Баллок в конце августа, неся на себе солидный запас продуктов и команду из четырнадцати мальчишек и восьми девчонок.
Из этих двадцати двух человек только семеро, считая меня, были из тех, кто почти семь лет назад появился в этом мире на лесистых равнинах недалеко от Ергень-реки.

РАССКАЗ 21 
На дальнем берегу 

Помнишь детские сны
о походах Великой Армады?
Абордажи, бои, паруса
и под ложечкой ком?
В.Высоцкий

* * *

Одиннадцатые сутки «Большой Секрет» штилел где-то на широте экватора.
Жаркими ночами огромный Южный Крест смотрел на нас сверху сияющими глазами крупных звёзд. Днём в мертвейшем штиле жарилось в небе солнце — желтком яйца на раскалённой сковороде. Вода была тёплой, как парное молоко. Наша — в трюмных бочках — вода была в порядке, мы предохранили её комочками смолы. Вот только расходовалась она быстро…
Ни ветерка. После почти месяца ураганных встречных ветров, мешавших нам добраться до цели…
…Я заточил огрызок карандаша, задумчиво посмотрел на него и, отложив, начал махать бортовым журналом, стараясь нагнать хотя бы минимум относительно прохладного воздуха себе на лицо и грудь. За этим занятием меня и застал Сергей.
— Прохладней стало? — осведомился он не без иронии.
— Сгинь, — лениво попросил я его. Он не сгинул, а уселся напротив, широко расставив босые ноги. — И перестаньте трахаться с Ленкой, когда остальные слушают.
Сергей быстро выбросил вперёд кулак. Я перехватил его и, выгнув наружу руку, припечатал её к столу.
— Очень неплохо, — оценил Сергей, выворачивая запястье из моих пальцев.
— Слушай, — спросил я, — а ты пойдёшь со мной в Город Света?
— Да, — кивнул он. — Даже если больше никто не пойдёт… Но те, кто сейчас на корабле, пойдут с тобой куда угодно. Отсев произошёл, Олег. Теперь можно шагать в легенду.
— Отсев… — пробормотал я. — Думаешь, Джек испугался? Или… Вадим?
— Я не об испуге, — ответил он. — У каждого свои пути.
— Сергей, — тихо спросил я, наклоняясь через стол, — тебе никогда не снилось, что ты вернулся домой?
Несколько секунд мой друг молчал. Потом еле слышно выдохнул:
— Тебе… тоже?
— Да, — кивнул я и не стал развивать эту тему. — Интересно, сколько нам ещё штилеть? Ленка говорит, что воды осталось не больше, чем на месяц.
— А что с продуктами? — осведомился Сергей. — Ты уже прикинул, кого будем есть первым? По-моему, надо кого-нибудь из девчонок. У них мясо понежней. А у тебя, например, одни жилы.
Я не успел подыскать достойного ответа — в дверь просунулась белобрысая голова Анри:
— Олег, — позвал он, — поди сюда.
— Иду, — я отпихнул по столу журнал, и выбрался наружу, под оглушающее солнце, от которого не было тени. Но тут, по крайней мере, поддувал ветерок снизу, от воды. Он тоже был тёплый, однако создавал хотя бы иллюзию прохлады. Анри стоял возле борта вместе с Джерри. Остальные раскинулись на палубе тут и там, кто-то лениво плескался в купальне — спущенном за борт парусе, который решили использовать хоть так.
— Чё случилось? — поинтересовался я. Джерри негромко сказал:
— Тайфун идёт, — а Анри подтвердил это несколькими энергичными кивками. Я быстро осмотрелся — нигде на белом от зноя небе не было ни облачка, море лежало ровное, как стекло. Я поинтересовался:
— Вы что, перегрелись?
— Послушай, — предложил Джерри, — только внимательней.
Я прислушался, сам не зная, к чему… и услышал .
Воздух, вода и небо тихо звенели. Это была не та звонкая тишина, которая рождается иногда в полном молчании. Это был именно звук . И в нём жила угроза.
— Слышу, — коротко ответил я.
— Мы с отцом ходили на яхте, — сказал Джерри. — Ну — там . И один раз такое было в Коралловом море. Я не знаю, как нас не утопило — трепало трое суток.
— Подъём, блин!!! — уже не слушая его, заорал я. — Все на палубу! Живей! Тревога!..
…Ураган обрушился на нас через семь минут после того, как мы в бешеном темпе приготовили всё, что только можно, к «трёпке». Я не знаю, как это описать толком. Только что всё было, как прежде, лишь этот страшный звон сделался слышен всем. А через какие-то секунды уже не было ни неба, ни океана, ни воздуха, ни воды, ни солнца — ничего.
Ни-че-го. 
Мы оказались среди чёрно-синего воющего пространства. Верха и низа тоже не оставалось… Голоса исчезли. Дышать стало почти невозможно — воздух смешался с водой. А необъяснимая молниеносность произошедшего давила ужасом.
Я приказал всем убираться в надстройки. Сергей и я прикрутили себя к румпелю, Ясо привязался к бушприту, хотя вряд ли там что-то можно было увидеть — но тут должно было быть полно коралловых рифов, а на такой напороться значило погибнуть.
Во время шторма в Атлантике такого — даже похожего — не было.
— Поставит бортом — перевернёт! — крикнул Сергей. Он орал мне буквально в ухо, я видел, как жилы вздулись на лбу и шее, но мне казалось, что он шепчет. — А так ничего! Пока идём вразрез — ничего!
Я подумал, что, если сорвёт закрышки люков, то мы пойдём ко дну после первой же волны так и так, без разворота бортом. И тут же мысль оборвало — когг застыл над водяной пропастью с Останкинскую башню глубиной, а главное — застыл точно носом вниз. Потом он рухнул, и я не закричал только потому, что закусил щёку до крови. Но глаза удержать открытыми не смог. Абсолютно чужой  голос Сергея простонал: «Дер-жи-и-и!..» — переходя в хрип, и я вцепился в румпель и окаменел, сросся с ним и с палубой, понимая, что сейчас миллионы тонн водяной горы расплющат нас сверху, и последнее, что я почувствую, будет чудовищная боль в лопающихся лёгких…
Мы летели куда-то вверх, и я знал, что дышать нельзя. Потом я открыл глаза. Палуба кипела скатывающейся по ней водой. Когг летел на гребне волны почти на боку. Я выплюнул кровь, рот наполнился солёной водой, раненую щеку обожгло болью. Сергей смеялся, мотая слипшейся гривой.
Мне показалось, что меня окликают. Наклонив голову, я увидел у ног лицо Кольки — вцепившись руками в леер, он что-то кричал перекошенным ртом.
— Что?!?! — крикнул я.
— Течь! — донеслось до меня, как с другой планеты. — В трюме! М-мать!
— Затыкайте! — заревел я. — Заделывайте!
Колька исчез. Вода мешалась на мне с таким же солёным, но холодным потом. Если подались доски, то — всё… Неужели где-то что-то не проверили?.. Всё, всё, всё… Я ждал удара, разворота корпуса… после чего от нас или останутся щепки, или мы пойдём на дно.
Это был даже не страх. Страх — когда видишь опасность, контролируешь её и можешь избегнуть, ищешь и находишь выход. А сейчас — что я мог контролировать, как избежать?
Мы прошли через волну.
— Успеют залатать! — крикнул Сергей. — Смотри, Ясо держится!
Действительно, грек, распластавшись на бушприте, махал нам рукой. Я успел различить на его лице улыбку — и корабль вновь ухнул вниз…

* * *

— Терпи, Олег, — сказала Танюшка. Огонь свечи мотало вместе с ней, а мне казалось, что я сижу нормально, всё остальное же пляшет бесконечную дикую сарабанду.
Я положил руки на стол, и Танюшка, сжав зубы, словно ей тоже было больно, плеснула на них морской водой из котелка. Прямо на кровоточащие лохмотья «живой» кожи и открытые раны.
Это была не боль. Я не знаю, что это было, потому что я просто потерял сознание. Милосердно. Сразу же, до того, как мозг успел осознать ощущения…
…А вот пришёл я в себя от боли. Танюшка обрезала своим коротким ножом самые торчащие куски кожи, бросая их на пол. Я смотрел на это и держал руки плотно прижатыми к столу.
— Больно? — в глазах у Таньки стояли слёзы.
— Тань, давай, давай, — спокойно сказал я. У Сергея терпения не хватило — или Ленка оказалась не такой ловкой, я слышал, как он ругается. — Делай. А я буду рассказывать тебе, какие у тебя красивые глаза… только немного заплаканные… это почему?
— Да ну тебя, ты бы хоть на левую свою крагу надел! — Танька достала самодельные бинты. — Сейчас ещё срезать буду…
— Как там Олег? — тоскливо спросила в пространство Ленка Власенкова. — Пойду выгляну…
— Сиди, — приказал я.
— Одним глазком! — жалобно попросила Ленка. Я ничего не стал повторять, и она осталась сидеть.
Боль стала нестерпимой, жгучей — я почти воочию увидел языки пламени, лижущие мои ладони. Как тогда, зимой, когда меня пытали негры… очень больно.
— И попка у тебя очень красивая, — зло сказал я, почти выключаясь. И не выдержал: — Ну больно же, Танюшка, очень больно!
— Радица! — не выдержала Танька. Спокойная, замкнутая сербиянка подошла и, присев на её место, занялась моими руками. А Танюшка присела рядом со мной и запечатала мне рот поцелуем. Потом снова и снова, горячо шепча: — Потерпи, миленький… чуть-чуть потерпи… вот так, вот так… поцелуй меня тоже…
Губы у неё были горячие и солёные от слёз.
Каюту швыряло и кидало, как обувную картонку, которую пинают ногами развеселившиеся мальчишки.

В небе полная луна,
Красоты она полна
И висит над головой,
Свет бросая пред собой.
Чтоб подольше не проснуться,
Сбросив груз дневных оков,
Нужно просто улыбнуться,
Взять две пары башмаков,
В путь отправиться далёкий
Вдаль на самом солнцепёке
Белой призрачной луны.
…Сочных красок сны полны,
В них волшебные слова,
В них надежды и огни,
Лунных сказок острова.
Не проснёшься, хоть щипни…

Саша Плетнёв

* * *

Нас мотало больше шести суток, слившихся в сплошную череду часовых вахт — больше выстоять было нельзя — и трёхчасовых перерывов-отдыхов, во время которых, в каютной сырой болтанке, уснуть помогала только невероятная усталость. Мы даже не понимали, куда нас несёт, да и не очень пытались это понять. Если у кого-то и была морская болезнь, то заметить её было просто невозможно.
На свои руки я, если честно, старался смотреть пореже. Танька перебинтовывала мне их после каждой вахты — и каждый раз плакала. Я как-то взглянул — и тоже едва не заплакал… От постоянной влажной жары в тех местах, где кожаная одежда тёрла тело, обнажилось живое мясо. Ходить нагишом тоже было нельзя — от ударов морской воды кожа немела, начинался страшный озноб, а снасти полосовали незащищённое тело с совершенно зверской силой.
Утром седьмых суток тайфун выключился. Мы болтались посреди океанской глади, дул ровный, хотя и несильный ветер с востока, а впереди — на самом горизонте — маячила полоска земли. Следом выключилась и моя команда, а я, мысленно завывая от злости и тоски, повесился всем телом на основание бушприта и, то и дело промывая себе глаза морской водой, чтобы не уснуть (жгло дико), начал таращиться вперёд.
Князь добровольно стоял вахту за всех.
А как иначе-то?
Впрочем, предел сил имеется у любого человека. Часа через полтора все промывания перестали помогать, и я поймал себя на том, что сплю с открытыми глазами — смотрю вперёд, а мозг выключен, ничего не фиксирует. И требуется усилие, чтобы осознать волну, солнце или берег в отдалении.
— Олег, — я замедленно оглянулся. Возле меня стоял, протирая кулаками глаза, Ромка. — Олег, ложись спать, я постою. Я уже выспался.
Он врал. Не выспался, конечно. Но «заспал» усталость, это правда. И всё-таки я медлил. Ромка расценил это по-своему:
— Не доверяешь? — тихо спросил он. Даже без обиды, скорей тоскливо.
Несколько секунд я смотрел на него и думал, что за то время, пока он у нас, Ромка ни с кем так и не сошёлся, хотя и пожаловаться на него не мог никто. Я сознательно гонял его по самым разным работам, какие только мог изобрести. Мальчишка вкалывал безропотно. Но своим его так и не признали.
— Дурак ты, — устало сказал я. И решился: — Слушай, Ром, я отключаюсь. Ва-а-ще. Если что — ты меня буди.
— Конечно! — он просиял. — Ты ложись, всё будет нормально, я чесслово не усну!
Я его уже не слушал. Спустившись под лестницу с носовой надстройки, я, испытывая физический кайф, растянулся на тёплых досках, которые почти не качало, последним усилием принял максимально удобную позу и, испытав короткий прилив невероятнейшего наслаждения, уснул…
…Когда я открыл глаза, то первое, что я ощутил — полный отдых. Именно так. У меня ныли руки, а раньше я этой боли вообще не замечал за чувством общей разбитости. А всё остальное было отлично — голова ясная, тело совершенно послушное, настроение хорошее. Я потянулся и посмотрел вверх. В просветы между ступеньками лестницы заглядывали огромные звёзды, но как-то странно, и я понял, что стоит парус. Тихо бурчала за бортом вода. Слышались разговоры, шаги и смех по всему коггу, потом я услышал, как несколько голосов где-то на корме распевают a capella:

— Человека трясло, ломало —
Всё ему, человеку, мало!
Подавай ему плод запретный —
Очень любит он плод запретный!..

— и голос Танюшки взвился к звёздному небу:

— Он к нему
Простирает руки,
На губах
Ощущая сладость!
Он не может без этой муки —
Это старая его слабость!

Я с завыванием потянулся — и почти тут же сверху, с носа, свесилась взлохмаченная башка Ясо, и грек торжествующе завопил:
— Проснулся!!!
Я засмеялся, услышав, как на корабле усилилось «звуковое оформление». Так значит, они себя вели относительно тихо, просто дожидаясь, пока я проснусь! От переполнявшего меня тёплого чувства благодарности я влепил дикой силы щелбан в лоб Ясо и, вскочив, выкатился из-под лестницы кувырком через плечо.
— Ну как? — бросил я глядевшему на меня Сергею. Тот улыбнулся:
— Да всё отлично. Идём прямиком к Пацифиде!
— Чёрт побери! — я взлетел на нос. — Так эта земля — Пацифида?!
— По уверениям Джерри — да, — подтвердил Сергей, — и, во всяком случае, для острова она слишком огромна — во весь горизонт!
— Второй раз ураган оказывает нам такую услугу, — заметил Басс, поднимаясь сюда же. — В прошлый раз нас одним махом донесло до Америки…
— Ну й що гэто нам дало? — ответил я фразой из анекдота. И спохватился: — А почему никто не спит?
— А потому, что все выспались, — пояснил Сергей. Я почесал нос:
— Вообще-то я есть хочу. Ле-ен?..
— И тут же «Ле-ен?..» И сразу все меня зовут… — в каком-то песенном ритме отозвалась она из района кухни под нашими ногами, и Сергей, хихикнув, проскандировал «припев»:
— Бу-ра-ти-но-о!..
Однако, уже через минуту я, сидя у основания бушприта со скрещенными ногами, поглощал жареную рыбу. Последние шесть дней горячего у нас не было, а мокрый сухпаёк ужасно надоел. Кстати, надо будет перетряхнуть и просушить то, что осталось от наших запасов…

… — Кавалергарда век недолог
И потому так сладок он…

— напевал я, стоя возле борта и глядя чуть в сторону, за плечо:

— Труба трубит, откинут полог,
А где-то слышен сабель звон…
Ещё рокочет голос струнный,
Но командир уже в седле…
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле…

Течёт шампанское рекою,
И взор туманится слегка,
И всё так будто под рукою,
И всё как будто на века…
Но, как ни сладок мир подлунный —
Лежит тревога на челе…
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле…

Напрасно мирные забавы
Продлить стараетесь, смеясь…
Не раздобыть надёжной славы,
Покуда кровь не пролилась!
Крест деревянный иль чугунный
Назначен нам в грядущей мгле…
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле…

Я улыбнулся в ночную звёздную тьму и, повернувшись, встретился со встревоженным взглядом Танюшки. Тогда я снова улыбнулся уже ей.
— Тогда я спою тоже, — сказала она. И, не сводя с меня глаз, заставила всех замереть…

А напоследок я скажу…
А напоследок я скажу:
«Прощай! Любить не обязуйся!
С ума схожу — иль восхожу
К высокой степени безумства?!»
А напоследок я скажу…
А напоследок я скажу:
«Как ты любил — ты пригубил
Погибели… Не в этом дело!
Как ты любил — ты погубил,
Но… погубил так неумело!..»

… — Зачем ты это спела?! — спросил я, догнав Танюшку у кормы и схватив её за плечо.
— Зачем ты это спел?! — яростно возразила она.
Я опустил руку:
— Прости.
Она обняла меня за шею и прижалась щекой к щеке. А я в этот момент понял, что, скорей всего, уже завтра мне придётся решать, кому уходить на Пацифиду — а кому огибать её на когге.
Я не знал, что решу. Но был уверен, что не возьму с собой Танюшку. Хотя не знал я и другого — как буду жить без неё…

Если я богат, как царь морской —
Крикни только мне: «Лови блесну!»
Мир подводный и надводный свой
Не задумываясь, выплесну…
Дом хрустальный на горе для неё,
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…
Рудники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пёс, один
И в дому моём — шаром кати,
Ведь поможешь ты мне, господи,
Не позволишь жизнь скомкати!
Дом хрустальный на горе для неё,
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…
Рудники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!

Не сравнил бы я другую с тобой —
Хоть казни меня, расстреливай!
Посмотри, как я любуюсь тобой —
Как Мадонною рафаэлевой!
Дом хрустальный на горе для неё,
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…
Рудники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!

Владимир Высоцкий

* * *

Йенс. Ромка. Видов. Ясо. Колька. Раде. Игорь. Олег. Димка.
И я.
Эти идут. Десять человек.
Девчонки плывут на когге. С ними Сергей, Юджин, Джерри и Анри.
Я обхватил голову, подёргал волосы. Вздохнул, чертыхнулся. Мне было не по себе — не хотелось выходить на палубу и объявлять решение, потому что я предвидел волну народного возмущения. Отодвигая этот момент, я придвинул контурную карту Пацифиды.
Контингент был почти круглым — конечно, берега искромсаны, но в целом похоже на круг, почти не заполненный обозначениями. И этот круг пересекал решительный штрих нашего будущего похода.
Я отпихнул карту и, встав, так же решительно вышел наружу…
…Берег был метрах в трёхстах от правого борта. Солнце ещё только встало, его лучи падали прямо на древесную стену, и она казалась непроницаемой, сплетённой из сочной зелени. У корней деревьев клубился туман, стекая в океан густыми струями. До корабля доносились свист, шорох и потрескиванье, уханье и завыванье.
Все наши стеснились у борта, но, услышав мои шаги, обернулись. На мне скрестились взгляды множества глаз, и я, чтобы не продлевать этого ожидания ни им, ни себе, заговорил:
— Мы добрались до Пацифиды. Те, кто пойдёт на когге, обогнут материк с юга и будут ждать нас у устья большой реки, которую Лотар называл Гьёлль. Остальные пойдут напрямик. Скоро сентябрь. По моим прикидкам, к началу лета следующего года они выйдут туда же, и «Большой Секрет» их подберёт. На всякий случай он подождёт до следующей осени. Если к следующему сентябрю никого не будет — когг уйдёт…
— Олег, — тихо сказал Сергей (он не сводил с меня встревоженных глаз), — хватит, это потом… Кто идёт, кто остаётся?
— Да. Конечно, — я посмотрел поверх голов, но заставил себя опустить глаза. — То, что я сейчас скажу, не обсуждается. Я так решил. Это всё… — я помедлил, набрал воздуху в лёгкие. — Я говорю имена тех, кто идёт со мной.
Лицо Таньки окаменело. Я заставил себя не вздрагивать.
— Йенс.
Лицо немца осталось непроницаемым, только в глазах что-то дрогнуло, как рвущаяся паутинка… Страх? Нет. Я вспомнил, что он последнее время часто разговаривает с Радицей, и сербиянка, окаменевшая после гибели Бориса, вроде бы оттаивает возле немца…
— Ромка.
Роман откровенно просиял. Наверное, он так же просиял бы, объяви я, что он в качестве разведчика должен первым отправиться в ад.
— Видов.
Серб кивнул, как кивает человек, услышавший то, в чём не сомневался и, отвернувшись к борту, лёг на него скрещенными руками и грудью.
— Ясо.
Грек вскинулся и, не сдерживаясь, закусил губу. Я уловил, уже отворачиваясь, как он посмотрел на Клео, и понял, что Ясо не хочет с нею расставаться. Они были хорошей, счастливой и очень подходящей парой…
— Колька.
— А как же, — спокойно отозвался он, поддёргивая на плече автомат и крепче прижав к себе умоляюще глядящую Лидку.
— Раде.
— Спасибо, — искренне сказал македонец. Зорка перекрестилась, но глядела на своего парня с гордостью.
— Игорь, — равнодушно отозвался Басс, ободряюще кивая Ингрид. И сразу отошёл с ней куда-то к мачте.
— Олег.
Крыгин никак не подал виду, что услышал, но до меня донеслось, как он чуть позже шепнул Ленке: «Поможешь собраться.»
— Димка.
— Да, хорошо, — кивнул тот, закладывая большие пальцы рук за пояс.
— Всё. Остальные плывут, — сказал я. И ушёл в каюту.

* * *

Самое странное, что «бури» не было. Я сидел в каюте и ждал её, а ничего не было, и до меня дошло, что там, снаружи, все уже просто собираются. Наверное, «вступительное слово» получилось у меня внушительным.
Но ко мне не пришли ни Танюшка, ни Сергей. И это почти пугало. И, чтобы избавиться от страха, я пошёл делать дела…
…Ясо на моё предложение остаться замотал головой и, не став ничего слушать, убежал от меня. Йенс выслушал. Хмыкнул. Посмотрел на небо. И спросил:
— Ты знаешь, что такое Гьёлль?
— Знаю, — вздохнул я. — Я читал книжку про богов Асгарда в детском переложении. Река в царстве мёртвых, вода которой несёт ножи…
Йенс кивнул и ушёл…
…Как-то так получилось, что уже через час собирать стало нечего, все, кто должен был плыть, собрались у спущенного в лодку, которую уже давно опустили на воду, трапа.
И стало ясно, что пора отправляться.
Танюшка принесла мой вещмешок, бросила к моим ногам, посмотрела вокруг… и, как и большинство девчонок, повисла у меня на шее. Её губы уткнулись мне в ухо.
— Ты не смеешь не вернуться, слышишь? — ровным голосом сказала она.
— Я вернусь, — так же ровно ответил я. И не стал ничего объяснять, просить прощенья, вообще что-то говорить. Вместо этого я поцеловал её — в губы, в глаза, в губы… и, отстранившись, надел ей на руку свои часы… и снова поцеловал в губы, в губы, в губы, в губы…
— Всё, иди, — она оторвалась от меня и со стоном отвернулась.
Я сделал два шага — и наткнулся на Сергея. Около трапа была сумятица, и он показал глазами, что надо отойти. Мы отошли за мачту — и я получил удар в грудь, бросивший меня на неё: Сергей стоял напротив меня с поднятыми кулаками, весь ходя ходуном.
Я перевёл дыхание и, улыбнувшись, встал прямо. Сергей размахнулся… и не ударил. Его рука упала.
— Как ты мог?.. — с мукой спросил он. — Ну как же так?.. Мы же… мы с тобой…
— Сергей, — прервал я его, — представь себе: мы выходим — а корабля нет. В прошлый раз я был уверен, что Вадим и Джек его доведут и сохранят… его и всех на нём. А сейчас?.. Йенс?.. Но ведь ты сам сказал — мы с тобой. Мы не с ним, Сергей. Значит — только ты.
— А если я доведу когг — а вас не будет? — он оскалился в отчаянье. — Ни через девять месяцев, ни через год?!
— Тогда тем более, — тихо сказал я. — Тогда ты и только ты сможешь сделать так, чтобы все жили и дальше… И об этом, Сергей. Плыви, куда захочешь. Но не на Скалу. Скала пуста.
Он не удивился моим словам. Позднее он, наверное, спохватится, подумает: откуда я мог это знать? Не мог же я объяснить своё давнее видение — пустая Скала и драккары Лаури, лежащие на песке в портовой пещере… Но сейчас Сергей не обратил внимания на мои слова — он стиснул мои плечи и твёрдо сказал:
— Я приду к Гьёллю. И ты придёшь.
— Конечно, — кивнул я. — Мне пора…
…Пока Анри и Джерри гребли, везя нас к небольшому пляжику, я ни разу не оглянулся. Я не позволил себе оглянуться и потом, когда мы вошли под сплошной полог, в сумрак и туман лесов Пацифиды.

Струйкой дым понесло. Тишина.
Запечалилась в небе луна.
Ну и пусть — мне печаль не страшна.
Главное — что есть ты у меня.

А ты — там, там, там,
Где черёмуха растёт,
И рябина тонким прутиком песок метёт…
А ты там, где весна,
А я здесь, где зима…
Главное — что есть ты
у меня!

Вновь поход. И опять мы идём.
Ловим воздух, как лошади, ртом.
Ну и пусть впереди западня.
Главное — что есть ты у меня.

Фотокарточку нежно храню.
Ты смеёшься на ней. Я — кричу:
«Я вернусь, по-другому нельзя!
Главное, что есть ты у меня!»

А ты — там, там, там,
Где черёмуха растёт,
И рябина тонким прутиком песок метёт…
А ты там, где весна,
А я здесь, где зима…
Главное — что есть ты у меня!

Николай Расторгуев

* * *

Сколько бы я не прожил ещё на этом свете — умри я завтра, умри через год, десять лет или судьба (ха-ха!) отпустит мне век Хаахти или хоть Джека с Нэдом — так вот, сколько бы я не прожил, мне не забыть того первого дня на Пацифиде. Именно первого, хотя, честное слово, там хватало куда более насыщенных дней.
Мы шли через душный, насыщенный испарениями сумрак. Уже через сотню шагов ветерок с берега океана перестал долетать до нас. Казалось, что мы погрузились на дно невероятного океана. Глубокий свет зеленоватого оттенка полосами лежал в бархатной полутьме, и лишь кое-где пробивались вниз чистые солнечные лучи. Если поднимаешь голову — взгляд натыкался на всё новые и новые ярусы листвы, уходившие вверх фантастическими террасами, переплетёнными сетью лиан. Тут и там цвели прямо на стволах деревьев неизвестных пород крупные, сочные, даже страшные какие-то цветы.
Но внизу, там, где мы шли, было неожиданно довольно просторно — не так, как я представлял себе джунгли по книжкам, где каждый шаг прорубают мачете. Подлеска, травы, не было совсем. Земля мягко пружинила, выпуская воду — это чувствовалось, но не было видно, потому что плотный, как сметана, туман клубился чуть ниже колен. Он ощущался, как вещественная тёплая субстанция, вроде бы даже чуть противившаяся шагу.
Окружающий мир казался безжизненным, но десятки самых разных звуков таились и крались в листве и тумане. Духота оказалась невыносимой. Жарче всего в моей жизни мне было, когда мы шли через солончаки Дикого Запада, но там была сухая жара, а тут — постоянно действующая парилка, которых я терпеть не мог, кстати. И при мысли, что это — на ближайшие полгода, а то и больше — мне стало не по себе.
И всё-таки я был доволен. Сколько лет я шёл к этой своей мечте — и вот она сбылась, мы на Пацифиде. И, переполняемый этим чувством, я оглянулся на остальных и взмахнул рукой:
— Пошли скорей! — возбуждённо позвал я. — Ну?! Что же вы?!

* * *

Я проснулся от того, что в джунглях ухнуло и затрещало. Это вполне могла быть одна из тех чудовищных плюющих ядом тварей, с которыми мы близко свели знакомство в последнее время.
Кожа в паху и под мышками зудела. Я провёл ладонью по телу и, ощутив на бедре скользкий нарост, сквозь зубы выругался. Как ни старайся, а всё равно добираются. Внутренне вздрагивая от омерзения, я завозился, нашаривая кисет с мокрой солью, ощупью посыпал нарост. Подождал с полминуты, тронул — пальцы попали в кровь, но пиявки уже не было. Тварь… Помнится, когда я первый раз нашёл на себе такую, я даже не заорал — завизжал. Круче был эффект только от пауков величиной с суповую тарелку (без лап!), от которых я при первом знакомстве бросился бежать…
…Нашарив штаны, я влез в них, а потом и в сапоги, не выбираясь из гамака. Одежда, сделанная из кожи, стала нашим уязвимым местом — она осклизала, плесневела и воняла. Но хорошо защищала от большинства неприятностей, так что приходилось мириться…
Лёгкие с натугой прокачивали воздух с влажностью больше ста процентов. Ночью было не менее душно, чем днём. И я ощущал, что скоро мне так и так заступать часовым.
Вокруг в гамаках спали ещё семь мальчишек. Шумно спали. Кто-то тянул воздух открытым ртом, кто-то стонал, кто-то храпел, кто-то чесался изо всех сил. Мелкая мошкара, слабо фосфоресцируя, вилась над лагерем. Стояла угрожающая тишина, лишь кто-то скрипел в джунглях. Потом снова послышались уханье и треск…
…За пять месяцев странствий по джунглям мы не видели ни негров, ни белых, ни каких-либо следов их пребывания здесь. Но путешествие было тяжёлым чисто по природным причинам.
На нас ополчились сырость, духота и бездорожье. Какая-то мерзейшая плесень зелёного цвета возникала на теле. Кожа между пальцами ног трескалась и кровоточила, а кое-где — отслаивалась лоскутами. Оказалось неожиданно плохо с водой — мы как-то пару раз налетели на роднички, хлебнув из которых, по нескольку суток мучились поносом. С продуктами тоже было не слишком. Джунгли кишели жизнью, но эта жизнь была либо совершено неуловимой, либо смертельно опасной — ядовитые огромные слизни, чудовищные водяные змеи, крокодилы, гигантские паучищи, существа вроде носорогов, протаптывавшие в джунглях бетонно-твёрдые тропы и мгновенно впадавшие в ярость, чёрт-те-что ещё… Туманный, душный мир таил в себе настоящий заповедник невероятной нечисти, словно вышедшей из ночных кошмаров или белогорячечного бреда.
За эти месяцы мы не видели солнца и чистого неба ни разу. Разжечь огонь вечером тоже было нелегко, да и вообще не всегда удавалось. Я время от времени начинал опасаться, что кто-то сорвётся со вполне естественным вопросом: «На кой чёрт ты нас сюда затащил, Олег?!»
Если бы я знал…
…Видов торчал за толстенным деревом, прислушиваясь к темноте. Поведя плечом, он дал мне понять, что ощущает моё приближение.
— Что там? — тихо спросил я.
— Вроде ничего, — так же шёпотом отозвался серб. — Они далеко, если это вообще они… Ты чего встал?
— Всё равно менять пора… Где Димка?
— На другой стороне…
— Иди, поднимай Раде. Потом можете с Димкой идти спать.
Он бесшумно канул в полосатый мрак.
Я провёл ладонью по кобуре. У меня оставалось одиннадцать патрон к «нагану», у Кольки — восемь последних к автомату. За это время мы не стреляли ни разу. Но меня не оставляло ощущение, что эти патроны нам ещё понадобятся.
Меня беспокоило одно. За все пять месяцев с нами не произошло ничего такого . Как ни крути — ничего, что могло бы оказаться «выходящим за рамки». А я ведь помнил рассказы о Пацифиде.
И я пошёл сюда за этим . Вот и ответ на незаданный вопрос, зачем я «их» сюда затащил.
Но пока ничего нет. И это меня беспокоило.

Если где-то нет кого-то —
Значит, кто-то где-то есть…

* * *

Мы вышли к речке около десяти утра. Последние полчаса были очень тяжёлыми — лианы словно бы сговорились нас не пропускать. Да и сама река не слишком радовала — над ней всё тем же пологом смыкались ветви деревьев, ровная, казавшаяся неподвижной, вода отливала воронёной сталью.
— Сонной, зловонной реки Лимпопо… — пробормотал Ромка.
— А? — не понял Йенс, пробовавший воду веткой.
— Это у Киплинга, — пояснил Ромка. Нам было так тяжело, что его перестали чуждаться уже в конце второй недели, но он по-прежнему был стеснительно-зажатым и редко что-то говорил сверх деловых бесед. — Про Слонёнка… «Откуда у слона хобот?»…
— А, — безразлично отозвался Йенс и сказал мне: — А река-то течёт на запад, или мой «компас» отказал… Чувствуешь? — я кивнул. Река в самом деле текла на запад, я это ощущал тоже. — Если это и не один из притоков Гьёлля, то почему бы нам хоть немного не сплавиться?
— На чём? — хмуро спросил Ясо. — Здешние деревяшки тонут, как железо.
— Сын мой, — Йенс бросил ветку в воду (она и правда утонула), — вон там, у излучины, я вижу бамбук. Мы свяжем плот лианами и устроим себе хотя бы сутки курорта.
— А если повезёт — то и больше, — Олегу идея Йенса явно понравилась. — Пошли строить плот!..
…Сухие (относительно) бамбуковые палки — а точнее, стволы толщиной в ногу — отлично держались на воде, да и вязать из них плот было легче, чем из деревьев средней полосы, а уж с ними-то у нас опыт был. Короче говоря, ближе к часу дня мы уже сплавлялись по течению, временами отпихиваясь шестами от довольно близкого — метра три, не больше — дна. Настроение поднялось. Перспективы заиграли в несколько цветов радуги. Даже воздух тут вроде бы был посвежей. Мы разулись, потом сбросили и одежду — кусачая гнусь тут почти не попадалась, а залётных одиночек можно было просто бить, как европейских комаров. Зашёл разговор о девчонках, но, когда у всех повставало уже совершенно откровенно, я объявил мораторий на воспоминания.
— Ты бы хоть онанизм декретом разрешил, — тоскливо сказал Игорь. Ясо, сидевший на носу, оглянулся через плечо:
— Лично мне официального разрешения не требуется.
— О-о-о! — протянул Раде с ироничным уважением. — А я вот читал, что у древних греков гомосексуализм был в порядке вещей… Ты как, Ясо?
— Пошёл ты.
— Ясно. Надо бы поосторожней.
— Давайте природой любоваться, — предложил Димка, вытягиваясь на животе.

* * *

— Олег, проснись!
— Уди.
— Олег, проснись, я говорю!
— Уди н'х.
— Да Олег же!
— Н'х!!!
Меня беспощадно затрясли, и я, открыв глаза, сел, зло глядя на встревоженное лицо Игоря. Все спали, только Ромка с шестом торчал на корме и смотрел куда-то вперёд с неослабным вниманием.
— Чё надо? — свирепо спросил я. Я в самом деле разозлился — уж больно хорошо спал. Очевидно, организм отпустил тормоза, подсознательно определив плот на реке как очень безопасное место.
— Смотри, — Игорь, повернувшись всем телом, указал — даже скорей ткнул — вперёд.
Я встал на колено и заморгал глазами. Мы подплывали к плоскому каменному зданию, сложенному из больших шероховатых плит, как захоронения в Англии. Было не очень понятно, каковы его настоящие размеры — по стенам вползали всё те же лианы, верх тоже закрывала зелень. Только вход и прилегающие к нему блоки оставались почти свободными.
— Крепость? — вырвалось у меня. — Нет… Игорь, давай, буди всех… Ром, пихайся к берегу, посмотрим, что это такое! — я уже влезал в штаны. На плоту завозились, пытаясь выяснить, что происходит в окружающем мире — разморило, как оказалось, всех.
— Эй, тут мелко! — Ясо соскочил в воду с носа плота — там было до середины его сапог. — И, похоже, тут было причал — вон, видно доски!
В самом деле — чуть в стороне под тёмной водой различались остатки настила. Пока я их рассматривал, кое-кто уже добрался до непонятного здания и заглядывал внутрь.
— Полезай.
— Ага, а ты чего?
— Темно…
— Факел, может, сделать?
— А вдруг там какая тварь?
— А там вон, дальше, там свет…
— Дайте-ка я, — решился Колька и — с автоматом наперевес — полез в проём входа. Поскользнулся и с матерком съехал вниз. — Ой, бля!
— Ты что, ушибся? — спросил Димка.
— Да тут просто грязно, — ответил Колька. — Я пошёл дальше…
— Погоди! — окликнул я. — Иду!
— Ну как же без тебя, — с иронией заметил Йенс, подавая мне руку. — Сползай…
…Очевидно, каменное здание постепенно уходило в болотистый берег. Под ногами шлёпала грязь. Но впереди и в самом деле проникали внутрь рассеянные потоки зеленоватого света из широких окон, заплетённых лианами. Постояв, мы привыкали к темноте, она уже не казалась полной, хотя следом уже сползали, закрывая свет от входа, остальные любопытствующие.
Когда-то тут жили. В грязи лежали остатки «пирамиды» для оружия и снаряжения, а подальше видны были остатки стола и нескольких топчанов. Дерево разбухло и ползло под пальцами, как мыло. На каменных стенах сохранились следы деревянной обивки из планок. А на них, в свою очередь, ещё различались лохмотья, в которых я с удивлением узнал когда-то висевшие на стенах рисунки, плакаты и прочее. Что там было на них изображено — непонятно, однако не вызывало сомнений: когда-то тут жили, и жили постоянно.
— Смотри! — изумлённо сказал Колька, касаясь пальцами стены. Там сохранились остатки более плотной бумаги — старая фотография на толстом картоне: — Это же…
— Чёрт побери, это ваш Сталин! — вырвалось у Йенса. — Честное слово!
Да, с фотографии на нас смотрел мудрым и весёлым взглядом «отец народов» — слегка расплывшийся, но ещё вполне узнаваемый. Пока я переваривал увиденное, Игорь тронул меня за плечо:
— А вот тут посмотри, Олег…
В углу лежали ящики — много, тоже наполовину утонувшие в грязи — а на них доска, очевидно, упавшая со стены, в ней торчали ржавые остатки гвоздей-самоковок. На доске сохранились разводы, когда-то бывшие буквами, но ещё вполне читаемые и сейчас.
— «Полевой… лагерь… — прочитал я, — 2-й Кругосветной Сталинской пионерской… экс… а, экспедиции!.. 1934 год». Ничего себе…
В ящиках, крышки которых распадались в руках, лежали когда-то продукты, но это угадывалось только по запаху гниющей органики. Точнее — пере-перегнившей.
— Вторая Кругосветная Сталинская пионерская… — повторил я. — Ну, давали парни.
— Если они и погибли, то не здесь, — всё ещё озираясь, сказал Йенс. — Но запасов не забрали, значит, что-то случилось…
— Да что случилось, что случилось, — проворчал Олег, — убили. Или негры, или ещё кто…
Он, кажется, собирался и дальше развивать эту тему, но внутрь соскочил Ромка.
— Олег! — крикнул он. — Посмотри, что там! Это… Это что-то!
— Что — «что-то»? — я, подтянувшись в прыжке за каменную притолоку, выдернул себя наружу. Ромка заторопился к зарослям чуть подальше, то и дело оглядываясь, его глаза горели. — Ну… блин!!!
— Смотри, вот, он большой! — Ромка рывком сорвал остатки покрывала из лиан, и я увидел остальную часть корабля, от которого до этого видел только корму, на которую и наткнулся Ромка.
Это был драккар. Он лежал с креном на правый борт в заводи, которая высохла и превратилась в болото грязи. Борт драккара был проломлен, палуба осклизла и заплесневела, торчали вёсла. Но всё это я отметил мельком. Мой взгляд приковало носовое украшение.
Любой из наших узнал бы его. Любой, кроме Ромки. Его с нами не было, когда мы последний раз видели этот корабль.
— Олег, ты чего? — тихо спросил Ромка. Я посмотрел на него и, кажется, испугал своим взглядом. — Ты чего, Олег? — он даже чуть отшагнул.
— Я знаю этот драккар, — сказал я. Но больше ничего объяснить не успел. Подошедший первым из остальных Видов тихо сказал:
— Драккар Игоря.
Да. Это был тот драккар, на котором когда-то плавал Саня… а потом уплыл в никуда Игорь Летягин по прозвищу Сморч.

Для того дорога и дана,
Чтоб душа в тревоге не дремала.
Человеку важно знать немало,
Оттого дорога и длинна.
Человеку важно знать свой дом —
Весь свой дом, а не один свой угол.
Этот дом замусорен и крут,
Чердаки в нём крыты белым льдом.

Закон дороги простой:
Шагай вперёд не спеша.
И пусть — верста за верстой —
Внемлет дороге твоя человечья душа.

Человеку важно знать людей,
Чтоб от них хорошего набраться.
Чтоб средь всех идей идею братства
Ненароком он не проглядел.
А ещё полезно знать, что он —
Не песчинка на бархане века.
Человек не меньше Человека,
В этой теме важен верный тон.

Иногда в дороге нам темно,
Иногда она непроходима.
Но идти по ней необходимо,
Ничего иного не дано…

Дмитрий Сухарев

* * *

Если экспедиционный лагерь был оставлен, в общем-то, в порядке, то драккар носил явственные следы боя. Очевидно, Сморч поставил своё судно в заводи на ночёвку, и его отсекли тут — за кормой драккара мы обнаружили остатки перегородившего выход бревна, с тех пор сгнившего. Какое-то время они держались, используя драккар, как крепость. Потом…
Мы нашли изъеденное ржавчиной оружие. И скелеты в остатках одежды. Наверное, их было больше, но погибшие не на драккаре давно стали частью земли, ила, волы… Определить, когда всё это произошло, было невозможно.
— Он прошёл сюда по реке, значит — есть выход в океан, — сказал Йенс, но я не слушал его.
На носу, перед самыми первыми скамьями, лежал скелет с гизармой поперёк груд. Лезвие съела ржа, мох вырос на костях и остатках одежды. Скелеты одинаковы. Но не узнать гизарму я не мог.
Несколько секунд — очень долгих секунд — я глядел в чёрную глубину глазниц черепа. Одна глазница была повреждена, кость возле неё треснула и разошлась. Именно сюда пришёлся смертельный удар.
Казалось, что эта глазница сощурена.
Желудок у меня подпрыгнул к горлу. С трудом удерживая его содержимое, я отвернулся и пошёл к борту, чтобы не видеть останков.
Но я знал, что не забуду увиденного.
Не смогу забыть, хотя очень постараюсь.
Изо всех сил постараюсь.
— Игорь? — спросил Олег, на которого я наткнулся, как слепой. Я кивнул. — Вот так… Значит, негры тут всё-таки есть.
Я соскочил в грязь. И застыл, скорчившись и чувствуя, что холодный пот струится между лопаток.
До нашего слуха донеслись ритмичные размеренные удары. Глухие, но громкие и мощные, они неслись откуда-то из разом притихших джунглей, пульсируя меж древесных стен по берегам реки, как кровь в обнажённой артерии.
Бум-бум-бум-бум-бум-бум.
Барабаны.
Барабаны в джунглях.
Барабаны, за которыми нельзя ходить.

* * *

— Ты хочешь себя убить с упорством, достойным лучшего применения! — прихлопнув москита, Олег треснул себя по шее с такой силой, что едва не упал в воду.
— Слушай, тёзка, — спокойно ответил я, — сказать тебе, за каким чёртом я вообще сюда попёрся? Кормить москитов и облезать от местного лишая? Нич-чего подобного. Меня лично интересуют здешние тайны.
— В их числе — барабанный бой? — уточнил Олег. Я кивнул:
— В их числе — и в первую очередь! — барабанный бой.
— Я пас, — поднял руки Олег и вдруг рассмеялся. — В конце концов, если даже мы погибнем, то… — он помедлил, подыскивая слова, и тогда вместо него закончил Йенс:
— … то мы же всё равно погибнем, так о чём разговор?
Барабаны бухтели весь день. Стемнело, а их рокот продолжался в ночи, и временами начинало казаться, что это повторение боя наших сердец… или что наши сердца подстраиваются под бой барабанов…
Мы заночевали посреди реки, расчалив плот между вбитых в дно шестов. Собственно — «заночевали» не то слово. Было уже заполночь, и резко, а мы всё ещё обсуждали вопрос о том, что делать с этим боем. Точнее — как  делать. Наконец я сказал:
— Ладно, давайте поспим наконец, — и, подавая пример, вытянулся на бамбучинах, сунув под голову вещмешок.
— Хорошая идея, — признал Йенс. — Торопиться некуда, они, похоже, не умолкнут долго. Часовых будем ставить?
— Непременно, — зевнул я. — По часу…
— Я встану первым, — сказал Олег, усаживаясь на краю плота со скрещенными ногами…
… — Вставай, пора дежурить, — Ромка открыл глаза и несколько секунд сонно пытался сообразить, что к чему. — Проснулся? — убедившись в этом, Олег улёгся и тут же уснул.
Ромка зевнул, несколько раз плеснул себе в лицо водой из реки. Она была тёплой и пахла цвелью, но мальчишка проснулся окончательно. Он присел с краю и несколько минут вглядывался и вслушивался. Барабаны продолжали рокотать, и этот звук пугал. Он был причиной плохого сна, в котором звучал, как наяву, но Ромка уже не мог вспомнить этот сон… и был доволен, что не может.
Кто-то отчётливо сказал за спиной: «Ну и что, ну и пусть — как хочется… ладно, да…» Ромка оглянулся, понял, что это во сне. Ясо перевернулся на живот, что-то пробурчал — говорил не он. Остальные спали спокойно.
Ромка вздохнул и поморщился, слушая барабаны. Его взгляд упал на Олега Верещагина, и Ромка подумал, насколько странной и в то же время приятной оказалась их встреча. В своё время он мечтал стать его другом и ужасно жалел, что между ними — пять лет разницы. Для Олега он был восторженным болельщиком-младшеклассником, который ходит на каждую схватку… ну или сыном библиотекарши, который поглядывает, как старший мальчишка с серьёзным лицом листает толстые непонятные книги…
А сейчас — сейчас они были ровесниками! Эта мысль неожиданно насмешила Ромку. Больше того — он был на три или четыре месяца старше ! Физически…
Ромка вздохнул — коротко и печально. Нет. Ровесник — да, может быть… но не ровня . Нет. Не ровня. Они жили бок о бок, но в определённой степени были даже дальше, чем там, в Кирсанове. Здешний  Олег был воином и героем. На самом деле, не как в книжках или кино… вернее — как раз как в книжках или кино, но по правде. Иногда он казался совсем прежним — когда смеялся или дурачился с остальными, когда просто сидел и думал, когда спал… Но иногда его лицо твердело, на лбу становился виден тонкий шрам, и слова его делались несгибаемыми, отточенными и определёнными, как остриё его же палаша, а между ним и остальными отчётливо проступала прозрачная, но непробиваемая стена.
Ромка часто думал, знал ли сам Олег об этой стене. И приходил к выводу, что знал. Да, знал, и жил с этим. У него была Танюшка — для неё не существовало этой стены. Был Сергей, который умел эту стену преодолевать. Был Йенс, который не обращал на неё внимания.
Для остальных Олег был — Князь. Сколько бы искренности не было в их совместном веселье.
За последние пять месяцев Ромка наладил отношения со всеми, а Кольку, пожалуй, мог бы назвать своим другом.
Но Олег — Олег, который вытащил его из болота, дал шанс стать человеком! — был там. За стенкой. И то, что он там был для всех, не успокаивало.
Ромка снова вздохнул. Олег, словно отвечая на этот вздох, стиснул пальцами рукоять палаша, потом отпустил оружие. Ромка отвернулся и стал смотреть и слушать ночь…
…Йенс на смену проснулся сам. Ромка не уловил даже, как он оказался рядом — сидел со скрещенными ногами и прислушивался тоже.
— Тихо? — спросил он.
— Тихо, — кивнул Ромка. — А что, ты на смену?
Теперь кивнул Йенс. На плоту кто-то снова забурчал, потом тонко вскрикнул.
— Как ты думаешь, что с нами будет? — спросил Ромка. Йенс пожал плечами:
— Мы все умрём.
— А… — Ромка поперхнулся. — Нет, я понимаю, но сейчас конкретно…
— Возможно, мы умрём сегодня днём, — равнодушно ответил Йенс. — Или через несколько минут.
— Да ну тебя… — уныло сказал Ромка. Немец рассмеялся:
— Тебе что, страшно? Не бойся, незачем…
— Ты что, не боишься умирать? — удивился Ромка. Йенс пожевал бамбуковую щепочку, сплюнул в воду, пожевал снова… Ромка терпеливо ждал.
— Как сказать… — медленно произнёс немец наконец. — Я ещё не всё увидел. Хотелось бы посмотреть хоть одним глазком этот Город Света… и ещё кое-что хотелось бы сделать… Но особо бегать от смерти тоже не собираюсь. Я германец. Это обязывает.
— Это, наверное, страшно… — прошептал Ромка, поёжившись.
— Это, наверное, больно, — поправил Йенс. — Но наверняка — не так больно, как при некоторых ранениях, после которых болит неделями и хочется как раз умереть. Поскорее… Ложись-ка ты спать, римлянин.
— Почему римлянин? — удивился Ромка.
— Роман — это «римский» в переводе с латыни, — охотно пояснил Йенс и засмеялся.
— Я сейчас пойду, — пообещал Роман. — Я только ещё спросить хочу…
— Давай, — согласился Йенс.
— Олег… чего он хочет?
— Ты знал его ТАМ ? — вопросом ответил немец. Ромка вздохнул:
— Да, немного… Я и Сат… Арниса знал тоже, только не люблю про это вспоминать…
— Какой он был, Олег?
— Ну… — вопрос озадачил Ромку. — Спокойный… аккуратный… учился неплохо… фехтовать и читать любил… Он старше меня был, он меня и знал-то только потому, что я за него на фехтовании болел, а моя мама была… она школьный библиотекарь.
— Олег хочет, — начал Йенс, никак не реагируя на ответ Ромки, — чтобы о нём помнили. Помнили долго. Может быть — вечно. Но этого он уже почти добился — о нём поют песни. И будут петь долго… может быть, и вечно. Ещё он хочет того же, чего и я — посмотреть этот мир. К этой цели он тоже близок. По крайней мере — в его понимании. И наконец, он хочет залить кровью улицы того места, где в нас играют — Города Света. Вот до этого он ещё не добрался. Но, когда доберётся, я хочу быть рядом, потому что это будет самое интересное место на белом свете на тот момент… А теперь ты идёшь спать, Роман.

Я делил с вами хлеб и соль.
Вашу воду и водку пил.
Ваша гибель была моя боль.
Вашей жизнью — свою купил.
Я делил с вами всё подряд:
Ваши бури, бои, пиры…
Там, где рай и ад, я вам был, как брат —
За морями эти миры…
Я писал сказку ваших дней,
Горечь правды вкусив сперва.
Я писал о ней — но она страшней
И важней, чем мои слова.

Дж. Р.Киплинг

* * *

«Идти за барабанами» в прямом смысле слова было бы не подвигом, а глупостью. Мы сплавлялись ещё сутки. Первые шесть часов звук становился всё сильней, потом — начал удаляться, и под утро, когда рокот уже был слышен не очень хорошо, я приказал остановиться, причалить к берегу и, спрятав плот в прибрежных зарослях, высадиться и залечь в засаде неподалёку от берега.
Честно? Я не очень верил в сверхъестественное происхождение этого навязчивого звука. Нет, в этом мире имелась разная «нечисть», несомненно. Но барабанный бой у меня с этим не «монтировался», хоть убейте…
…Около трёх часов дня пошёл дождь. Это оказался настоящий тропический ливень — тёплый, пахнущий чем-то сладким и пряным, упругий и сильный, словно струи из поливочного шланга. Лес вокруг наполнился грохотом водяных струй. За прошедшие пять месяцев мы ни разу не попадали под дождь, и нынешнее светопреставление наводило на грустные мысли о сезоне дождей, разливах рек и прочем.
Струи ливня вбивали нас в раскисшую землю, делая её частью. Рокот барабанов стал не слышен совсем. Дождь стёр его…
…Пальцы Игоря коснулись моего бедра. Я чуть повернулся. Игорь указал глазами в сторону берега, и я усмехнулся.
Негры пробирались через кусты. Рысцой, неспешно, но уверенно, не меньше сорока. Они явно преследовали плот, собираясь напасть на ночёвке. Я рассматривал их и думал, что уже успел от них отвыкнуть — последний раз видел прошлым летом, во время схватки у дирижабля.
Я показал два пальца и сжал кулак. Мой жест, означавший двоих пленных, пробежал по цепочке.
— Рось!..
…Я перелетел куст, в прыжке ударив ногами в грудь негра — упал на него сверху опять же ногами, раздавливая грудную клетку. Звигзагг — сказали клинки, ятаган переломился с высоким звуком, выбрызгивая искры, негр отлетел к дереву, и моя дага наискось перерезала ему горло. Крутнувшись, я поймал и отбросил дагой брошенную в спину толлу. Хозяин её, метнувшийся ко мне с занесённым топором, получил пинок в грудь и рухнул прямо на тесак Димки. Ещё один до меня не добежал — в левом ухе у него вырос метательный нож Игоря.
Но я не особенно огорчился — передо мной вновь маячила раскрашенная маска… Негр отбил мой палаш верхним краем щита, дагу — ятаганом. Я скользнул на нижний уровень и отрубил ему ноги ниже колен. Он смешно заковылял по грязи на обрубках, поливая её кровью, потом дико завыл и рухнул на живот. Ударом ноги сверху вниз я сломал ему шею.
— Всё, не оглядывайся, Олег, — со смехом сказал Ясо, вытирая палаш о широченный лист, — остались только пленные.
— Раненые есть? — уточнил я.
— Плечо, — весело признался Колька. — Кость цела, ничего…
Кость у него и правда была цела, но левое плечо сильно разрублено ятаганом.
— Но зато я его в плен взял, — похвастался Колька, кивнув на связанного негра.
— Аж пятерых взяли! — восхитился Раде.
— Ну оно и к лучшему, — я ткнул в одного из негров. — Вот этого поставьте на ноги… — подождав, пока мой приказ выполнят, я подошёл к остальным четверым и начал их рубить. Неспешно, на кусочки, стараясь подольше сохранить им жизнь и усмехаясь в ответ на визг и хрип. Кровь с шипением и свистом брызгала в разные стороны — каплями, струйками и фонтанами. Когда я прекратил работать палашом, все четверо — без руке и ног, изрубленные — были ещё живы, и я, достав один из своих метательных ножей, начал, насвистывая, потрошить их.
А третьим заходом перерезал горло. Впрочем, двое к этому времени уже кончились.
— Думаю, вопрос ему вполне ясен? — уточнил я, обращаясь к Йенсу, который держал негра, и одновременно подставляясь под льющие с деревьев потоки, чтобы смыть кровь.
Йенс, ударяя негра локтем в позвоночник, начал задавать вопросы — отрывисто, его знаний языка хватало только на то, чтобы объясниться, а другие (и я в том числе) вообще ни слова не знали. Тот отвечал высоким от ужаса, визгливым голосом, умоляюще косясь на немца.
— Он ничего не знает о барабанах, — Йенс, сдувая с губ воду, с улыбкой посмотрел на меня. — Они их слышат, потом приходит бокор и говорит, что делать. Они живут прямо тут, на плоскогорье.
— На плоскогорье? — отрывисто переспросил я. Йенс кивнул. — Спроси его, что сказал бокор на этот раз. Что он сказал о нас?
Йенс продолжил допрос. Похоже, негр боялся отвечать, но немца он боялся ещё больше. Йенс отпихнул его, с такой силой ударил по лицу, что негра швырнуло в грязь, где он скорчился, глядя на нас расширенными, бессмысленными глазами.
— Он говорит, что бокор сказал: на реке плот с белыми, их надо убить, как убили прошлый раз тех, кто приплыл на лодке со звериной головой.
— Значит, См… Игоря убили они, — сказал Олег, доставая топор. Я перехватил его запястье, ощутив злую силу сопротивления:
— Подожди. Если мы его убьём, кто поведёт нас?.. Йенс, скажи этому выродку, что он будет жить, если проведёт нас на это плоскогорье.

* * *

Когда голубое, яркое небо резануло по глазам, я невольно отшатнулся и вскрикнул — настолько это было неожиданно. Последние три часа мы поднимались в каком-то тумане, и до меня только теперь дошло, что мы поднялись выше слоя дождевых облаков, затянувших джунгли в каком-то полукилометре от земли.
— Небо… — сказал Раде, потягиваясь. Следом выходили из джунглей остальные, и я рассмеялся, глядя на них в свете только-только поднявшегося солнца. Они тоже ржали, как кони, глядя на меня и друг на друга. В самом деле, зрелище было то ещё. Отряд леших на прогулке. Причём мокрых и истощённых леших.
— Отдохнём, а? — предложил Ромка умоляюще. — Ну хоть часок…
— До места ещё далеко? — кивнул я Йенсу на негра. Тот задал пленному несколько вопросов и повернулся ко мне:
— Говорит, что вон там — спуск, и всё, их селения в долине.
— Угу, — кивнул я, и Олег, подойдя к негру, раскроил ему череп топором. — Теперь можно отдохнуть…
… — Мы запаршивели, как помоечные щенята, — буркнул Ясо. — Чёрт побери, что с моими волосами — не видел раньше, и при солнце не видеть бы!
Я не был склонен уделять столько внимания своей внешности, как Ясо или Раде, но не мог не согласиться с ними сейчас. Хотя бы на своём примере. Обычно волосы мне подрезала Танюшка, и сейчас мокрая, спутанная грива кое-как обкромсанная клинками товарищей, могла напугать кого угодно, особенно если учесть, что на две трети от корня волосы вернули себе свой природный тёмно-русый цвет, а ближе к концам сохранили тёмно-бронзовый выгоревший оттенок. На плечах, над бёдрами, на пояснице, у колен и вокруг щиколоток — короче, везде, где кожи плотно касалась одежда или ремни — кожа слезла до крови и осклизла от грибка. Почти то же самое было под мышками, в паху и между ягодиц, а межпальцевые промежутки на руках и ногах кровоточили. И так жилистый, я ещё больше похудел, рёбра и ключицы выступили наружу, а всё остальное тело обвивали жгуты жил и мускулов.
Я почти заставил себя разложить вещи, оружие и одежду на камнях — и рухнул в траву, наслаждаясь сухим теплом. Судя по отдельным междометиям, остальные тоже вовсю ловили кайф.
Как и когда я уснул — заметить не удалось. Убитый у Тихоокеанского побережья Америки Серёжка Лукьяненко говорил, что невозможно поймать момент наступления сна… Зато всегда замечаешь, когда и как проснулся.
Солнце выползло в зенит и пекло вовсю. Раньше, уснув на таком солнышке, я проснулся бы свежесварившимся, да и сейчас суставы ломило. Рядом со мной, обхватив одной рукой коленки, сидел Ромка. Другую ладонь — слегка дрожащую — он держал над моим лицом, защищая его от солнца.
Несколько секунд я смотрел на эту ладонь. Потом — Ромка отдёрнул её — сел, опираясь на руку.
Все остальные ещё спали. Часовых не было, и я выругался про себя — на себя же. Одно-единственное вот такое «упущение» вполне способно перечеркнуть годы жизни.
— Давно так сидишь? — спросил я, ощущая блаженство уже просто от того, что в первый раз за пять месяцев просох .
— Нет, — он пожал плечами. — Тебе солнце прямо в лицо светило.
— Ромыч, — я помедлил. — Ты только не обижайся. Давай сразу всё выясним, — он не сводил с меня удивлённых глаз. — Ты что, в меня влюбился?
Глаза — хлоп-хлоп-хлоп. И не наигранно, а — первый «хлоп» удивлённо, второй «хлоп» непонимающе, третий «хлоп» обиженно. Четвёртого «хлопа» не было, но именно во время, нужное для него, я понял, что смертельно обидел мальчишку — и успел перехватить его за плечо, заставив сесть обратно; он уже вскочил почти и выдохнул:
— Пусти.
— Ладно, — я убрал руку. — Понимаешь, у нас…
— Я знаю, мне рассказывали про Сашек… ну, про Бубнёнкова и Свинкова… — ответил он. — Но я ничего такого… — он вздохнул, и я правда понял, что обидел его зря.
— Извини, — покаянно сказал я. — Просто знаешь, я столько тут разного навидался… в том числе и того, про что ты говорил…
— Я просто… — Ромка помедлил и вдруг выпалил: — Ты мне правда нравишься… ну, не то, что так, а просто… в общем, я просто хотел помочь…
— Эх, Ромыч-Ромыч… — я улыбнулся, и Ромка тоже заулыбался в ответ, а потом сказал:
— А это здорово, что нам с тобой теперь поровну лет, и мы можем… — он вновь запнулся, но закончил, — …дружить.
— Здорово, — согласился я. А про себя подумал, что Ромка быстро разочаруется, ну да ничего. Он себе и настоящих друзей теперь найдёт быстрее… А Ромка, поднявшись на ноги, вдруг вильнул бёдрами, поворачиваясь ко мне мягким местом — и, глядя через плечо, прикусил губу, поиграл бровями и спросил томно:
— Но согласись, попа у меня красивая, Олееежкааа…
Возразить было нечего. Задыхаясь от смеха, я пробормотал: «Ах ты щенок!..» — и, дотянувшись, левой ладонью влепил ему по этому «красивому», а правой рукой повалил, рванув за щиколотку. Мы принялись бороться, но, поскольку оба хохотали и от этого ослабели, то это походило на возню двух дистрофиков. В разгар веселья проснулся Раде, несколько секунд наблюдал за нами, а потом заорал гнусно и радостно:
— Оппааа-а!!! Ребята, подъём! Князя припекло, он на Ромку полез! Я второй!
— Чур кто кого сгребёт, тот того и е…т! — завопил Колька, прыгая на ещё не вполне проснувшегося Ясо. Грек отправил его в короткий, но впечатляющий полёт, поддев ногой под живот. — Злой ты. И неженственный, — пропыхтел Колька, ухнув спиной в траву и раскидав руки.
Общий хохот — за секунду до того, как возникла общая потасовка — был ему ответом.

* * *

Дождь шёл и над этой долиной, по склонам которой кучками среди росчистей лепились хижины негров. Никто из нас, в том числе и я, не видел, как живут негры, и мы, лёжа в кустарнике у нижней кромки туч, не без интереса рассматривали пейзаж.
— Нас десять, а их тут сотни, — сказал Димка. — Многовато…
— Да, всех не переловим разбегутся, — задумчиво кивнул Видов, и Димка ткнул его локтем в бок:
— Остряк…
— Меня не интересуют эти курятники, — нетерпеливо прервал их я. — Ищите тропку, по которой может ходить этот бокор!
— Кажется, я нашёл, — Йенс вытянул руку. — Смотрите, вон последняя группа хижин, дальше — голый склон, а тропинка идёт, и утоптанная… Видите?.. А вон там сворачивает за камни и в ущелье. Кому и зачем туда ходить?
— Точно, — я усмехнулся, приподнимаясь на локте. — Отлично… Ну что, наведаемся в гости к этим барабанщикам?
— Пошли, — кивнул Раде, подкидывая и ловя свой барте.
Вернее, он хотел его поймать… но почему-то промахнулся — и едва спас ногу, возле которой вонзился в землю топор.

* * *

Обходить долину по склонам было довольно сложно — склоны оказались достаточно крутыми, да ещё и заплетёнными зеленью, корни которой расшатали камни верхнего слоя. Камни эти не только срывались из-под ног — они грозили и наступившего на них утянуть следом. Утешал одно — негры тут явно не ходили.
Шёл дождь. Полосовал дождь. Долина внизу кипела, как грязевое озеро, из хижин почти никто не появлялся — и это было как раз хорошо. Плохо было, что мы падали. Лично я упал трижды. Первый раз наметившийся глобальный перелёт склон-дно долины (метров двести кубарем под углом в 45 градусов) без особой нежности и решительно прервали кусты. Второй раз я сам вцепился в камни и выполз обратно. На третий раз меня поймал в самом начале всё того же славного пути Димка — мы едва не продолжили путешествие вместе, но удержались. Сам я ловил поочерёдно: Ромку, Кольку, Игоря и ещё раз Игоря, а ни разу не сорвался только закалённый суровым балканским детством Видов. Когда я второй раз поймал Басса, то увидел, что он смеётся.
— Представляешь, — отвечал он на мой немой вопрос, — мы лезем, рискуя сломать шею… а куда и зачем? Чтобы подраться. Мы сумасшедшие, Олег, просто ё…тые, ты это понимаешь?!
— И это наполняет моё израненное сердце гордостью, — сообщил я. — Лезь давай.
Короче говоря, до тропинки, на которую указал Йенс, мы добрались только к вечеру, злые, со сбитыми коленками, локтями и пальцами — кому как повезло. Если бы негры — в любом количестве — попались бы нам в этот момент, мы бы сделали из них блин просто со злости. Лично у меня от подмёток сапог остались одни лохмотья, и я, плюнув, разулся и подвязал сапоги к вещмешку — починю, как освобожусь… Широкие кожаные клёши, удобные, если снимать-надевать, на шаге хлестали по ногам с мокрым звуком. Это страшно раздражало почему-то.
— Ждём до утра? — шепнул Олег, останавливаясь рядом со мной. Я на несколько секунд задумался, потом помотал головой:
— Нет. Долго уже идём, они там могут забеспокоиться, куда группа захвата делась. В гости, так сейчас.
— Ну что ж, — Олег положил свою длинную шпагу на плечо. — Знаешь, о чём я жалею? Что тут я не могу рисовать. Придётся потом по памяти, когда воссоединюсь со своим альбомом.
— И с Ленкой, — я толкнул его локтем, — а?
— И с Ленкой, — согласился Олег. — А тебе не хочется к Танюшке?
— Хочется, — согласился я, — почти против воли вспоминая Танюшку — её лицо мелькнуло в памяти на миг, а потом вспоминалось только тело. Я, конечно, не стал развивать эту тему, но Олег, наматывая на палец свою левую косу, вдруг сказал:
— Мне, Олег, когда мы там, в траве, дрыхли, сон приснился. Странный, правда. Как будто мы с Ленкой оказались в лесу. Мы ехали верхом, и одеты были, как обычно… как там  одевались. А потом выехали к дому… такой, посреди леса, с огородом, садом, большой. Мы вошли внутрь, а там чего только не было, а главное — представляешь?! — документы на нас с Ленкой, и куча денег, разных, даже золотые монеты… Потом пришёл араб. Прямо как ты рассказывал. Он сказал, что всё это наше. Что это ферма где-то в брянских лесах, что наступил 94-й год… Помню, что мы с Ленкой отказались, потому что вас никого не было, а он сказал — это только для нас, потому что только мы заслужили… Странный сон, правда?
— Да. Странный, — хрипло сказал я, натягивая на левую руку крагу и не глядя Олегу в глаза. — Пошли?..
…У нас не было другого выхода, кроме как подниматься по тропинке — иного пути не существовало, а по этой тропке валом катилась грязная вода. Мы были видны отовсюду — из долины и от пещеры — и оставалось надеяться, что ночная темнота не позволит нас разглядеть, а дождь остудит пыл тех, кому приспичит гулять снаружи. Если кто-то появится наверху и увидит нас, то вполне может в одиночку закидать камнями.
За каким чёртом я это делаю?! За каким чёртом все это делают?! Ноги скользили по камням, и, если бы я не ходил до фига босиком, то от моих подошв остались бы только кровавые лохмотья. Так или иначе, но мы добрались до площадки над тропой. Все. И без особого ущерба.
Йенс был прав. Сразу за этой площадкой был поворот тропинки, уходившей точно в жерло пещеры, похожей на вход в церковь — мне почему-то вспомнилась Казачья Церковь на черноморском побережье. Но если там были спокойствие и величавость, то здесь из отверстия веяло холодным мраком.
— Дер Энтритт цу Хэлль, — тихо сказал Йенс. И я понял: «Ворота в ад.» Да, было похоже. Если на свете есть ад, то вход в него выглядел бы примерно так.
— Знаешь. — задумчиво сказал Димка, — там, где я жил… живу, короче… есть две деревни. Представьте: стоит дорожный указатель. И написано — две стрелки с надписями, — он показал руками: — Рай… Иерусалим. Деревни так называются.
— Врёшь, — буркнул Раде.
— Честное слово.
— А ты откуда, Дим? — поинтересовался Колька.
— Из Костромской области…
— Пошли, — я обнажил клинки, первым шагая в темноту. Это было моё право и моя обязанность.
Я вполне доверял слуху, да и в темноте видел неплохо. Но сейчас тьма, окружавшая меня, была совершенно полной, как… как не знаю что. И не слышалось звуков — никаких, кроме осторожных шагов ребят за моей спиной. Меня почему-то преследовало видение трещины в полу — широкой, бездонной и незаметной. Вот странность, идиотизм, дичь — я по-прежнему боюсь высоты. И пауков.
Чёрт, а что если тут живут пауки?! Огромные пауки, и я сейчас врежусь лицом в паутину?! Как в пещере Шелоб, про которую рассказывал Кристо?!
Мысль была страшной, но додумать её я не успел. В следующий миг мне почудилось, что я оказался внутри огромного барабана.
Грохот послышался… нет, не со всех сторон. Мы были внутри  этого грохота, он давил и взрывал артерии изнутри. Кажется, я что-то кричал, но своего голоса не слышал.
Не знаю, когда это прекратилось. Я лежал на каменном полу, всхлипывающе дыша. Было тихо, только кто-то стонал и ругался. А главное — мы находились в ярком, резко очерченном круге электрического света, падавшего откуда-то сверху и наискось. Мы вскинули головы, но свет рубил прямо в глаза, заставляя жмуриться и отворачиваться. А потом — потом зазвучал голос. Он был насмешливый, уверенный. И он говорил по-русски!
— Добро пожаловать! — отзвуки загремели, и я понял, что, во-первых, пространство вокруг нас большое, а во-вторых, говорящий использует усилители. — Любопытство, ах, любопытство… На какие глупости ты их толкаешь! И добро бы одного, двух… так нет — постоянно, постоянно… Раз, два… о, десять. Видели больше, но бывало и меньше.
— Ты кто?! — крикнул Игорь, вертясь на месте.
— А какая тебе разница? — удивился голос. — Ты же всё равно труп… Мальчики! Можете начинать! К вам пришла еда и развлечение!
Свет погас. В окружавшей нас вновь кромешной тьме послышались странные, непонятные звуки, множившиеся, откликавшиеся эхом, скрещивавшиеся и сплетавшиеся в общий вкрадчиво-жуткий фон.
— В круг, — приказал я, — на мой голос, скорее, все!
И ощутил, как меня касаются плечи и спины.
— Негры, — сказал Видов возле меня. — Тут тьма негров.
Вспыхнувший на этот раз свет шёл на нижнем уровне, но зато освещал всё. Мы находились в самом центре огромной пещеры, верх которой тонул в темноте. Видимая часть стены была замощена черепами — один к одному, они смотрели на нас излучавшими тьму глазницами. Но самым насущным было не это.
А то, что Видов оказался прав. Вокруг нас стояли негры. Они стояли сплошным кольцом.
И их было не меньше трёх сотен.
Они заполняли всю пещеру.
Передний ряд стоял, плотно сдвинув щиты и выставив широкие лезвия ассегаев.
Равнодушные маски смотрели на нас в упор.
— Убейте их, мальчики! — с дурацкой жизнерадостностью, сорвавшись вдруг на визг, проорал тот же голос и добавил ещё что-то на языке негров. Мы сбились в кучу теснее, выставив клинки во все стороны. Я слышал, как тяжело дышать ребята… — А Короля Поединков берите живым! Живым берите! Ему отрубим руки и, пожалуй, отпустим!
— Хочешь сдаться, Олег? — шепнул Игорь. Я хмыкнул, хотя про себя облился холодным потом. С них станется — задавят толпой и… Нет уж, лучше смерть!.. Ха, но этот голосистый ублюдок меня знает — это вряд ли негр…
— С общефилософской точки зрения похоже, что нам конец, — спокойно сказал Йенс.
— Мне удариться в истерику и просить прощенья за то, что я вас вовлёк в это? — уточнил я.
— Не стоит, — покачал головой немец.
— Прости, Ясо, я в октябре стащил у тебя из вещмешка последний кусок леваша, — послышался голос Димки.
— Так это ты?! А я думал — крыса… хотя всё равно, так и есть, — отвечал грек.
— Прости меня, Раде, — всхлипнул Колька, — я давно мечтаю тебя поцеловать, но боюсь признаться… давай сейчас, а?!
— Олег, попроси негров подождать, я отрежу этому придурку голову, — попросил Раде.
Ребята всё ещё шутили. Не думаю, что они не понимали того, что нас ждёт. Но просто стоять и ждать смерти было страшно.
— Паршиво, — прошептал Йенс так, чтобы слышал только я. — Чувствуешь себя жучком, которого сейчас наколют на булавку… Свалить бы хоть одного…
— Подожди-ка, Олег, — Олег Крыгин протиснулся мимо меня. Я поймал боковым зрением его улыбку… и она была странная. Он чуть вышел вперёд из общего круга и, повернувшись вполоборота, сказал — всем сказал, не мне одному: — Ладно. Вы только живите, ребята. Вы только живите, вот и всё… РОСЬ!!! 
Он прыгнул вперёд.
Ассегаи остановили его, и я увидел, как из спины Олега выскочили с треском три широких, залитых кровью лезвия. Но полностью затормозить бросок негры не смогли — и Олег, падая на их щиты, пробил в кольце брешь.
Я услышал, как Игорь запел:
— Торопится время, бежит, как песок…
А потом я перестал слышать, видеть и воспринимать мир вообще. Остался только багровый вихрь, подхвативший меня…

Жаль, мало на свете свободных зверей.
Становятся волки покорней людей.
Ошейник на шею, убогую кость
В те зубы, где воет природная злость…
А ловчие сети калечат волчат,
Их суки ручные вскормят средь щенят.
И будет хозяин под стук тумаков
Смеяться, что нет уже гордых волков!
Пусть лают собаки, таков их удел.
Восстаньте волками, кто весел и смел!
Кто верит в удачу и лютую смерть,
Кому бы хотелось в бою умереть!
Учите щенят, есть немало волков
Средь них, не запятнанных скверной оков.
Вдохнут они волю и примут наш вой,
Как клич, как девиз на охоту и в бой!..
Собачьи идеи в собачьих богах!
Ошейник на шею — их слабость и страх!
Но вольные звери не знают преград,
Поймут волкодава тупой маскарад!
Поймут и оскалят кинжалы-клыки!
Пощады не будем всем вам, горе-стрелки!
И вольные ветры завоют в лесах,
И знамя для волка — свобода, не страх!

Алексей Симонов

…Негр… Нет, это голова — без маски, лежит в луже крови с оскаленными подпиленными зубами… Так, а это что?.. Ещё один негр? Да, вернее — нет, это его половинка… а вот ещё одна, но от другого, и его разрубили не сверху вниз, а пополам по поясу… мотки кишок… А кровищи-то вокруг сколько!
Во рту был вкус металла. Я даже не очень понимал, стою или лежу… Кажется, всё-таки стою… А в чём то у меня руки… в чём это я вообще?.. А, да, это тоже кровь, и оба клинка, намертво засевшие в руках, в крови, и кровь сползает по ним не каплями, а сгустками…
Я огляделся.
Свет горел по-прежнему. Негры лежали вокруг. По отдельности. Грудами. Частями. И просто трупами. Среди расколотых щитов и масок, среди раздробленного и просто брошенного оружия. Я увидел тех, кто стоит на ногах, но это были не негры, а мои ребята. Я считал их и не мог сосчитать, потому что забыл цифры. А ещё не понимал, почему они так на меня смотрят. Их надо было окликнуть, но мне пришлось делать усилие, чтобы начать говорить:
— Все живы?
— Олег… — начал Ромка, но я скривился:
— Я знаю… остальные… все?..
Я и сам видел уже, что все живы, хотя они, как и я, с ног до головы были в крови.
— Негры? — у меня наконец восстановился нормальный голос. И Йенс, не спуская с меня глаз, тихо сказал:
— Последних ты убил у выхода. Там, где стоишь, Олег.
Я машинально оглянулся. За моей спиной в самом деле был выход из пещеры.
— Где этот! — торможение отхлынуло, я стал прежним. — Этот, который говорил… Раде, назад!!!
Я увидел всё сразу.
Лепившуюся к стене лестницу, уводящую на кольцевой балкон под потолком пещеры.
И — грузную, невысокую фигуру на верхних ступенях лестницы… с пистолетом в руке.
— Колька, убей его! — крикнул я, выхватывая наган. — Колька, убей!.. Автомат!..
Выстрел.
Раде упал, придерживаясь рукой за перила. В следующую секунду я — не знаю, как! — оказался на балконе за спиной этого, с пистолетом. Прямо возле динамика, закреплённого в перилах, одного из многих. Стоящий с пистолетом обернулся, и я увидел, что араб — испуганные маленькие глазки, какой-то комбинезон… Я выстрелил, он покачнулся, но, удержавшись рукой за ограждение, выстрелил в ответ. Меня ударило в левое плечо, толкнув назад… я выстрелил второй раз и увидел на этот раз, как пуля отлетела от комбинезона.
Выстрелить в меня ещё раз он не успел — тяжёлый удар калашниковской пули в правый бок швырнул араба на стену. Я бросился вперёд, перепрыгнул через слабо копошащееся тело. Раде внизу шевелился… Я, перелетая через ступеньки, ринулся вниз… Ясо успел первым, подхватил македонца… Я упал рядом на колени.
— Чёрт, как больно… — Раде отнял руку от бока. — Пистолет, вот так штука… — его красивое лицо исказилось, и я вдруг понял, что македонец умирает. — Князь, я что-то не вижу тебя, тут очень темно… свет!.. Включите… свет… Зорка!.. Позовите Зорку… я… я не хочу так… Как неудачно… — он перешёл на македонский, а мы стояли и сидели вокруг него. И ничего не могли сделать. Потом он нашарил мою руку и ясно сказал, улыбнувшись: — Я счастлив, что был с тобой до конца, князь.
Горлом у него хлынула кровь. Раде несколько раз дёрнулся — и его не стало.
Игорь принёс Олега и положил рядом. Глядя на меня, тихо сказал:
— Вот и ещё одного нашего не стало… Теперь только ты, я, да Сергей на корабле. Из всех наших парней, Олег. Из всех.
— Где эта паскуда?! — прохрипел Ясо, вскакивая на ноги. В его руках алыми отблесками вспыхнули кинжалы.
С площадки упала вниз, тяжело ударилась и раскололась, как спелый арбуз, голова с налитыми ужасом глазами. Мы посмотрели вверх. По лестнице тяжело спускался Йенс (и когда успел туда взлететь?!) с окровавленным топором в руке.
— Почти уполз, — сказал немец. — Хотя бок ты ему прострелил, Коль… Олег, там проход, про которые ты рассказывал, только он не работает.
— Филиал Города Света… — я поднялся. — Коль, спасибо, ты мне жизнь спас… Я и не думал, что у него комбинезон пуленепробиваемый…
— Ребята, неужели мы три сотни положили? — неверяще оглядывался Ромка, зажимая грудь справа, где куртка висела лохмотьями, набухшими кровью.
— «Мы », — хмыкнул Колька. Подумал и согласился: — Ну, сотни две наши. А остальные… — и он покосился на меня. — Только фарш летел…
— Олег, ты ранен, — Йенс подошёл ко мне. — Пуля в плече, ты не чувствуешь? Пошли, я выну… — мы отошли к лестнице, я сел, тихо попросил:
— Пальцы мне разожми, я клинки не могу выпустить…
— Сейчас… — Йенс усмехнулся. — А ты знаешь, что ты в крылатого пса умеешь превращаться? Все видели, но молчат, потому что не верят… Как ты на балюстраду махнул…
— А ты? — по какому-то наитию спросил я. Немец, надрезая мне плечо, кивнул обыденно:
— И я тоже.
— Я за собой первый раз это на Кавказе заметил, почти четыре года назад, — признался я. — Только тогда не понял, что к чему, а уж в Америке Юджин мне сказал, что видел, как я… с-с-са-а!..
— Всё, — Йенс бросил окровавленный кусочек на пол пещеры. — Ну что, будем шить. Негры, я думаю, сюда явятся не скоро.
— Это точно, — согласился я, откидываясь затылком на ступеньку. — Йенс. А как я скажу, что… Ленке и Зорке, что… я же ни разу этого никому не говорил, Йенс… всегда на глазах…
— Придётся сказать, — ответил немец, вдевая в иголку самодельную нить из кривобокой маленькой склянки с кустарным спиртом. — Но это ещё не скоро. Мы все можем просто не дойти. Так что не беспокойся особо.

* * *

Мы вынесли ребят туда, где не было дождевых струй и сырых, шепчущих джунглей. Я не знаю, как нам это удалось. Я вообще не знаю, как мы выбрались обратно. Знаю, что было утро, и земля под палашом поскрипывала камешками и упругими корешками.
— Он мог вернуться, — сказал я Йенсу, когда мы закончили копать. — Ему предлагали. Ему и Ленке. Понимаешь, он мог вернуться. А вместо этого…
— Кладём их? — спросил Игорь.
— Да, — я поднялся с камней — с тех самых, на которых мы недавно сушили свою одежду, возле которых, дурачась, боролись в тёплой траве. — Кладём. Тайне барабанов Пацифиды конец. Всё очень тупо.

Возле города Кабула —
В рог труби, штыком вперёд! —
Захлебнулся, утонул он,
Не прошёл он этот брод,
Брод, брод, брод вблизи Кабула.
Ночью вброд через Кабул-реку!
В эту ночь с рекой бурлившей эскадрон
боролся плывший
Темной ночью вброд через Кабул-реку.

В городе развалин груды —
В рог труби, штыком вперёд! —
Друг тонул, и не забуду
Мокрое лицо и рот!
Брод, брод, брод вблизи Кабула,
Ночью вброд через Кабул-реку!
Примечай, вступая в воду, — вехи есть
для перехода
Темной ночью вброд через Кабул-реку.

Солнечен Кабул и пылен —
В рог труби, штыком вперёд! —
Мы же вместе, рядом плыли,
Мог прийти и мой черед…
Брод, брод, брод вблизи Кабула,
Ночью вброд через Кабул-реку!
Там теченье волны гонит, слышишь — бьются
наши кони?
Темной ночью вброд через Кабул-реку…

Взять Кабул должны мы были —
В рог труби, штыком вперёд! —
Прочь отсюда, где сгубили
Мы друзей, где этот брод,
Брод, брод, брод вблизи Кабула.
Ночью вброд через Кабул-реку!
Удалось ли обсушиться, не хотите ль
возвратиться
Темной ночью вброд через Кабул-реку?

Провались она хоть в ад —
В рог труби, штыком вперёд! —
Ведь остался б жив солдат,
Не войди он в этот брод,
Брод, брод, брод вблизи Кабула.
Ночью вброд через Кабул-реку!
Бог простит грехи их в мире… Башмаки у них,
как гири,
Темной ночью вброд через Кабул-реку…

Поверни от стен Кабула —
В рог труби, штыком вперёд! —
Половина утонула
Эскадрона, там, где брод,
Брод, брод, брод вблизи Кабула
Ночью вброд через Кабул-реку!
Пусть в реке утихли воды, не зовём уже
к походу
Темной ночью вброд через Кабул-реку

Дж. Р.Киплинг

…В середине июня, продравшись через полосу прибрежных мангров, мы вышли к побережью Пацифиды на западе, пройдя континент насквозь.
Ещё двое суток у нас ушло, чтобы добраться до места, где нас ждал «Большой Секрет».

* * *

В конце июня мы отплыли на северо-запад, к побережью Азии.

РАССКАЗ 22 
Будет ласковый дождь 

Слишком долго бродил я где-то,
Где был нужен, хотя не мил…
А.Дольский

* * *

С высоких хмурых скал, увенчанных лесом, казавшимся чёрным без солнечного света, стекали струи тумана. В нескольких местах у подножья скал вода плавно и угрожающе ходила водоворотами. Где-то ревел поток водопада.
— Жутко, — призналась Танюшка. — Смотри, как мрачно… Ты здесь был тогда?
— Южнее, — ответил я. И согласился: — Да, жутковато… Ну и скалы!
— Это хребет Джугджур, — вспомнила Танюшка. И вдруг вскинулась: — Олег, смотри!
— Чёрт! — я окаменел.
Из скал на наш корабль смотрел высеченный фас мальчишеского лица. Неизвестно, кто и когда приложил к этому руку, но что рельеф очень старый — это было видно сразу. Время, ветер, волны настолько выбили его, что точно разглядеть черты было уже невозможно. Выше лица бесконечно катилась по камню свастика — почти такая же, как на моём палаше.
— Держи на лицо! — прокричала из «вороньего гнезда» Лидка. — На лицо держи, Джерри!
Отрывисто захлопал на повороте парус. «Большой Секрет» тяжело рассёк воду и побежал к берегу, а через несколько секунд в скалах открылся проход…
…Бухта имела форму капли — расширялась от горла в стороны. Берега окаймляла полоса галечного пляжа, дальше начинался лес. А слева от прохода на этом пляже, достаточно высоко, чтобы не достал прилив или ворвавшаяся штормовая волна, серо-жёлтой полосой светлела на гальке длинная двускатная палатка.
Мы все застыли. Не от испуга, скорей от неожиданности и удивления — дикие места вокруг не располагали к ожиданию встречи, хотя, если подумать, ничего странного не было в том, что кто-то разбил здесь свой лагерь. Но уже через несколько секунд нам стало ясно, что в бухте уже давно никого не было.
Очень  давно.
— Правь к берегу! — крикнул я Джерри, примериваясь, как ловчей прыгнуть в воду…
…Галька сухо скрипела под моими ногами. Меня почему-то сводило напряжение, я ловил себя на том, что пальцы сами крадутся к рукояти палаша, и я несколько раз оглядывался на шаги ребят за спиной, как на чужие.
Место не то чтобы пугало. Страшного тут ничего не было. Но оно… да, оно отталкивало .
Чем ближе мы подходили к палатке, тем ясней становилось, что это — не для людей. Между нижним её краем и галькой была широкая щель. Верх в нескольких местах лопнул, кожа не расходилась только потому, что оказалась хорошо выделана. Узлы, затягивающие вход, превратила в цельные комья морская соль, насквозь пропитавшая их.
— Корабельная палатка, — сказал Джерри, доставая охотничий нож. Посмотрел на меня. Я кивнул. Австралиец начал пилить ремни, пыхтя и тихо чертыхаясь, потом отшагнул. — Это сталь, Олег. Легче сбоку прорезать.
— Легче снизу пролезть, — сказал Игорь чуть насмешливо, ныряя под низ — только сапоги мелькнули.
Назад он выскользнул почти сразу. Рот Басса был приоткрыт, глаза выпучены. Несколько секунд он вообще ничего не говорил, но потом клацнул зубами и сказал потрясённо:
— Там драккар Тиля. Ван дер Бока.

* * *

Чёрный драккар с акульей мордой был не брошен, а аккуратно прибран — поставлен на катки, подпёрт с бортов сваями, мачта, вёсла и правило сняты и уложены на палубу под скамьи. Акулья голова тоже лежала на палубе, и всё это сверху дополнительно было затянуто промасленной штормовой кожей, которую мы сняли.
— Тут никого не было уже несколько лет, — определил Анри. — Они не убежали, а ушли. И им, похоже, ничего не грозило…
— Скорей всего, он проплыл тем же путём, что и мы — через Амазонский пролив, — вставил Колька. — Иначе в Америке мы бы про него услышали.
— А потом? — спросил через плечо Анри. Колька качнул головой:
— А потом, что потом? Пошёл со своими в Сибирь. Сейчас, может быть, где-нибудь на Урале.
— Чушь, — ответил Анри. — Он никогда бы не бросил драккар. Поплыл бы или побережьем, или, если правда торопился, в Европу, северными морями — как угодно, но драккар не бросил бы, я точно говорю.
— Он что, с тобой советовался? — сердито спросил Колька.
— Не спорьте, — тихо, но отчётливо сказал Йенс. Он стоял около оружейного ящика на носу, придерживая откинутую крышку коленом. — Это не важно. Куда важней вот что.
Толчком колена он отбросил крышку совсем (ремённые пересохшие петли сломались, как пластмассовые). Мы повернулись на стук.
В ящике лежало оружие. Много. Он был полон доверху.
Запасного оружия просто не могло быть столько .

Ни шатров на судах, ни ночлега в домах.
Супостат за дверьми стережёт;
Спать на ратном щите, меч булатный в руках,
А шатром — голубой небосвод.

Как взыграет гроза, подыми паруса:
Под грозою душе веселей.
Пусть гремит, пусть ревёт; трус — кто парус собьёт!
Чем быть трусом, погибни скорей.

Ты купца, на пути повстречав, защити;
Но возьми с него должную дань.
Ты владыка морей, он же прибыли раб:
Благороднейший промысел — брань…

Но вот викинг плывёт: нападай и рубись;
Под щитами потеха бойцам;
Кто отступит на шаг, то не наш: вот закон;
Поступай, как ты ведаешь сам.

Рана — прибыль твоя: на груди, на челе
То прямая украса мужам:
Ты чрез сутки, не прежде, её повяжи,
Если хочешь собратом быть нам.

Берт Хокансон

— Шпага Тиля, — Игорь, перевернув ножны, рывком вытряхнул из них длинный синеватый клинок. Я кивнул — я тоже её помнил — и встретился глазами с растерянным взглядом своего старого друга. — Ничего не понимаю, — тихо сказал он. — Они сложили всё оружие в ящик, Олег. Смазали, сложили и… и просто ушли… Но так же не бывает!
Я снова кивнул. А про себя вспомнил башню… и груду клинков на полу… и мои мысли о том, откуда мог взяться этот склад… Конечно, там оружие не было сложено так аккуратно, как тут, но всё-таки похоже.
— Ты такого раньше не видел? — спросил я Йенса. Тот покачал головой:
— Не видел… Слышал несколько раз, — неожиданно добавил он, — что вроде бывает такое: отряд пропал, оружие брошено или вот так… заскладировано. Но сам не видел, говорю тебе.
— Загадка… — пробормотал я, не скрывая изумления. — Чёрт побери, опять загадка… Ребята! — я повысил голос. — Расходимся попарно, надо обшарить всё вокруг — может быть, найдутся какие-то следы!

* * *

…Мангровые корни смыкались надо мной и вокруг меня сплошной клеткой. Солнечный свет гас и, когда исчез последний лучик, влажные гибкие хлысты начали охватывать мои руки и ноги, растягивая их в стороны, а один корень захлестнул шею и плавно, неотвратимо стянулся…
… — Олег, проснись, Олег, ты что?!
Я со стоном открыл глаза и сел. Пот лил с меня ручьями, я никак не мог успокоить дыхание. Танюшка гладила меня по плечам и спине.
— Пацифида… — простонал я, падая обратно на палубу, на расстеленный плащ. Танюшка несколько раз поцеловала меня в губы, потом прилегла на грудь. — Тань, я мокрый.
— Ничего, это даже приятно… А если бы ты знал, что мне  снилось в те десять месяцев!
— Кое для кого эти сны обернулись явью. Ленка до сих пор со мной разговаривает через силу, а Зорка вообще в мою сторону не смотрит…
— Не выдумывай, они со всеми так.
Я вздохнул и, осторожно отстранив Танюшку, встал, подошёл к борту. Около костра виднелся Джерри, я окликнул его:
— Сергей вернулся?
— Да, он уже спать лёг, — через плечо сказал Джерри. — Ничего не нашёл.
Я оперся на борт и задумался. За весь день никто — и даже, как выяснилось, сильно припозднившиеся Сергей с Ленкой — не нашёл никаких следов Тиля. Я решил перестать думать об этой проблеме вообще — тем более, что это и не проблема, а, скорей, загадка, одна из многих.
Более насущной проблемой был вопрос о том, что делать дальше — а именно его предстояло решать, и поскорей. У меня — да и у всех остальных — не было опыта плавания в приполярных районах, и я боялся рискнуть плыть через северные моря. Можно было бросить «Большой Секрет», как это почему-то сделал со своим драккаром Тиль, и идти через Сибирь примерно тем путём, который я проделал, возвращаясь из плена… но бросать когг никому не хотелось, а мне — меньше всех. Третий путь вёл в обход Азии и Африки, но в этом случае он занимал почти год. Хотя… с другой стороны, в тех-то местах мы как раз ещё не были…
Странно, подумал я, поворачиваясь к борту спиной. Странно, странно, странно… Почему меня тянет на берег? Я прошёлся по сопкам, разыскивая всё те же следы Тиля, но у меня такое ощущение, что я чего-то или не заметил, или пропустил…
… — Ты куда? — уже сонно спросила Танюшка.
— Спи, я скоро, — отозвался я. — На берегу побуду.
— А-а… — она, кажется, так и не проснулась толком.
Я спустился к костру. Джерри посмотрел на меня вопросительно.
— Пройдусь тут недалеко, — объяснил я, глядя в ту сторону, где над океаном уже начала разгораться заря. Джерри кивнул, свистнул и негромко, но отчётливо сказал:
— Анри, не колыхайся, это князь на прогулку вышел.
Анри, очевидно, сидел где-то в кустах или на дереве. Я пошёл вдоль берега, но за первым же мысом свернул в лес.
Странно. Почему? Куда меня вообще несёт? Я остановился, разбираясь в себе. Первое — причин куда-то тащиться у меня не было начисто. Так с чего это я так энергично засобирался и «улетел»?
Лес стоял передо мной сплошной тёмной стеной. Метров на двести правее виднелся более тёмный участок — кажется, распадок или овраг. В глубине его тёплой шапкой шевелился туман — белёсый, странный… нет… да, странный, но не тот  туман, который бурыми лепёшками тут и там пятнает этот мир, скрывая собой человеческую слабость, страх, боль…
Просто странный туман.
«А почему странный? — думал я на ходу, вышагивая в сторону этого тумана. — Стоп! Куда я опять?!»
Я остановился у самой кромки тумана. Там не было звуков, не было движения, кроме шевеления самих туманных пластов.
Я оглянулся. Отблески костра плясали вдали на ветвях пихт.
И я сделал первый шаг…
…Под ногами чавкало, тут и там клонились в стороны камыши. Светало, и мне казалось, что распадок резко расширяется, и я нахожусь уже на какой-то болотистой равнине. Туман висел сплошняком со всех сторон — не то чтобы непроницаемый, но что происходит за  его пределами — видно не было совершенно.
Я шёл неспешно, а самое главное — во мне совершенно не было беспокойства, только ощущение того, что надо  идти. Шаг, шаг, ещё шаг… Болото не болото, но сыро… а ещё — такое ощущение, что впереди ждёт что-то важное и нужное. Только странно — откуда тут такая равнина, в дальневосточной тайге нет таких равнин вообще…
Я не заметил, когда болотистая почва под моими ногами сменилась чем-то твёрдым. Вокруг по-прежнему плавал туман, но я обратил внимание, что больше нет кустов, не шуршит по сапогам трава — и только после этого внимательно посмотрел под ноги.
Там был асфальт. Самый обычный, чуть выбитый асфальт, из которого тут и там торчала разноцветная щебёнка. Я ходил по такому четырнадцать лет — много лет назад.
И отвык от его вида.
— Фокусы, — сказал я тихо, и мой голос утонул в тумане. Я присел на колено и потрогал асфальт. Он был прохладный, шершавый и влажный. Он был настоящий, и под пальцы мне попалось стекло, о которое я чуть не порезался. — Фокусы, — повторил я, распрямляясь.
Я научился — давным-давно научился! — настороженно, но в то же время спокойно относиться к непонятным и неожиданным вещам. Если есть асфальт — значит, есть асфальт, и мы по нему пойдём. Куда? А вот там и увидим. В конце-то концов, не зря же меня сюда притащило?
Туман вроде бы стал даже плотней. Но за его колеблющимися стенами мне чудились какие-то конструкции. Не деревья, нет. Что-то очень знакомое, но забытое. Такое же, как асфальт под моими сапогами.
Я свернул влево. И через пять шагов споткнулся о бордюр тротуара, а передо мною выросла стена панельного многоэтажного дома. Туман влагой оседал на стекле окна над моей головой.
Сквозь зубы втянув сырой воздух, я сделал ещё шаг и дотронулся до стены. Повёл по ней рукой, и так, чертя пальцами по краске, пошёл дальше. На углу висел номер — чёрные угловатые цифры на белом:

44 

Тут же была табличка, но просто белая, без названия.
Я пошёл дальше. Задел рукоятью палаша об угол, рассеянно посмотрел на оружие, подумал и свернул за угол.
Это был парк. Слева и справа тянулась чугунная кованая ограда — витки металла сплетались в растительное кружево. Листва на деревьях казалась серой, за нею видны были тоже какие-то дома. Справа я увидел качели и скамейки. Качели почему-то раскачивались — бесшумно и плавно. Рядом со скамейкой лежал мяч: малиновый с синей полосой, надвое разделённой белой.
У меня был такой.

Ночь
И тишина,
Данная навек.
Дождь, а может быть,
Падает снег…
Всё равно, бесконечной надеждой согрет,
Я ищу
Этот город,
которого нет!
Там
Легко найти
Страннику приют.
Там наверняка
Помнят и ждут…
Много лет, то теряя, то путая след,
Я ищу
Этот город,
которого нет!
Кто
Ответит мне,
Что судьбой дано?
Нам об этом знать
Не суждено…
Может быть, за порогом потраченных лет,
Я найду
Этот город — которого нет!
Там для меня
горит очаг —
Как вечный знак
Забытых истин!
Мне до него
последний шаг —
И этот шаг
Длиннее жизни…

Игорь Корнелюк

Странно. Какое-то спокойствие опустилось на меня, словно плащ, и я неспешно шёл дальше по асфальтированной дорожке, пока вновь не оказался на развилке и, бросив взгляд вправо, неожиданно увидел, что эта улица чиста от тумана. Шагах в тридцати от меня была открытая дверь, дальше — стеклянная витрина, расписанная почему-то снежинками. Наискось через неё шла надпись:

К А Ф Е 

Без названия, просто кафе. По-русски, я это понял уже после того, как прочитал надпись. Рядом с дверью стояла урна из серого чугуна, знакомая, вазой. Я подошёл, заглянул — она была пуста, только на самом дне лежала монетка — пять копеек.
У меня возникло подозрение, что я сплю. Я сунул руку в урну, достал монету. Да, пять копеек 1981-го года. Я уронил её обратно — медь глухо щёлкнула о чугун.
Вход в кафе был завешен длинными низками пластмассовых колечек, они сухо застучали, когда я их раздвинул, входя внутрь. Снова повеяло чем-то знакомым — то ли «Севером», то ли «Молодёжным» … Слева в глубине — стойка, за ней полки, пустые. Дверь и окошко раздачи на кухне были закрыты, дюжина столов с тонконогими стульями — пуста…
Нет. В дальнем углу, у самого окна, где я всегда любил садиться в кафе, на столе дымились чашки и тарелки.
— Эй, — окликнул я, прислушавшись. Нет, было тихо. Я пожал плечами, подошёл к столику. Из синего стаканчика торчали белые уголки салфеток. В держателе с колечком стояли чашечки с перцем, солью и горчицей. На тарелке лежали четыре куска чёрного хлеба — мягкого даже на вид. В тарелке был бульон с несколькими пельменями, зеленью и вроде бы сметаной, в другой — сочные, поджаренные кусочки шашлыка с жареной картошкой и луком. На блюдечке стояла кружка — именно кружка — с чаем и лежало пирожное. Эклер.
Я сел. Мне не часто последние годы доводилось сидеть на стульях, палаш помешал — я поставил его между ног. Взялся за ложку — алюминиевую, но чистую, новенькую — и с недоверием посмотрел на свои собственные пальцы, держащие её. Она была в них чудовищно неуместна.
— Бред, — сказал я тихо. Опустил ложку в бульон. Поболтал ею там.
И начал есть…
…Я заканчивал подбирать остатки картошки, когда в кафе вошёл человек. Я ощутил его приближение за миг до того, как затрещали пластмассовые низки на входе, вскинул голову, не выпуская вилку, но левую руку положив на рукоять даги.
Он вошёл, бесшумно ступая по кафельному полу, быстро и ловко двигаясь, пересёк проём между рядами столов и остановился через стол от меня.
— Хорош поел? — дружелюбно спросил он по-русски.
— Да, спасибо, — кивнул я. И только сейчас сам понял, что еда ничуть не походила на кафешную.
Вошедший рассматривал меня. Я — его. Это был мальчишка — немного старше меня, плечистый, узкобёдрый и длинноногий. На крепкой высокой шее сидела почти скульптурная голова. Лицо с решительным подбородком, высокими скулами и широко посаженными зелёными глазами через верхнюю губу и левую щёку перечёркивал шрам. Рыжие волосы падали на плечи в красивом беспорядке.
Одет мальчишка был со средневековым шиком: на белую рубашку с пышными рукавами — алая туника. На широком чёрном поясе, на перевязях с золотыми бляхами, висели длинный меч со странной рогатой рукоятью и прямой массивный нож. Узкие алые штаны уходили в тонкие сапоги — чёрной кожи, с белыми отворотами под коленом. Но выражение лица у парня вовсе не было заносчивым или высокомерным. Он смотрел, как и говорил: дружелюбно, только чуточку печально.
— Пей чай, я подожду, — он пододвинул стул и сел, широко расставив ноги (меч повис между них рукоятью точно под руку).
Чай тоже был хорош, а эклер — не с масляным, а с заварным кремом… но мне ни то, ни другое толком не лезло в горло. Мальчишка смотрел в окно; справа на шее под отложным воротником я заметил ещё один шрам, звёздчатый — от стрелы остаются такие. Это почему-то успокоило меня. Парень был «из наших». И появилась уверенность, что сейчас я услышу что-то… что-то очень и очень важное.
Может быть — самое важное  за все мои годы здесь.
Я поставил кружку на блюдечко, и мальчишка поднялся, одновременно поворачиваясь ко мне:
— Меня зовут Диад, — сказал он. — Если ты не против — пойдём, поговорим на ходу, Олег.
Я не выдал своего удивления. Просто кивнул.

* * *

Временами мне казалось, что мы не идём, а стоим на месте — и мимо нас движется, как при съёмках старого фильма, лента с нарисованными домами, деревьями… Но в общем-то это было всё равно. Ко мне вернулось странное спокойствие, а Диад молчал, шагал себе и шагал неспешно, словно мы с ним были хорошими друзьями и просто гуляли после уроков по хорошо знакомым улицам.
Но всё-таки я нарушил молчание вопросом:
— Я не сплю?
— Нет, — покачал головой Диад и, остановившись, присел на низкую ограду. — Ну, вот теперь давай поговорим. Только ничего не спрашивай, пока я буду говорить. Всё спросишь потом…

…Это случилось почти две тысячи лет назад. С ещё более давних, вообще незапамятных времён существовал на Земле… ну, Орден такой, что ли. Светлых Магов, Добрых Сил — всё равно, как называть, смысл ясен. В него входили люди разных племён (потом — народов) той расы, которую называют «белой» — самой энергичной и справедливой расы Земли. Члены этого ордена умели очень многое, они жили почти вдесятеро дольше обычных людей, помогали им и всячески способствовали прогрессу, цивилизации, культуре. 
Но вот, как уже было сказано, примерно две тысячи лет назад, маги, умевшие не то чтобы предвидеть, но достаточно точно прогнозировать будущее, с ужасом поняли, что их раса сворачивает на дорогу, которая неизбежно приведёт в тупик. Ещё очень не скоро, но приведёт всю цивилизацию к гибели, и гибель эта придёт не от войны или эпидемии (а именно эти вещи считались тогда самыми большими бедами), а от гипертрофии эгоцентризма и нарастания лености духа — они погубят белую расу, и её остатки станут добычей «тёмных народов», которые, в свою очередь, вновь превратят Землю в арену бесконечных и бессмысленных кровавых войн на уничтожение… 
Это будет ещё очень не скоро даже по их счёту, поняли маги. Но — будет, и избежать этого нельзя. Уже поздно что-то менять. Время было упущено, а над временем были не властны даже они. 
Маги не хотели такого будущего для народов, плотью от плоти которых они были, которые провели по тысячелетним крутым путям, извилистым и кровавым тропам истории. Они стали искать выход. 
И нашли его. 
Не властные над временем, они уже давно овладели пространством — им была известна многомерность мира. Новые и новые пространства открывались знающему человеку сразу за порогом дома. Все они были безлюдны, пусты, не очень нужны человечеству — ему, в те времена немногочисленному, и на одной-единственной Земле было не тесно. Маги же иногда странствовали по тем мирам из любопытства или в поисках отдыха — и неплохо их знали. 
Тогда они приняли решение создать банк. Резерв. Запас жизненной силы, квинтэссенцию расы, которая после неизбежной катастрофы сможет вернуться и очистить Землю для нового начала… или создать это начало в другом пространстве, если последние битвы разрушат матерь-пространство полностью. 
С точки зрения XX века маги были жестокими людьми. Но они были в общем-то и правы, избрав метод «наполнения банка». 
Маги умели снимать копии с людей… Нет, не то. «Копия» — это что-то вторичное, неполноценное даже. Трудно подобрать термин, да это и не важно, суть ясна. Кроме того, они умели легко определить потенциал человека: будущего лидера в политике, искусстве, науке, военном деле, экономике. И они начали перемещать в выбранное пространство двойников — мальчишек и девчонок 10–16 лет, поодиночке и группками (благо, люди талантливые тянутся друг к другу). В этом мире их ждало оружие (хотя кое-что попадало сюда с ними самими; со временем — всё меньше, но всё же…), а главное — проверка. Проверка не только лидерских качеств, но и умения дружить, чести, совести, верности, отваги — всего того, чем обладают подростки и что в значительной степени теряют взрослые. 
Проверка была жестокой. Безмерно. Она беспощадно отсекала не только и без того редкий балласт — неумолимо гибли смелые, сильные, решительные, опытные, допустившие всего одну ошибку. Хоть где-то. Далеко не всегда выживали двойники тех, кто на Земле стал великими людьми — и нередко «блистали» те, чьи «прототипы» так ничем и не прославились. Эта жизнь давала возможность раскрыться полностью. 
В качестве постоянных «оппонентов» двойников сюда же поместили большое количеств негроидов — самой злобной, тупой и жестокой из цветных рас — избавив их от некоторых болезней и прекратив междоусобицы, чтобы их популяция росла. А как контролёров процесса на базу — в Город Света — поместили небольшую популяцию арабов. Этот властолюбивый, жадный, похотливый и гниловатый в душе народец был счастлив такой «властью», а сюрпризов от них можно было не опасаться. К творчеству они не способны… 
Время шло. За год в это пространство попадало до пятнадцати тысяч мальчишек и девчонок. Через год от них оставалась только половина. Через два — пять тысяч. Через три — четыре… К пяти годам — около двух с половиной тысяч. «Оканчивали школу» в среднем две сотни в год, с семи-двенадцатилетним сроком за плечами. 
Не всё и не всегда укладывалось в схемы. Чаще всего неприятности были связаны с тем, что новенькие не могли «оставить за плечами» старые счёты. В этом мире имели место «реплики» многих земных войн — в уменьшенном виде, но факт (однако, например, ни Первая, ни Вторая Мировые войны так и не повторились…) 
А результатом… результатом для тех, кто проходил через все испытания, была Бесконечная Дорога. Вот то самое, что сейчас было со мной. Уход в третий мир, на ещё одну Землю, где тоже царило Безвременье, но иное. Там, среди лесов, в посёлках и на фермах, на кордонах и в полевых лагерях жили сейчас в ожидании Срока около четырёхсот тысяч мальчишек и девчонок, доказавших, что они могут. 
Резерв. Банк. Надежда расы. Надежда Земли… 

…Все большие вещи, наверное, заканчиваются так. Я сидел на оградке, привалившись спиной к каменному столбику. Думал. Молчал. Мне было легко и пусто.
Я дошёл до конца. Диад меня не окликал, не говорил больше со мной — точно так же сидел напротив.
— Ты давно живёшь там? — спросил я. И поправился: — Или ты… этот? Маг?
— Нет, — покачал он головой. — Я из одного бриттского племени, а живу… живу уже почти два тысячелетия.
— Значит… — я помедлил. — …всё?
— Да. Всё, — в голосе Диада были понимание и сочувствие.
— Всё, — повторил я. — Странно… Послушай!!! — я вскинулся. — А мои…
— Успокойся, — кивнул он. — Вы дошли сюда вместе. Ты вернёшься и приведёшь всех своих. Просто говорить удобней с одним, чем с группой.
— А это всё? — я повёл вокруг рукой. — Это что?
— Ничего, — пожал плечами Диад. — Твои воспоминания. Они  это могут… Но еда, — он улыбнулся, — настоящая.
— Да, настоящая… — откликнулся я. — Послушай, Диад… Но вот есть Хаахти, Хаахти Салоранта, он тут… там почти век. Или мой друг Джек Сойер — он тоже очень долго… Почему они не ушли туда ?
Диад сплёл пальцы на колене.
— Потому что не захотели… Такие есть тоже.
Я хотел снова спросить: «Почему?» И не спросил. Вместо этого я задумчиво поинтересовался:
— А тебе не кажется, что это неправильно и… несправедливо? В наше второе лето здесь погиб Север, Игорь Северцев. Чем он был хуже меня? Я могу ещё и ещё называть…
— Я тоже могу, — отозвался Диад. — Одна ошибка… только одна… И расплата за неё; ни при чём тут — «хуже», «лучше»… Жестоко, да? Но не несправедливо…
— Значит, я буду жить, — тихо сказал я. — Мы  будем…
И снова замолчал.
Но я не просто молчал. Странно, но я вспоминал, и эти воспоминания всплывали у меня в мозгу, словно фантастические кадры из какой-то бессистемной, но берущей за душу склейки, пропитанной моей памятью, как проявителем и закрепителем одновременно. Я не «заказывал» этих воспоминаний. Они приходили сами собой… Не получалось вычленить из них ничего конкретного, но то всплывали трупы в первом разорённом неграми селении, которое я увидел… то лицо умирающего на руках Лаури Свена… то металлическая груда оружия на каменном полу… ландскетта, выпадающая из мёртвой ладони Кристины… голова Севера на шесте… смертельный холод голодной зимы, луна в глазах волчьей стаи… скрип стали толлы о кость бедра, моего  бедра… лицо Дейны, лицо моего «хозяина», лицо желтоглазого Жоэ — калейдоскоп, мозаика, вихрь лиц… вытянутая к моему лицу рука Марюса… бредущий к берегу в белой пене прибоя Саня, его улыбка, улыбка на мёртвых губах… волна Атлантики, рёв ветра в вантах… Вадим, поднимающий руку на палубе нашего корабля… смеющийся Сергей, раскинувший руки мне навстречу у своего трона… брызги бледных искр из-под клинка… злое отчаянье схватки… тёплая пыль тропы на Кавказе, её вкус со вкусом крови во рту… солнечный мёд первого нашего с Танькой раза на дне каменной чаши, переполненной весенней зеленью… звериная, ловкая посадка Джека у снежной норы при нашей первой встрече… снежный вихрь из-под её лыж, мчащихся у самых пастей двух амфиционов… клятва под взвихренным небом надвигающейся бури… Равнины Америки, бесконечные ковыли, а в небе — плавающие кресты птиц… Вздымающиеся снежные шапки Кордильер… Огромный баллон дирижабля, медленно поднимающийся из каньона перед окаменевшим Андреем… Кукурузные поля на том острове, где разошлись наши с Вадимом пути, острый блеск клинков тогдашних схваток, отряд Арниса, пробивающийся нам навстречу… Джек, прощающийся со мной… Стеклянные провалы меж стеклянных гор, наш «Большой Секрет», словно вмурованный в воду взвихренного тайфуном моря… Мои ладони на столе, и слёзы Танюшки, и алые пятна на бинтах… Туманы Пацифиды, туманы над берегами, туман над джунглями… страшный дождь, смывающий кожу, смывающий чувства и память… Ладонь над моим лицом… выскакивающие из спины Олега ассегаи… выстрел из пистолета, пуля в плече…
Что ещё?!
Я потрогал ладонью бронзовую оковку ножен палаша. Вновь сгустился туман. Диад ждал, спокойно и терпеливо.
Я провёл здесь целых семь лет. Почти столько же… ну, немногим меньше, чем прожил там . И — если честно признаться! — намного насыщенней. Это была страшная жизнь. Это была красивая и бешеная жизнь. Это была тяжёлая жизнь.
Это была жизнь .
Оказывается, всего лишь ступенька куда-то ещё.
Может ли жизнь быть ступенькой?
А те? А погибшие? Может быть, они и делали ошибки. Но — честное слово! — они были хорошими людьми. Многие из них — наверняка уж…
Всё-таки — жаль .
Я улыбнулся и прочёл:
— И никто — и никто не вспомянет войну.
Пережито — забыто. Ворошить ни к чему… Ну что же, Диад… Я рад, что всё кончилось. Я пойду за своими. Хорошо?

Шагал я пешком
И крался ползком,
Нащупывал носом путь.
А встретился лес —
На дерево влез —
Вокруг с высоты взглянуть.

Свой собственный след
За несколько лет
Я вмиг оттоль рассмотрел!
И понял, каких,
Беспутен и лих,
Успел накрутить петель!

А что впереди?
Неисповедим
Всевышний разум Богов!
Под солнцем искрясь
Гора вознеслась
В короне белых снегов!

И понял я: вот
С каких бы высот
Земной увидеть предел!
Я ногти срывал.
Валился со скал.
Я сам, как снег, поседел.

Но всё же достиг!
Взобрался на пик.
Открылся такой простор!
Вблизи и вдали
Все страны земли
Нашёл любопытный взор.

Куда же теперь?..
И снова я вверх
Гляжу, мечтой уязвлён.
Там синь высока.
И в ней облака.
И солнца сизый огонь.

Там Правды престол…
Но Божий орёл
Пронёсся рядом со мной:
«Мой друг, не тянись
В запретную высь.
Коль нету крыл за спиной!

Немногим из вас
Та тропка далась;
Тебе они не чета.
Мой друг, ты и так
Душой не бедняк.
О большем — и не мечтай!

Я спорить не стал.
Я попросту встал,
Не жалуясь и не кляня,
И прыгнул вперёд…
Паденье? Полёт?..
Пусть Небо судит меня.

Игорь Басаргин

— Диад.
Я обернулся. Оказывается, он уже тоже уходил и сейчас смотрел на меня через плечо — немного нетерпеливо, но по-прежнему дружелюбно.
— Чего? — спросил он, как спрашивает друг, которого ты окликнул. И у меня стиснуло горло — я вдруг воочию увидел пологий зелёный откос, нас с Танькой, верхами спускающихся по нему вниз — туда, где из домика под низкой черепичной крышей, у мостика над ручьём, держа за талию рослую красавицу, вышел Диад — они стоят, смотря в нашу сторону, улыбаются и ждут нас, своих друзей, и воздух сладок и густ от запаха поспевших яблок в саду за домом…
— Диад… — я помялся. — Ты не можешь мне сказать… что там  со мной?
— Могу, — пожал плечами Диад так, словно это было полной ерундой, я попросил у него подержать сумку, пока я перешнурую кед. — Смотри.
Он махнул рукой перед собой, словно протирая невидимое стекло. И я увидел — как тогда, там, где существо  показывало мне берег Пурсовки.
…Это было фойе какого-то большого здания — наверное, института, потому что тут оказалось полно молодёжи. Около большой доски объявлений стоял молодой парень, одетый в серую тройку, с чёрной мужской сумкой на бедре, подтянутый и прямой. Я вгляделся — да, это был я. Это было моё лицо, даже почти не изменившееся, хотя и несомненно повзрослевшее… и моя манера держаться — не нынешняя, а тогдашняя . Я разговаривал с двумя молодыми мужчинами в чёрной полувоенной форме, на рукавах рубашек которых были видны повязки с алыми угловатыми свастиками.
Потом картина исчезла.
— Что это? — быстро спросил я. Диад ответил:
— Это ты. Тебе двадцать один год, ты поступил в Тамбовский институт и сейчас разговариваешь с очень хорошими людьми. Дальше тебе будет трудно, но… но интересно.
— А где Танюшка? — не удержался я.
— Она не с тобой, — сказал Диад. — Она пропала зимой 92-го, Олег.

* * *

Открыв последние страницы блокнота Лотара, я довольно долго сидел неподвижно, только поглаживал бумагу пальцем. Со стороны могло бы, наверное, показаться, что я глубоко задумался. На самом деле я скорей не думал вообще ни о чём. Я снова был в беседке над лесным морем, только на этот раз — один, Арагорн не ждал меня там, а я не ожидал увидеть его… Очнувшись, я взялся за ручку, удобней устроил её в пальцах, усмехаясь полузабытому ощущению, и вывел ниже слова «гэхаймэ» — «тайна»:

Говорит Олег Верещагин
1. Противник — всегда жертва, даже если он сильнее или превосходит количеством. Он жертва независимо от того, нападает ли он на вас, или вы атакуете первым.
2. В бою преимущества противника нужно превращать в его недостатки.
3. Бой — это инстинкт, а не наука.
4. В каждом бою есть шанс победить. Он может быть один и едва уловим, но он есть обязательно. Главное — уметь его использовать.
5. Воин ничего не боится. Ни одно явление в жизни не должно вызывать у воина чувства страха. Особенно — смерть.
6. Готовность к атаке для воина так же естественна и постоянна, как умение дышать — о ней просто не думают, используя ежесекундно.
7. Атаковать нужно уметь без подготовки и из любого положения.
8. Результат боя — ни одного врага, могущего стоять на ногах. Прочее — недоработки.
9. Воин должен быть непредсказуем, непонятен и неожиданен для врага.
10. В бою нет времени на то, чтобы понять происходящее вокруг. Воин действует на основе не рассудка, а чувства.
11. Настоящий воин способен вести бой в любой среде. Бой — естественное состояние, всё прочее — промежуточные моменты.
12. Мы — такие, какие мы есть. Боеспособность и физическое совершенство тела — не синонимы. Накачанные мышцы всегда уступят воинскому духу.
13. Умение сражаться подразумевает умение побеждать любого противника, любого цвета кожи, вооружённого любым оружием и обладающего любым набором умений.
14. Если боя нельзя избежать — начинайте его первым.
15. Никогда не позволяйте себя оскорблять. Если это произошло — отвечайте на слова ударом, даже если это будет последний удар в вашей жизни. Честь дороже, а если вы забудете об этом, то однажды лишитесь и того, и другого.
16. Никогда не оскорбляйте незнакомца первым без причины, независимо от того, слаб он или силён. Ни слабость, ни сила сами по себе не предмет для насмешек или конфликта.
17. Никто не знает, чем закончится бой, но помните — ничего не бойтесь. Бояться уже поздно.
18. Либо охотитесь вы — либо охотятся на вас.
19. Никогда ни о чём не просите того, кто вас победил. Умирайте молча.
20. Враги надёжней друзей. Враг может превратиться в друга, друг — только во врага.
21. Можно прожить без друзей — нельзя — без товарищей. Любой из твоих товарищей — твоя часть, вы — единое целое в бою. Если товарищ у тебя за спиной — ни он, ни ты можете не беспокоиться о тыле.
22. Погибнуть, спасая своих — это не возможность. Это честь и долг.
23. Полученное даром — не ценится.
24. Без чести жить легко — умирать тяжело.
25. Почти нет вещей, которые нельзя было бы простить другим. Но есть вещи, которых нельзя простить себе.
26. Сильный человек должен быть справедлив, но не всепрощающ. «Не судите, да не судимы будете» — это то же самое, что «будь добрым, чтобы иметь право быть грязным.»
27. Глупо пытаться стать самым  сильным. Это возможно, но никому не нужно, в первую очередь — тебе самому.
28. Честнее всего быть равным среди равных.
29. Никогда и никого не подчиняй против его воли.
30. Жить сейчас  — значит, украсть у себя потом . Да, потом  может и не быть. А если будет?
31. Сильный часто должен быть жестоким. Но он не имеет права быть злым и подлым…

…Отложив ручку, я не без изумления перечитал написанное. Если честно, я не знал, что здесь — мои мысли на самом деле, а что — читанное или слышанное когда-то, а потом — забытое. Но передо мной лежал настоящий кодекс. Иначе не скажешь.
Я перечитал его снова, уже медленней. И опять взялся за ручку, набрасывая строчки уже без пунктов…

«Не так уж трудно сделать цель из умения махать клинком. Но само по себе оно не очень многого стоит, это я могу сказать совершенно точно, как человек, выигравший множество поединков и заслуживший прозвище их «короля». Конечно, чьё-то тщеславие это вполне удовлетворяло. Да и вообще — этот мир, убивающий нас, очень щедр, и я не шучу. Он каждому позволил стать тем, кем тот хотел стать. Я встречал тех, кто делал себе цель из мирной жизни в долине, где растёт хлеб; из морских походов и пиратских набегов; из путешествий по всему белу свету; из ненависти к неграм; из умения петь песни и ещё десятка дел. Я встречал даже тех, кто ставил своей целью власть над людьми или прямое владение ими.
И всё это было не так уж трудно.
Но всё это не то.
У происходившего со мной — с нами! — должен был быть определённый смысл, больший, чем отборочный тур в «светлое завтра». И, если я ещё не понял, что это за смысл, это не значит, что его нет.

Подняться к небу — вот работа. 
Подняться к небу — вот это смысл.» 

…Я закрыл и убрал блокнот туда же, где лежал в моём вещмешке толстый альбом Олега Крыгина. Подошла Танюшка, присела рядом.
— Ты почему такой грустный весь день? И не сказал, куда дальше собираемся… — она заглянула мне в глаза. — Да что с тобой, Олег?
— Тань, — сказал я, — собери, пожалуйста, всех-всех-всех. Мне надо им сказать кое-что очень важное. Очень, Тань.

* * *

Немного смешно и странно было видеть, как ребята и девчонки идут за мной. Они, прошедшие все огни и воды этого мира, привыкшие бесстрашно смотреть в глаза любому врагу, сейчас походили на детей, которые попали в незнакомую местность и стремятся не отстать от единственного взрослого…
Я улыбнулся им. И подумал вдруг: а почему мне так тошно? Или нет, не тошно… а как-то… как-то странно, словно перед глазами падают листья — жёлтые, алые — и, мешаясь, с дождливой мерзостью, устилают асфальт…
Нет, не перед глазами, а в душе всё это…
…Перед туманной стеной я остановился — неожиданно для себя самого — и сказал, поворачиваясь:
— Подождите здесь. Мне надо поговорить.
Мне вновь стало немного смешно на миг, когда я увидел, как покорно, ни слова не говоря и ничего не спрашивая, они стали рассаживаться на валунах, даже не пытаясь подтянуть снаряжение, например… Словно я был не князем, а богом или пророком типа Моисея, который всё знает, всё может, который говорит с небесами и которого можно лишь слушаться.
— Я сейчас, — повторил я. Подмигнул Танюшке, она неуверенно улыбнулась в ответ…
…а мне вдруг стало очень-очень легко. Печальный листопад прекратился. Светило солнце, и я знал, что сделаю сейчас. Я понял это как-то сразу. Рывком, мгновенно, как включают свет в тёмной комнате.
Я шагнул в туман.

* * *

Диад ждал меня в десятке метров от границы тумана, возле жухлых камышей. Он пожал мне руку, как старому другу, и я искренне ответил на это пожатие.
— Я привёл своих, — сказал я. Диад кивнул:
— Хорошо… Идите, что ты один? Оружие можете оставить, можете с собой взять, как хотите…
— Погоди, — я посмотрел Диаду прямо в глаза. — Я хочу опять спросить тебя кое о чём.
— Конечно, — кивнул Диад.
— Джек тут уже несколько десятков лет. Хаахти — больше. Ты говоришь, что такое бывает — парни и девчонки просто отказываются уходить…
— Я сам первый раз отказался, — кивнул Диад. — Жив был тот, кто не должен был жить.
— Значит… — я помедлил, — значит, можно отказаться, но шанс…
— Шанс никуда не девается, — ответил Диад. — Он остаётся с тобой, как обретённое умение. Хотя бы твоё умение обращаться . В любой момент, когда ты пожелаешь, достаточно просто напрячься — и перед тобой откроется этот туман…
— Вот как… — пробормотал я. И вспомнил Джека, каким он был, когда мы встретили его в первый раз. Он умирал от холода и голода. Но он не ушёл туда . Я не знаю — почему. Но не ушёл. Он еле полз по заснеженным лесам, уже не надеясь на спасение. Но не ушёл.
Не ушёл .
— Но привести с собой ты никого не сможешь, — тихо сказал Диад.
 — Это — только с ними можно. Вот с ними . Оставшись один, ты сможешь прийти лишь сам… или с тем, кто приведёт к своей  Дороге своих  людей.
— Почему ты говоришь мне об этом?
Я увидел, что Диад улыбается — понимающе и грустно.
— Потому что я знаю, чего ты хочешь. Собрать всех-всех хороших людей, которых ты встретил за эти годы. И увести их за собой на Дорогу… Не выйдет, Олег.
— На секунду я подумал об этом, — признался я. — Но вообще я не об этом… Диад, а если… если вот эти  ребята и девчонки, которые сейчас со мной… они  смогут пройти без меня ?
— Да, — кивнул Диад. — Они  смогут пройти и без тебя .
Я облегчённо вздохнул. Сощурился, словно через туман било солнце.
— Ну что ж. тогда я сейчас приведу их. Но сам не пойду. Пока  не пойду. У меня есть дела.
— Подожди, — сказал Диад, видя, что я собираюсь уйти. — Это твоё дело и твоё право. Но что ты собираешься делать, Олег, если не секрет? Если ты хочешь найти Тиля, то он уже полгода, как у нас . Если Лаури — то даже чуть больше.
— Значит, они живы?! — я искренне обрадовался. — Это хорошо… Нет, Диад. Город Света. Я хочу пойти на Город Света. Я соберу людей и выжгу его, как клопиное гнездо. Я знаю, — я прервал его, — знаю, что живущие там — это слуги тех, кто устроил нам селекцию. Но слуги бывают разными. И никто не заставлял эту мразь обзаводиться рабами и держать людей на цепи. Или это тоже в плане твоих магов?
— Нет, — покачал головой Диад. — Но ты, Олег, не будешь первым, кто ходил на Город Света.
— Я знаю… — начал я, но на этот раз уже Диад оборвал меня:
— Ты не знаешь, что его разоряли. Это удавалось дважды Олег. Может быть, ты даже станешь третьим. Но зачем ? Управляющий центр будет отстроен. Без него этот мир не имеет смысла, как это ни печально. Так зачем рисковать своей жизнью… и жизнями тех, кого ты поведёшь за собой? Ты отыграл своё. И ты нужен для дела. Понимаешь? Для дела !
— Подожди, — тихо попросил я. — Ты не понял. Да я и сам не понимал до недавнего времени… Этот мир ошелушил меня. Как семечко, что ли… Я стал настоящим. Смешно, но во мне и правда скрывался Король Поединков. Бесстрашный. Ловкий. Быстрый. Неутомимый… Те, кто открыл эту школу, были правы на все сто — тут отличный отбор, хотя и тяжёлый конкурс… А знаешь, когда я чувствовал себя гаже всего?
— Знаю, — кивнул Диад. — В рабстве.
— Да, — согласился я. — А знаешь, почему?
— Знаю, — повторил Диад. — Унижение.
— Да, — так же повторил себя я. — В нашем мире — там, на моей родной планете… в моём пространстве… там не слишком много обращают внимания на унижение. Там унижают походя тех, кто слабее и терпят унижение от тех, кто сильнее… и это, наверное, один из признаков конца, о котором говорят маги… «Морда цела — и слава богу!» — я засмеялся, и мой смех заглох в тумане, как в одеяле. — Но здесь я вытерпел столько боли, что… Я научился её терпеть. И голод, и жару, и холод, и сырость — и ещё кучу всего, что там , у нас , считается непереносимым… Ну так вот. Я понял, что единственная  на самом деле непереносимая вещь — это и есть унижение, Диад. Я собирался отомстить за то, что меня унизили. Отомстить жестоко, не дума о том, буду ли я жить потом… да это и было не важно, ведь в итоге-то финалом всё равно была смерть. И я хотел, чтобы она выглядела как можно более достойно.
— На груде изрубленных врагов, с выщербленным мечом в руке и улыбкой на губах, — понимающе подтвердил Диад, и его глаза коротко сверкнули. Я кивнул:
— Да, да… Примерно так… Но сейчас всё по-другому. Я не собираюсь мстить за себя. И речь не о красивой смерти. Я не хочу просто жить в тишине и спокойствии, пока там , в этом проклятом… центре управления, Диад, находятся в рабстве десятки мальчишек и девчонок. Которых не убивают, нет. Которых унижают. Я согласен со смертью, с кровью, с мучениями… Но с унижением я не смирюсь. Я выведу из Города Света тех, кого эта мразь называет рабами. А после этого — что ж, после этого я воспользуюсь своим правом.
Диад долго молчал. Потом поднялся на ноги и сказал:
— Я подожду твоих людей там, на улице. И… удачи тебе, Олег. Постарайся не погибнуть.
Я снова пожал ему руку. И не стал провожать взглядом, заторопившись к своим.

* * *

Увидев меня, все встали — сразу, дружно и молча, только Ленка Чередниченко, цепляясь за рукав куртки Сергея, спросила, глядя, как испуганный ребёнок:
— Что… ничего не получилось? Да?
И у всех стали такие глаза… а мои глаза намокли, и я, подав руку Танюшке, весело сказал:
— Да ну, вы чего? Всё нормально! Пошли!
Сразу начался шум, весёлый и какой-то слегка истеричный, как в младших классах школы, когда становится ясно: долгожданная поездка (экскурсия, поход) состоится. Но Танюшка, взяв меня за руку, тихо спросила:
— Правда всё  нормально?
И я соврал — трусливо оттягивая объяснение на минуты — хоть одну, две, но спокойные минуты:
— Да всё, всё, Тань. Всё кончилось. Понимаешь, всё кончилось!
И в сердце у меня повернулся зазубренный бурав, когда Танюшка — без улыбки, вообще без эмоций — вздохнула. Просто вздохнула. Но было в этом вздохе такое, что я отвернулся и от неё и крикнул:
— Всё, пошли, пошли!..
…Когда метёлки камышей приветливо закивали нам, я остановился, делая вид, что перетягиваю ремни сапог. Потом, когда мимо прошли последние, я выпрямился и окликнул:
— Ребята, постойте.
Все обернулись. Сразу. Девятнадцать пар глаз на девятнадцати загорелых лицах. И я начал называть их имена:
— Джерри. Йенс. Радица. Ромка. Видов. Ясо. Клео. Колька. Лида. Игорь. Ингрид. Юджин. Сергей. Лен… и ты, Лен. Зорка. Димка. Анри… — я помедлил и закончил, как отрубил: — Тань.
— Чего это ты? — удивлённо спросил Ясо. И Танюшка ответила:
— Он хочет уйти. Неужели не ясно?
— Ты что, бредишь? — сердито спросила её — не меня! — Ингрид.
— Да нет же, — очень спокойно продолжала Танька. — Посмотрите ему в глаза.
— Точно, — сказал Йенс. — Точно.
— Олег?!. — требовательно спросил Сергей.
— Пойдёте прямо, — сказал я. — Тут рядом город, вас встретит Диад, про которого я рассказывал. Он доведёт…
— Да это ты нас доведёшь! — заорал Анри. — До инфар… — но я тоже повысил голос:
— Тихо! Я пока ещё ваш князь! — я обвёл всех взглядом и уже тише продолжал: — Да, вы пойдёте туда. Это приказ . И вы будете там жить. Там, где не убивают. Там, где не нужно стирать ноги, догоняя врага или уходя от погони. Там, где не нужно класть рядом с постелью — настоящей  постелью! — оружие. Вы будете жить там и ждать меня. Я вернусь. Я вернусь, потому что мне будет куда… и потому что я буду спокоен за вас. Я вернусь.
— Мы идём с… — начал Игорь, но я и его оборвал:
— Не идёте. Я иду в Город Света не умирать. И не хочу, чтобы кто-то из вас погиб, потому что… да потому что вы все заслужили жизнь! — я ткнул в туман за их спинами с такой яростью, что они все невольно обернулись. — Вы заслужили это, каждый по-своему, но — заслужили !
— А ты? — спросил Ромка, гримасничая, и я понял, что он сдерживается, чтобы не заплакать. — А ты не заслужил?
— Нет, — сказал я, и сказал искренне . — Ещё не заслужил. Я вывел вас сюда. Теперь я должен вывести других. Не сюда  — это, как выяснилось, не в моих силах. Оттуда . Но для них и это будет счастьем. И никто из вас со мной не пойдёт.
— Кроме меня, — сказала Танюшка.
— Хорошо, — кивнул я. — Потом тебя убьёт тупая случайная толла, а я зарежусь, потому что не смогу без тебя… Да поймите же, кретины, — я сорвался на крик, — поймите же, я хочу  вернуться и увидеть вас — вас всех ! Уходите! Убирайтесь же! Ну?!?!?!
Я не узнавал своего голоса. В нём было столько бешеной ярости, что они попятились. Все девятнадцать. Сергей спросил жалобно:
— А обратно… когда же ты обратно?..
— Примерно года через два, — сказал я сипло и откашлялся. — Ждите. Не будем прощаться. Всё. Уходите!!!
Несколько секунд они стояли неподвижно, переминаясь с ноги на ногу. За их спиной была спокойная, мирная жизнь… и я почти слышал, как каждый из них мысленно уговаривает себя: ну ведь правда же… я заслужил, я столько пережил… а Олег вернётся, обязательно, он ведь такой… а мы подождём… там …
Потом они начали поворачиваться и уходить. Последним — пятясь — ушёл Сергей.
Танюшка ушла первой. Повернувшись сразу и не оглядываясь.
Когда в тумане скрылся последний, я чуть не побежал следом. Да нет, я побежал… но остановился тут же. Сжал кулаки и. втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, остался на месте.
Ушли. Выполнили мой приказ.
По щекам у меня текли слёзы, но я был один — и некого было стесняться.
Я стоял один в тумане. Как на экране приснившегося мне телевизора.
Всё сбылось.
Я шёл к этому одиночеству семь лет. Путём, на котором похоронил всех своих друзей. Последних — только что. Как только ты начинаешь отвечать за людей — у тебя почти не остаётся друзей.
А в момент, когда ты начинаешь отвечать не только за своих — друзей не остаётся совсем. Остаются героические песни, и общее восхищение, и…
…и одиночество. Серый туман.
Что ж, этим и должно было закончиться.
— Я вернусь. Всё равно, — сказал я сквозь слёзы в туман. — К тебе, Тань. И к вам, ребята, девчонки… А если не вернусь — то вы будете жить. Теперь вы будете жить…
Я повернулся и неспешно пошёл прочь, обратно, размышляя о том, что нужно сделать в первую очередь. «Вы-то со мной, Ваше Величество?» — спросил я и услышал холодноватый голос Арагорна: — «Теперь — навсегда, князь. И это честь для меня.»
А в следующий миг туман выбросил мне навстречу рослую фигуру, и я обнажил палаш…
— Ну ты даёшь. Полгода за вами гонюсь, можно сказать — не успел, — сказал Джек.
Я обалдело смотрел на него — узкое, смуглое от загара лицо, яркие пятна голубых глаз, каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам; над правым — рукоять бастарда, над левым — лук в чехле.
Джек улыбался. А глаза у него были счастливые.
— На Город Света собрался? — уточнил Джек. Я кивнул и снова заплакал. — А их отослал? — я снова кивнул. — Хватит реветь… Представляю, как они обалдели… — задумчиво резюмировал Джек и добавил: — Но думаю, это обалдение уже проходит.
— Как ты сюда попал? — я вытер глаза ладонями. — А, Джек?
— Говорю же — гонюсь полгода, с тех пор, как расстался с Нэдом на побережье Аляски… Ну и что ты собираешься делать сейчас?
— Идти на Город Света, — ответил я.
— Сразу?
— Н-ну…
— Ну а прямо сейчас ? — настаивал Джек, и я вздохнул:
— Не знаю. Передо мной — неизвестность…
— Мне нравится название этой дороги. Пойдём по ней вместе, — серьёзно сказал Джек, а потом добавил: — Только немного подождём, пока нас нагонят.
— Кто? — не понял я.
Джек посмотрел на меня внимательно и, тяжело вздохнув, сожалеюще пробормотал:
— Нет, с этим надо что-то делать… Неужели ты, кретин, в самом деле думал , что они тебя бросят ?
Я обернулся.
Я прислушался.
В отдалении хрустели камыши, слышались возбуждённые голоса, а потом их все перекрыл отчаянный крик Танюшки:
— Оле-е-ег!!! Олег, подожди! Мы с тобой!!!
Я улыбнулся, смаргивая с глаз слёзы. Джек положил мне руку на плечо и слегка сжал его.
И так, вглядываясь в туман, я стал ждать, когда ко мне добегут мои друзья.

Среди связок в горле комом теснится крик,
Но настала пора — и тут уж кричи не кричи…
Лишь потом кто-то долго не сможет забыть,
Как, шатаясь, бойцы о траву вытирали мечи,
И как хлопало крыльями чёрное племя ворон,
Как смеялось небо — а потом прикусило язык.
И дрожала рука у того, кто остался жив,
И внезапно в вечность вдруг превратился миг…
И горел погребальным костром закат,
И волками смотрели звёзды из облаков,
Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,
И как спали вповалку живые, не видя снов…
А жизнь — только слово.
Есть лишь любовь — и есть смерть.
Эй, а кто будет петь, если все будут спать?!
Смерть стоит того, чтобы жить,
А любовь стоит того, чтобы ждать…

Виктор Цой

Домой надо возвращаться только на рассвете. 
Или приносить рассвет с собой. 
Автор 

К О Н Е Ц